Фрагменты

Эта мучительная осень целиком состоит из отчаянной горечи. Едко-горький лекарственный запах валокордина, накапанного прячущим встревоженные взгляды Шумовым. Густая горечь крепкого кофе без сахара и остающийся на языке песчаной пылью жгучий осадок. Полынно-горький парфюм Бати и его такие же горькие слова, когда обнимал ее на прощание:       — Я не имею права больше здесь быть. Это ведь я их не уберег. Ну да, Булатов же человек чести и совести. А как она будет выживать здесь одна — он не задумывается даже.

---

      — Я не брошу тебя. Я не брошу тебя никогда, слышишь? От запыленного, заляпанного кровью камуфляжа Кота веет пронзительной горечью остывающей осени. А еще дымом, порохом и холодным дождем — и от этого еще более странно, почему у него такие лихорадочно-теплые руки. Он прижимает ее к себе крепко и жадно, гладит по волосам, по спине, и даже не знает, чего хочет больше всего: закрыть ее собой от этой нестерпимо-выстужающей боли или набить рожу Булатову, который попросту ее бросил, сбежав. Хоть и звучит это на словах куда благороднее: «Ушел в отставку».       — Меня только одно удерживает — что Умы с Бизоном там не было. Это чудовищно, да? У Риты голос устало-хриплый, подрагивающий от застывающих слез, и руки, вцепившиеся в него, тоже постыдно дрожат. А Кот думает с запоздалым ужасом, что если бы еще и они не выжили — не выжила бы и она. И это даже страшнее, чем смерть.       — Хочешь, я уйду из отряда? Буду сидеть рядом с тобой перед мониторами, хочешь? — исступленно шепчет Ионов, не выпуская ее из железных объятий. Он не может допустить, чтобы она потеряла еще и его. Он не может допустить, чтобы она сломалась.       — Не говори ерунды, — Рита только сильнее жмется к нему потерянной кошкой. — Ты — и в КТЦ?       — С тобой хоть на краю света, — незыблемо-твердо. Он готов оставаться с ней где угодно. Он готов идти за ней хоть в адское пекло — даже если не позовет. Он готов выживать ради нее даже тогда, когда кажется, что выжить уже невозможно. Им бы только переболеть эту горькую осень.