Маленькая леди

Я люблю весну. Я люблю каждый день и каждый сезон года, но весну — особенно. Она всегда кажется мне обещанием. Напоминанием о том, что даже после самых суровых холодов деревья снова покрываются зеленью, а цветы неизменно возвращаются к жизни, будто сама природа отказывается верить в окончательность смерти и забвения. И ещё — это мой день рождения. 1 марта 1868 года мне исполнилось семнадцать лет. Это должен был быть один из самых счастливых дней моей жизни. Но всё сложилось иначе. Утром я проснулась от острой боли в животе. Сначала я подумала, что это обычное недомогание, знакомое каждой женщине и приходящее раз в месяц. Однако к завтраку мне стало значительно хуже. Боль усилилась, и слабость охватила всё тело. К обеду мой брат уже отправил срочное письмо с отменой торжества и вызвал врача. А спустя час мне поставили диагноз — лихорадка. Аврору перевели в другое крыло дома, чтобы уберечь её и ребёнка от возможной опасности. Вся наша жизнь будто мгновенно разделилась на «до» и «после». Лекарь и мой брат пытались удержать меня на границе между жизнью и смертью, словно отказываясь принимать саму мысль о том, что я могу её переступить. И Эдмунд был там. Я помню его. В те редкие минуты, когда сознание возвращалось ко мне сквозь горячечный туман, я видела его рядом. Он звал меня по имени, снова и снова, словно одно лишь это могло удержать меня в этом мире. Он просил меня не уходить. И держал мою руку так крепко, будто боялся, что я исчезну, стоит ему лишь на мгновение ослабить хватку.Только 20 марта я пришла в себя. Жар постепенно отступил, и разум наконец стал ясным, словно туман, долго державший меня в плену, начал рассеиваться. Рядом с моей кроватью, на стуле, спал лекарь, уронив голову на грудь. А на полу, прямо у изножья кровати, сидел он. Эдмунд. Тот самый человек, который ещё несколько месяцев назад говорил мне, что любовь — лишь слабость и издержка человеческой природы. И всё же именно он оставался здесь. Как только стало известно, что я очнулась, дом мгновенно ожил. Тишина болезни сменилась привычной суетой: шаги, голоса, распоряжения слуг, осторожные визиты. Я чувствовала себя слабой и измученной, но вместе с тем — впервые за долгое время — голодной по-настоящему. Мне принесли лёгкую еду, тёплый чай, мои любимые пирожки и сладости, от которых я не стала отказываться. Но сквозь всё это ожидание еды, голосов и заботы я ждала одного — вечера. Я не знала, что именно изменило решение моего брата, но Адам позволил Эдмунду провести этот вечер в моей комнате. Только он. И я. Комната была погружена в мягкий полумрак. В камине догорали последние угли, бросая тёплые отблески на стены и тонкие занавеси, колыхавшиеся от редкого сквозняка. Дверь тихо закрылась за Адамом. И мы остались вдвоём. Эдмунд не сразу подошёл. Он словно боялся нарушить ту хрупкую тишину, в которой я наконец научилась снова дышать. — Вы проснулись, — произнёс он наконец. Голос его был тихим, усталым. Я слабо улыбнулась. — Как видите. Он сделал шаг ближе. — Я думал… — он осёкся, будто не позволил себе закончить мысль. — Я не был уверен, что вы вернётесь. Я отвела взгляд. — Вы слишком драматичны для человека, который не верит в чувства. Он едва заметно усмехнулся. — Я и не верил. До вас. Эти слова повисли в воздухе тяжелее, чем вся моя болезнь. Я медленно опустила взгляд на его руки. — Вы не спали. — Неважно. — Это важно, — тихо сказала я. Он не ответил. Тогда я чуть приподнялась, опираясь на подушки. — Подойдите ближе, — неожиданно для самой себя произнесла я. Он замер. — Элизабет… — Подойдите. Он подчинился. Теперь он стоял совсем рядом с кроватью, так близко, что я могла видеть усталость в его глазах и тень тревоги, которую он больше не пытался скрывать. Я медленно протянула руку. Мгновение он не двигался, словно боялся, что любое его движение разрушит этот хрупкий мир. И всё же он накрыл мою ладонь своей. Тёплый, живой. Настоящий. — Я думал, вы умрёте, — сказал он тихо. — Я тоже так думала, — честно ответила я. Его пальцы чуть сильнее сжали мои. — Я не знаю, что бы я сделал, если бы вас не стало. Я посмотрела на него. — Вы бы вернулись к своей прежней жизни. Он резко покачал головой. — У меня её больше нет. Молчание стало почти невыносимым. Он медленно наклонился ближе, будто не отдавая себе отчёта в том, что делает. Я не отстранилась. Между нами осталось всего несколько дюймов. — Вы снова заставляете меня забывать о разумe, — прошептал он. — Я не заставляю, — так же тихо ответила я. — Вы сами не хотите помнить. Его дыхание коснулось моей кожи. И на этот раз он не остановился сразу. Лишь на мгновение замер, будто давая мне последнюю возможность отступить. Я не отступила. И в этом молчаливом согласии не осталось ни слов, ни правил, ни прежних границ — только слишком долго сдерживаемое чувство, которому наконец позволили быть услышанным. Я не отстранилась. И этого оказалось достаточно, чтобы он перестал бороться с самим собой. Его рука всё ещё держала мою, но теперь уже не осторожно — так, словно он наконец позволил себе право не отпускать. — Скажите мне остановиться, — прошептал он. Я молчала. Секунда. Другая. Где-то за стеной дом продолжал жить своей привычной жизнью: шаги слуг, далёкий звон посуды, тихие голоса. Но всё это казалось принадлежащим другому миру, который больше не имел ко мне отношения. Я чуть качнула головой. И этого движения было достаточно. Он наклонился ближе. На этот раз в его прикосновении не осталось сомнений — только долго сдерживаемая осторожность человека, который слишком долго не позволял себе лишнего шага. Его ладонь коснулась моей щеки, словно он проверял, реальна ли я, не исчезну ли снова. — Я думал, что потерял вас, — выдохнул он почти беззвучно. — Но я здесь, — так же тихо ответила я. И в этом «здесь» было слишком многое. Он закрыл глаза на мгновение, словно эти слова причиняли ему почти физическую боль. — Вы не понимаете, что вы делаете со мной, Элизабет… — Тогда объясните, — прошептала я. Но он не ответил словами. Ответом стало расстояние, которое исчезло между нами. Дальше всё стало тише. Слишком тихо. Как будто сам дом затаил дыхание, оставив нас наедине с тем, что слишком долго не имело права существовать. Я помню лишь обрывки: тепло его ладоней, которое будто удерживало меня здесь и сейчас; то, как дрожь усталости и пережитой болезни смешалась с чем-то новым, от которого становилось страшно и спокойно одновременно; как время потеряло привычный порядок, растворившись в коротких мгновениях, где не существовало ни прошлого, ни будущего. Только он. Только я. И тишина, которая больше не была пустой. Когда я снова смогла различать мысли, он всё ещё был рядом — не так близко, как прежде, но и не на расстоянии, которое можно назвать безопасным. Его рука оставалась там, где закончились все слова. Он смотрел на меня так, будто пытался запомнить каждый оттенок моего дыхания. Когда дыхание наконец стало ровнее, тишина между нами уже не казалась тяжёлой. Она стала иной — спокойной, почти ясной, как зимнее утро после долгой метели. Эдмунд всё ещё держал мою руку. Теперь осторожно, будто боялся нарушить то, что только что между нами родилось заново. Он смотрел на меня долго. Слишком долго, словно пытался найти в моих чертах ответ на вопрос, который не решался задать вслух. — Элизабет… — начал он тихо и осёкся. Я чуть повернула голову к нему. — Не останавливайтесь. Он слабо усмехнулся, почти горько. — Это самое трудное, что вы могли попросить. Он отпустил мою руку лишь для того, чтобы медленно подняться. Затем, не отводя взгляда, опустился на одно колено у края кровати. Это движение было таким неожиданным, что я на мгновение перестала дышать. — Вы должны сказать мне «нет», — произнёс он. — Это было бы разумно. Правильно. Безопасно для вас. Я смотрела на него, не в силах ответить. — Но я прошу вас не как герцог и не как человек, который привык получать желаемое, — продолжил он тише. — Я прошу вас как тот, кто слишком долго жил, не имея ни одной причины оставаться в этом мире. Он замолчал на мгновение. — Вы стали этой причиной. В комнате было так тихо, что я слышала, как где-то за окном падает редкий снег, растворяясь в весенней сырости. — Я не обещаю вам лёгкой жизни, — сказал он. — И не обещаю, что мир примет нас без осуждения. Но я обещаю одно: я больше никогда не позволю вам быть одной в этом мире. Он сделал короткую паузу. — Элизабет… вы выйдете за меня? Я закрыла глаза. И впервые за долгое время страх не победил меня. Когда я снова их открыла, голос мой прозвучал тише, чем я ожидала: — Да. Он выдохнул так, словно всё напряжение последних месяцев разом покинуло его. На мгновение он просто смотрел на меня, будто не веря. А затем поднялся. И прежде чем я успела сказать что-либо ещё, он осторожно коснулся моего лица — так, как будто это прикосновение было чем-то священным. — Тогда больше никогда не убегайте от меня, — прошептал он. — Я не уверена, что смогу, — так же тихо ответила я. Он едва заметно улыбнулся. — Тогда не пытайтесь. И поцелуй, который последовал за этим, был уже не вопросом и не страхом. Он был ответом. Окончательным.