Случайная любовь

      Чувство, когда сердце готово выпрыгнуть из груди, а в животе порхают сотни бабочек, не спутать ни с чем. Чонгук никогда не думал, что его настигнет настолько сильная эмоциональная волна, но сейчас он лежал, свернувшись калачиком, на диване в собственной квартире, и вглядывался в узор обивки предмета мебели, задумчиво кусая нижнюю губу.       Это настигло его так неожиданно, парень совсем не был готов, его просто не спросили, а окунули с головой в этот омут проблем. Приятно давящий омут, в который теперь и самому хочется нырнуть с головой, отдать всего себя, без остатка. И от таких мыслей становится по-настоящему страшно.       Телефон снова завибрировал, оповещая о сыплющихся сообщений от обеспокоенных хенов. Чон не выходил на связь уже второй день, и мемберы ужасно беспокоились, заваливая младшенького звонками и SMS-ками. Того и гляди, домой нагрянут, да дверь выломают. Перевернувшись на другой бок, молодой человек протянул руку к журнальному столику, чтобы взять телефон и успокоить уже парней. Стенания стенаниями, а семью вот так бросать не надо. Да, семья, за столько лет они стали самой настоящей, большой семьей.       Солнце скользнуло косыми лучами по смуглой коже, приятно согревая ее, покалывая, дразнясь, мол, выйди на свет, погрейся, улыбнись солнечному деньку. Но, Чонгук лишь взял телефон и отправил несколько коротких сообщений о том, что он в порядке. Волноваться не нужно. И все, мобильник перекочевал в карман, в беззвучный режим. Не беспокоить. Не нужно. Именно сейчас ему совсем не нужно ничье беспокойство, не тогда, когда внутри его буквально разрывает от противоречивых чувств. Интересно, есть ли такое лекарство, или врач, или операция, что заживят рану на сердце? Оно снова кольнуло его, больно так, что даже прижимает сжатую руку к груди, ощущая гулкие удары.       Говорят, любовь окрыляет. Его же выворачивает наизнанку. Изо рта вырывается сиплый крик, ведь Гук сорвал голос, продолжая орать от собственного бессилия и осознания никчемности в этом мире. Какой смысл во всем этом, в дорогом ремонте, да звукоизоляции, когда он здесь, в пустом пространстве, один, задыхается и рыдает, кусая собственный кулак и растирая соленые слезы по лицу. Они высохнут, стянут неприятно кожу, глаза опухнут и по ним резанет свет, а нос заложит так, что начнет болеть голова. Какой смысл в его чувствах, если они приносят лишь страдания, боль, отчаяние? Где та кнопка рестарта, которую можно нажать, чтобы стереть себе память, вырвать образ из сердца.       Но парень может лишь снова и снова удалять сделанные им самим, украдкой, как вором, фотографии, а потом восстанавливать из хранилища, да перестать лазить в интернет, сохраняя на телефон чужие, сделанные уже открыто, профессиональной рукой. Ему тоже хочется вот так взять и сфотографировать, не скрываясь, не боясь, что его обнаружат. Ему хочется кричать, петь, голосить в микрофон о своей любви, об эфемерном чувстве счастья, переполняющего все его маленькое для этого мира тело.       Какой смысл в деньгах, славе, мировом признании, когда звезда должна молчать? Да, она имеет право лишь ярко сиять для своих фанатов, принадлежать им, отдаваться только ради музыки, песен да миллион улыбок, которые даже не видно за светом софитов. И когда наступил тот момент для него, когда прожектора стали сиять ярче, чем люди в толпе, поддерживающие и любящие его? Кумир дарит себя людям, но не может любить никого. Не в этом обществе, не в этой стране.       Или принадлежи всем, или вали из этой индустрии. Брюнета воротит от этих мыслей, желудок завязывается, скручивается, все внутри начинает жутко болеть и дрожать. Почти физическая боль, кажется, что его уже давно бьют. И есть за что. Посмел влюбиться, глупый мальчишка. Позволил фантазиям затмевать разум. А как же ребята? Как же его хены, что растили, воспитывали его, были надежным, самым крепким плечом в их нелегкой карьере? Они заслужили это? Конечно, нет. Никто не заслужил.       Чонгук знал, что парни тоже влюблялись. У Юнги-хена была девушка еще до дебюта. И что? Они расстались, и теперь он на сцене. Но такой одинокий. Да, они все одиноки. Семеро мальчишек, объединенных судьбой, светящихся, искрящихся. Их группа дарит людям надежду, улыбки, любовь. Но сами они… Не любят никого. Им приходится скрываться, молчать, прятаться. И что? Очередное расставание, тяжелые вздохи, сопли и слезы.       Девушки не заслуживают такого отношения к себе. Они не заслужили того, чтобы прятаться за тонированными стеклами, встречаться лишь у кого-то на квартире да в общей компании. Ужинать за отдельными столиками, но в одном ресторане, получать цветы, но не напрямую, а через окольный адрес. Это нереально тяжело, это ломает, кромсает. Никто не выдержал. Все ушли.       Рука тянется в карман и привычно открывает папку, а глаза бегают по тонкому женскому телу, рассматривая, изучая, будто в первый раз. Такие привычные действия, Чон совершает все уже неосознанно, и это пугает. Вдруг он забудется, ошибется, а репортеры увидят, сфотографируют, обнародуют? Это будет крах. И не только для него.       Влюбиться в звезду еще опаснее, ведь вы оба на виду, за вами следят через объективы камер, камеры телефонов, ломая вам крылья, лишая надежды. Общество Кореи радикально, оно рубит с плеча, размашисто, не задумываясь. Люди привыкли друг другу делать больно, забывая о чужих чувствах, теша лишь собственное эго. Журналисты забывают о человечности в охоте за сенсацией и деньгами. Им – в карман, звездам – ножом по душе. Молодой человек готов отдать деньги, чтобы их заткнуть, но жадность будет расти, а небольшая искра, которую парень подкормит, превратится в настоящий пожар.       Брюнет промаргивается, когда видит входящий вызов Намджун-хена. Секунду поколебавшись, он решает ответить, садясь на диване и позволяя лучикам солнца запутаться в взлохмаченных волосах.       – Ты совсем с ума сошел? – рычат с той стороны от злости.       – Прости, хен, – у Гука нет оправдания, у него есть лишь боль в груди, разрастающаяся, съедающая, – нет мне прощения.       – Мелкий, что с голосом? – встревоженно интересуется Ким.       – Сорвал, – честно признается парень, сдувая упавшие на глаза пряди.       – Ты что там творил?       – Кричал.       – Лаконичность теперь твой друг? – раздраженно интересуется лидер.       – Я сам не знаю, кто мой друг уже, хен.       Пятисекундная тишина, она стучит по вискам, заставляет отсчитывать время.       – Скоро буду.       – Стой, что? – но только короткие гудки стали ему ответом.       Раздраженно зачесав пятерней волосы назад, Чон осмотрел комнату, подмечая беспорядок. Скинутый плед под ногами срочно требовал его поднять и сложить аккуратно на диван. Или стоит накинуть сверху, как покрывало? Правильно, отвлекись от своих мыслей, Гуки, отпусти ситуацию хоть на пять минут, займи себя чем-нибудь, рассей эту ужасную атмосферу вокруг.       Свет резанул по глазам, стоило ему шире открыть шторы, и солнце прямоугольником скользнуло по полу, четко очерчивая его фигуру, приветствуя, даря призрачную надежду. Надежду на возможное будущее, или хотя бы на глоток воздуха. Уборка не занимает много времени, но хотя бы отвлекает от мыслей, что мухами бьются в черепной коробке, ища свободу. Хотя бы немного он отдохнет от них, а то уже несколько дней валяется с головной болью, отвратительной, не прекращающейся, приходящей вместе с ее улыбчивыми глазами и черным шелком волос.       Звонок, стоит посмотреть на экран домофона, а после – открыть.       – Выглядишь хуже призрака, – в квартиру заходит Хосок, тут же осматриваясь, – для нас окно открыл?       – Я проветриваю, – пропуская Чона и Кима внутрь, отвечает Чонгук, принимая пакеты из рук хена.       – Да-да, – цокает языком Хоби и направляется за младшим на кухню, пока Намджун остался разуваться в коридоре, – давай рассказывай нам, чего такой кислый, как забродившие огурцы?       – Настроения нет, – поставив на стол пакеты, брюнет открывает шкаф, чтобы достать бокалы для вина, которое хены принесли ему сегодня, – ничего не радует в последнее время.       – Заболел? – Джун прикладывает руку к голове младшего и качает головой, подмечая странно горящий взгляд и искусанные губы.       – Да, – соглашается Чон, – только не голова у меня болит. Нет, не так. Она тоже болит, но источник боли совсем не здесь.       – Дела сердечные? – по-хозяйски порывшись в шкафчиках и выуживая штопор, усаживается Чон-старший за кухонный стол, чтобы открыть бутылку.       – Какой ты проницательный, когда не надо, – хмыкают ему в ответ.       – У тебя на лице все давно написано, – серьезно заявляет Ким, поправляя свои выкрашенные в серый цвет волосы и снимая, наконец, солнцезащитные очки, вешая их за край футболки.       – Пришли ковыряться в моем сердце? – хмурится парень, усаживаясь рядом с возящимся с бутылкой хеном.       Хлопок – и из горлышка выходит легкий дымок, и Чон-младший пододвигает бокалы, чтобы красное вино тут же заполнило прозрачное стекло, переливаясь в солнечном свете и бросая алые блики на белый столик. Завораживает и так напоминает ее губы в помаде.       – Всего лишь поговорить с тобой, – садится напротив Джун, тут же притягивая к себе бокал.       – И привести в чувства, – поддакивает Хосок и закидывает парню руку на плечо, - мы уже здесь, твоя скорая помощь.       – Тэхен не смог приехать, ты на него не обижайся, – тянет Ким, рассматривая также красные блики на столе, покачивая стаканом.       – Я ни на кого не обижаюсь, – шепчет Чон и вдруг чувствует, как в носу защипало, – спасибо вам, правда.       – Ну-ну, нюни не распускай, – тыкает его пальцем в щеку Хоби и заливисто смеется, когда Гук надувает щеки, становясь максимально похожим на кролика, – ну, и кто она?       – А тебе все расскажи, – щурит глаза брюнет, выскальзывая из-под руки хена и поднимая бокал, – правда, спасибо, что пришли.       Они соприкасаются бокалами и делают несколько небольших глотков, расслабляясь и позволяя себе более привольно сесть на стульях. Даже Чонгук расправляет напряженные плечи и облегченно вздыхает, а ведь он, вообще-то, хозяин квартиры. Хены здесь, они поймут, поддержат. Но рассказывать все равно страшно, ведь ситуация щекотливая, она оголяет его нервы, искрит, играет с ним, дразня.       – Мы ведь семья, – подмечает Хосок и тепло улыбается, оглядывая лидера и младшенького, – самая крепкая и самая сильная, ты сам знаешь.       – Конечно, – задумчиво тянет парень и прикрывает глаза, снова ощущая боль в висках от возобновившихся мыслей. Проклятые мошки, они не смолкают.       – Джиын-нуна все-таки глубоко запала тебе в сердце, – улыбается Чон-старший и хлопает макнэ по плечу, – я не знал, что ты испытываешь настолько к ней трепетные чувства. Я-то думал, она просто твой идеал для восхищения.       Молодой человек недоверчиво смотрит на хена и задумывается, соврать ли. Все знают, как он восхищается IU-нуной, так может, скрыть все, выдавая их желаемое за действительное. Сонбэ потрясающе прекрасна и нежна, как цветок сакуры, что едва уловимо дрожит под порывами ветра, грозясь сорваться с веточки и упасть лепестками вниз. Маленькая, аккуратная, с белой кожей, большими и такими теплыми глазами и такими красивыми волосами, в которых будто играется сама непоседа-жизнь.       Но лицо перед ним преобразуется в совершенно другое, более холодное, отстраненное, расслабленное, с выразительной галочкой верхней губы, тонким носом с горбинкой, с глазами, что, будто лисьи, смотрит с некоей запрятанной хитрецой, манят, зовут подойти поближе, чтобы заглянуть в этот карий омут.       – Смотрите, совсем замечтался, – вновь хлопает его по плечу Джей-Хоуп, и от неожиданности парень чуть не валится со стула, возвращаясь к реальности, – такой влюбленный взгляд, только погляди на него, Джуни.       – Что-то подсказывает мне, что не Джиын-нуна это, – тянет задумчиво Ким, слегка прикусив нижнюю губу и разглядывая потерянного мембера.       За столько лет он уже успел изучить повадки макнэ, его привычки, эмоциональные перепады. Глаза выдают то, что любит этот мальчишка совсем не ту, о которой сейчас говорят. Там кто-то более глубоко запрятанный, кто-то, кого он не хочет показывать этому миру, а лишь оставить себе, внутри себя, в своем разболевшемся сердце.       – И что-то подсказывает мне, что ответ нам не понравится, – на этих словах Чон-младший удивленно смотрит на лидера, прикидывая, что тот уже успел надумать.       Вряд ли догадался, хотя, шерстя интернет и ловя немногие совместные моменты, Гук уже ни в чем не уверен. Ему казалось, что за километр от него несет аурой любви и страсти, а любой брошенный взгляд говорит лучше всяких новостей на первой строчке. Но, либо люди настолько слепы, либо парень все же хороший хамелеон, меняющий маски лица настолько искусно, что и не заметить едва мелькнувшие эмоции при одном взгляде чуть дольше трех секунд.       Ее кожа теплая и такая мягкая, как и вся она. Нуна вздрагивает в его руках и запрокидывает голову, раскидывая по его предплечьям свои роскошные темные волосы, внимательно вглядываясь в лицо напротив, хмурясь и поджимая губы. Чонгук тяжело дышит, пока давит девушку ближе к стене, сокращая между ними расстояние, смыкая еще больше кольцо рук вокруг, позволяя пальцам сжимать хрупкие плечи, облаченные в бархат.       Мальчишка сорвался и схватил ее за руку, буквально в секунды заталкивая в небольшую комнатку, понимая, какую глупость творит. Через несколько минут начнется церемония награждения, а их обоих нет на месте. Столько подозрений, он готов их вынести, но на нее обрушивать совсем не собирается. Поэтому ему нужно отпустить ее раньше, позволить смешаться с другими выходящими артистами, вернуться к ее группе, мемберы которой лишь удивленно успели выловить какое-то движение рядом с собой, прежде чем брюнетка пропала. Она упирается маленькими ладошками в его грудь, не понимая, что вообще происходит, вся растерянная, смущенная и слегка потрепанная в этой ситуации. Невероятно красивая, яркая, ее не хочется никуда отпускать, никому показывать, лишь любоваться приоткрытыми губами, длинными подкрученными ресницами и проступившим румянцем.. Но нужно. Это их работа, их карьера, их жизнь. В свете софитов, выжигающе ярких, способных опалить эту тонкую кожу, аромат которой сейчас кружит голову бедного парня, сглатывающего вязкую слюну.       – Нуна… – только и хватает вымолвить сухими губами, и Чон наклоняется, невесомо и так девственно прикасаясь к чужим губам.       Мембер знает, что им нельзя целоваться, ведь смажется помада, поплывет макияж, который она не сможет поправить, а потому лишь разочарованно дышит, запоминая, пропитываясь хотя бы таким призрачным моментом.       – Чонгук-а… – выдыхает она ему в губы, внимательно глядя в его прикрытые глаза, видя там целую вселенную, которая закрутилась лишь вокруг нее одной. И ей все становится понятно и без слов. Певица слишком проницательна, Чон-младший уже давно это заметил.       В ее глазах горит невыносимая тоска, смешанная с обидой, что на ее личное пространство посягнули и так бесцеремонно сжали в нелюбимых руках, а ладони на его груди сильнее давят, отстраняя от себя, выстраивая барьер. Брюнетка поправляет юбку, которая нечаянно задралась, и переминается с ноги на ногу, тем не менее, строго смотря на своего тонсена, говоря лишь одними глазами отойти от нее, отпустить, позволить уйти.       И ему приходится подчиниться, ослабить хватку, убрать кольцо рук, отпустить желанное тепло, и тут же по телу прокатывается холодок, заставляя кожу покрыться мурашками, благо, костюм все скрывает.       – Нельзя так делать, Чонгук-а, – она поднимает указательный пальчик в предупреждении и хмурится, а макнэ будто и не видит ничего, только ее лицо, ее эмоции, да задыхается от стыда, который приливает кровью к ушам и щекам.       Она делает шаг в сторону и тут же исчезает в толпе, на ходу откидывая тяжелые локоны, которые холодно отражают блеском свет ламп. А он лишь спустя три минуты выходит из никому не нужной каморки, моментально подхваченный собственным обеспокоенным стаффом. Приходиться врать, мол, расстегнулась молния на брюках и молодой человек забежал в ближайший уголок, чтобы поправить все и представить перед толпой поклонников только в самом лучшем виде.       А языком еле проводит по губам, чувствуя привкус ее помады, который слегка покрыл губы, будто обжигая его, оставляя легкую, как едва уловимая снежника, метку.       – Джису-нуна, почему ты? – шепчет Чонгук одними губами, выходя на сцену и торопясь к уже занявшим свое место хенам.       – Что?! – вопль Хосока возвращает его к реальности, и младший осознает, что сказал последнее вслух. Не просто подумал, а еще и озвучил. Вот идиот.       – Джису-я?! – вновь возопил Чон-старший, всматриваясь в потерянное лицо макнэ, разглядывая бегающие глаза и наблюдая за тем, как тот от нервов сцепляет пальцы в замок, – Нет, ну я, правда, не ожидал! – Айщ… – облокотившись руками о стол и зарываясь пальцами в волосы, брюнет почувствовал пульсацию в висках. Тот тон, которым Хоби задал вопрос, тот взгляд, которым его одарил, да весь его вид… Вызывал ярость.       Да, Чон Чонгук влюблен в Ким Джису! Такая себе новость. Хотя нет, новость громкая, как раз достойна находиться на первой полосе корейских газет и в топ-10 запросов поисковиков. Новость, достойная просто огромнейших денег, и новость, способная разрушить все. Его жизнь, жизнь любимой девушки. Их головы полетят в первую очередь, а потом – репутация остальных мемберов. Пострадают все, а всё почему? Потому что малыш Гуки влюбился в красивую нуну, что широко и тепло улыбается всем.       Красивую нуну из компании, репутация которой стремительно рухнула вниз, расшибаясь больно, роняя всех, заставляя стесывать коленки в кровь. Бедных BLACKPINK отправили в мировой тур на такой длительный срок, что Чон уже и позабыл, как в реальности выглядит ее красивое лицо. Лицо, которое когда-то было настолько непозволительно рядом, что захватывало дух, а сердце пускалось в пляс. Фотографии создавали иллюзию того, что Джису близко, что она здесь, в Корее, смеется дома, в окружении семьи, а не в отеле тихо плачет, сидя в своем номере и не понимая, почему они так далеко от родины. Но реальность болезненна, страшна, она бьет по лицу каждый раз, отрезвляя, возвращая на место, дергает за плечо сильно, грозясь вывихнуть сустав. Брюнетка так далеко, что остается только искать видео с концертов, фотографии фанатов, шерстить ее инстаграм под чужим аккаунтом, спрятанным ото всех, и тяжело вздыхать, вглядываясь в уставшие глаза, которые все равно продолжают улыбаться и прожигать сердце, оставляя новые следы.       Хочется прижаться к макушке губами, вдохнуть запах шампуня и духов, руками огладить острые из-за чрезмерной худобы плечи, прижать хрупкое тело к себе, подарить поддержку, заботу, тепло. Но это невозможно. Прекрасная Ким так далеко от него, она теперь даже не сидит недалеко на диванчике на награждениях с своими подругами, не улыбается и не дурачится с бутылками воды, демонстрируя чудеса равновесия, не стоит недалеко от них на сцене, смущенно бросая косые взгляды и пряча улыбку. Он не может украдкой даже скользнуть по ее ладони пальцами, проходя мимо и ловя удивленный взгляд в спину. Не может вдохнуть и задержать дыхание, чтобы в легких остался ее аромат. Не может послушать ее мелодичный бархатный голос, объявляющий победителей и бросающий маленькие шутки. Джису-я где-то там, далеко, потерянная для него, исчезнувшая, выскользнувшая призраком из рук, приходящая только в лихорадочных снах, оглаживая скулы руками и проходясь самыми кончиками пальчиков по вздрагивающим ресницам.       Ах, как же хочется воплотить в жизнь. И когда только Гуки настолько заболел, что теперь не может даже из дома выйти нормально, не шатаясь, не горя, не плача? Когда его стало так лихорадить? Когда парень настолько закрылся в чувствах от хенов, что теперь они буквально тащат из него клешнями информацию? Когда?