бог за плечом

      С самого детства черная тень за его спиной стала чем-то неотъемлемым. Арахабаки следовал за ним неотрывно, иногда ворчал что-то своим хриплым голосом, иногда подсказывал, куда бить, а иногда ехидничал — все зависело от его настроения. Как бы Чуя ни возился с зеркалами, а разглядеть бога за своим плечом у него не получалось. Единственное, что он иногда замечал — кровавые красные точки вместо глаз и черный силуэт, что был ростом с него. Арахабаки рос вместе с Накахарой, вместе с ним получал ранения и травмы, эмоции они тоже зачастую делили на двоих, но если что-то испытывал бог, то это чувство захлестывало огромной волной, накрывало с головой, заставляя барахтаться и захлебываться в нем. Ширасе и Юан были единственными, кому Чуя рассказал о своем боге за плечом, и Арахабаки в этот момент ехидно хихикал, когда смотрел на то, как округляются глаза детишек.       Бог щедро платил за предоставление ему «жилища» — Накахара был единственным одаренным в Козерогах и самым сильным эспером в этих трущобах. Арахабаки наградил его этой силой, надел корону ему на голову, но за это забирал его годы жизни и спокойный сон — не было такой ночи, когда Чуя не просыпался от очередного кошмара. А еще этот монстр любил рассказывать об «особой способности», которая сделала бы Накахару еще сильнее. Он называл это Порчей, и даже само название не вселяло в Чую уверенности в том, что это не прикончит его. Арахабаки полюбил в середине боя заставлять мальчика вытягивать руки вперед, а затем как бы накладываться на них черным силуэтом, усиляя способность. Мышцы после такого ужасно ныли, иногда появлялись непонятные синяки и кровоподтеки. Бог смеялся и объяснял, что это как бы демо-версия Порчи.        — Ну же, — шептал он на ухо Чуе, пока тот с угрюмым видом перебинтовывал запястье. — Разве ты не почувствовал, как хорошо тебе было в этот момент? Каким легким было все твое тело? В какое смертельное оружие оно превратилось всего за пару секунд?  — Почувствовал, — буркнул мальчик, злобно отрывая бинт зубами. Он сверкнул глазами вбок. — А еще знаешь, что я чувствую? Как у меня что-то пожирает кости изнутри. Как растекается моя кровь под кожей. Как ноют мои мышцы. Все эти последствия не стоят тех секунд славы, которые я смогу простоять под твоей обожаемой Порчей.        — Но Чуя, — фантомные холодные ладони мягко погладили его по плечам и тут же исчезли. — Это просто переходный этап. Когда Порча вступит в свой кульминационный момент, все, что она успела повредить, сразу же восстановится! Гляди, — его черные пальцы вытянулись вперед, касаясь ноющего перебинтованного запястья. Боль сразу же исчезла, а вся тяжесть, которая была в руке до этого, словно бы испарилась. Накахара вздохнул. — Теперь ты понимаешь?  — Понимаю, что ты хочешь меня убить? Да, весьма отчетливо. Ложись спать, Арахабаки. Я очень устал.       Бог не оставил своих попыток разбить сосуд, который сдерживал его. Но если раньше он еще пытался уговорить Чую, то теперь перешел к более серьезным действиям — способность отказывала в самый важный момент, ранения с каждым боем становились все серьезнее и серьезнее, а Арахабаки все чаще смеялся своим хриплым голосом над каждой неудачей мальчика. Накахаре иногда хотелось развернуться и врезать ему кулаком в рожу так, чтобы этот засранец больше не очнулся. Но не получится — бог, как-никак.       Если смотреть с такой точки зрения, то Чуе даже повезло, что в тот день он налетел именно на Дазая, а не на какого-нибудь там Каджи или Тачихару. Обнуляющий ублюдок очень бесил своей кислой рожей и вечным нытьем про «боже, жизнь такая скучная, когда я уже умру», но когда Исповедь впервые сработала, Арахабаки за спиной болезненно вскрикнул. И Накахара понял. Понял, что нашел рычаг для контроля бога.        — А теперь слушай сюда, — он поправил чокер на шее и взглянул в зеркало. Одежда делала его старше, куда старше, чем выглядело его лицо, но Чую это как-то не особо волновало. Бог за спиной встрепенулся. — Я предлагаю сотрудничество. Ты не любишь боль, а Дазай умеет ее причинять. Поэтому, если ты помогаешь мне и, — он выделил это слово. — И не пытаешься меня убить, то я сведу прикосновения к минимуму. Но каждое твое неповиновение будет наказываться.        — Ты думаешь, что сможешь контролировать меня? — ой-ой, бог разозлился. Черный силуэт за спиной начал увеличиваться и переливаться красным. Все тело резко обдало льдом, особенно спину. Арахабаки низко зарычал, кончиками когтей касаясь кожи на шее Накахары. — Мальчишка, ты забываешься. Я бог, я видел, как создавался этот мир. Я могу уничтожить тебя, если захочу, и твоя любимая Исповедь не сможет меня остановить.  — Так чего не убил раньше? Мне кажется, когда мне было двенадцать, ты грезил этим, — Чуя даже не изменился в лице, пока выбирал, как шляпа на нем смотрится лучше. И почему у Рандо-сана такая большая голова?.. Арахабаки зашипел, заворчал что-то невнятное, и Чуя ощутил всплеск ненависти от бессилия, а затем бог сжался, прячась за его спину. Накахара хмыкнул. — Ну так что, божество непутевое, по рукам?  — Ты пожалеешь. По рукам.

***

       — Не. Трогать, — Дазай одернул руку, когда получил по ней звонкий удар, и с обидой посмотрел на напарника. Чуя выглядел недовольно и взъерошено. Эй, что не так? Недавно Накахара к нему прямо лип и не мог отцепиться, а теперь!.. Осаму вопросительно посмотрел на него.  — У тебя что, биполярное расстройство? Ты определись уже, хочешь, чтобы я тебя касался или нет.  — Придурок. Я решу это тогда, когда захочу, чтобы ты меня касался. И вообще, у нас ведь миссия? — «Хуиссия» недовольно буркнул Арахабаки, который все еще отходил от боли, пульсирующей в его темном теле после Исповеди. Накахара тихо шикнул. — Так что все.       Пока Чуя быстрым шагом удалялся на точку, на которой должен был ждать противника, Дазай боковым зрением заметил странную тень, неотступно следующую за парнем. Показалось или…?

***

      Порча утягивала в бесконечный круговорот камней, светящихся красным светом, трупов, изломанных и разорванных, и крови, которая была повсюду. Арахабаки принял контроль тела на себя, полностью растворился своим черным силуэтом в Чуе. Кровавые подтеки украшали его бледную кожу, капилляры в глазах полопались, пальцы дрожали, ноги подкашивались. Бог дико смеялся, швыряясь черными дырами и наслаждаясь каждой секундой в живом мире. Дазай наблюдал за ним с ужасом и каким-то благоговением.       Кровь неожиданно подступила ко рту, и хватило лишь одной судороги, чтобы вытолкнуть Арахабаки из тела. Бог вздрогнул, чувствуя, как электроток прошелся по всему его черному телу. Чуя терял сознание, а его напарник все еще сидел в засаде, широко распахнув глаза. У бога был выбор. Если Накахара умрет сейчас, то он вернется туда, откуда пришел. В темноту. Если нет… у него будет еще один шанс почувствовать себя живым. Черт, ладно!       Последним своим рывком Арахабаки, с трудом удерживаясь в теле мальчишки, заставил Накахару выдавить из себя болезненное и хриплое «Осаму!». Дазай пришел в себя, а затем мир потемнел, теряя краски.       Оба очнулись только на больничной койке. Чуя был слишком слаб, чтобы задавать вопросы, но бог нутром чувствовал, о чем он хочет спросить.  — Ты должен быть благодарен мне. Я спас тебя и, похоже, наладил твою личную жизнь, — на одну секунду лицо мальчишки выразило негодование и плохо скрытое смущение, так что Арахабаки хрипло засмеялся. — Не ври хотя бы мне. Ты любишь его, он любит тебя… Жестоко было бы разлучать вас. «Если ты скажешь, что оставил меня в живых только ради великой любви, я сам себя прикончу».  — Шучу, конечно. Чувства меня не волнуют. Ты мне нужен для кое-какой высшей цели. О, — дверь скрипнула. Арахабаки успел потрепать мальчика за щеку, прежде чем скрыться за ним. — Твой кавалер пришел.  — Чуя! Ты живой вообще?!  — Э-э, н-ну да…

***

      После этой Порчи Арахабаки научился исчезать. Он уходил в пустоту, которая появилась где-то в душе Чуи, и сидел там, не слыша ничего и не чувствуя никаких прикосновений. Только слова, которые он когда-то рассказал мальчишке, могли разбудить его и показать мир. Единственное, что Арахабаки замечал — это то, как до него долетают обрывки сильных эмоций Накахары. Радость, печаль, злость, боль, любовь — бог был уверен, что если бы он в эти моменты находился там, на поверхности, то эти чувства захлестнули бы его с головой. А еще он был уверен в том, что если бы эта пустота не появилась, то последствия для него были бы плачевными — засосы и укусы на теле Чуи по утрам говорили о многом. Арахабаки иногда кривился, когда выходил из своего убежища и смотрел на свой сосуд. Ужас какой. Подростки такие неконтролируемые.       Чуя никогда не нуждался в нем так, как нуждался в нем сам бог. Накахара был его единственным путем в этот мир, единственным шансом ощутить дуновение ветра и прикосновение кожи к коже, но Арахабаки ничего не мог сделать против своей сущности. Он был богом разрушений, катастроф. Уничтожение — вот его основная миссия, суть жизни, смысл его существования. Злость в те моменты, когда он спускался на землю, клокотала в его горле, выливаясь в черные дыры и множественные убийства. И Арахабаки нравился запах крови, нравилось слышать предсмертный хрип людей, когда он давил их головы ногами. Бог понимал, что в Чуе есть частичка от него — мальчишка быстро заводился, становился уж слишком агрессивным от обидной шутки и очень легко отдавал контроль над своим телом.       Но Арахабаки любил его. Где-то в глубине своего существа, он испытывал к нему те чувства, какие испытывает отец к не самому послушному, но родному сыну. В редкие моменты грусти выходил из своего убежища, гладил по голове, молча выслушивал все, а затем бросал какую-то легкую шутку, чтобы услышать «пфффт» Накахары. Редкая улыбка Чуи, адресованная богу, грела его существо.       И как бы Накахара ни ворчал, ни отнекивался, ни переругивался с Арахабаки, но иметь бога за плечом было не так уж и плохо.