Маленькая леди

Прошло два месяца. Рождественские украшения давно были убраны, снег на дорогах начал темнеть под первыми признаками приближающейся весны, а мне казалось, будто тот вечер в библиотеке произошёл лишь вчера. Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью. «Этого никогда не должно было случиться.» Я снова и снова возвращалась к тому мгновению. К его словам. К своей пощёчине. К собственной руке, коснувшейся его лица. К поцелую, которому я позволила случиться. И всякий раз приходила к одному выводу. Виновата была я. Не Эдмунд. Он честно признался в своих чувствах. Он даже дал мне возможность остановить его. Это я не сделала ни шага назад. Первые письма пришли уже через несколько дней после Рождества. Я даже не стала их распечатывать. Не потому, что боялась узнать их содержание. Я и без того знала, что в них написано. Попросив экономку вернуть конверты отправителю, я велела передать, что принимать подобную переписку не намерена. Через неделю прибыл небольшой футляр из красного дерева. Я не открыла и его. Ещё позже — книга в кожаном переплёте. Затем букет зимних камелий. Затем музыкальные ноты. Всё возвращалось обратно. С каждым разом мне становилось тяжелее. Я убеждала себя, что поступаю правильно. Так должна была поступить любая порядочная женщина. И всё же всякий раз, когда экипаж увозил очередной нераспечатанный свёрток, я невольно подходила к окну и провожала его взглядом до тех пор, пока он не исчезал за поворотом. По ночам сон покидал меня. Я всё чаще ловила себя на том, что машинально ищу его среди гостей, хотя прекрасно знала: он больше не приезжает. Или не приезжает потому, что не смеет. Или потому, что понял мой ответ. Это оказалось больнее, чем я ожидала. В конце февраля Адам нашёл меня в зимнем саду. Я сидела с книгой, которую уже около часа держала открытой на одной и той же странице. Он молча сел рядом. Мы всегда понимали друг друга без слов. — Что происходит? — наконец спросил он. Я сделала вид, будто не понимаю вопроса. — О чём ты? — Уже два месяца ты живёшь так, словно стараешься наказать саму себя. Я молчала. — Ты перестала смеяться. Я отвернулась. — Ты почти не выходишь к гостям. Я продолжала молчать. — И ты возвращаешь все письма Орлова. От этих слов сердце болезненно сжалось. Я медленно закрыла книгу. — Ты знаешь? — Я ничего не знаю, но слишком хорошо знаю свою сестру. Молчание затянулось. Адам никогда не торопил меня. Он ждал. Так же терпеливо, как ждал бы, пока закончится дождь. Я смотрела на голые ветви деревьев за окном. — В Рождество... — тихо произнесла я. Слова застряли в горле. Мне пришлось начать снова. — В тот вечер я ушла в библиотеку отдохнуть. Адам слушал молча. Я рассказала всё. О разговоре. О признании. О своей пощёчине. И наконец... О поцелуе. Последнее слово прозвучало почти неслышно. Когда я закончила, воцарилась тишина. Я не смела поднять глаз. Мне казалось, что сейчас брат осудит меня. Назовёт мой поступок позором. Скажет, что я опозорила честь нашей семьи. Но вместо этого я почувствовала, как он осторожно накрыл своей рукой мою. — Ты любишь его? — спросил он очень спокойно. Я закрыла глаза. И впервые за два месяца позволила себе ответить честно. — Больше всего на свете я боюсь, что да. И именно поэтому я должна сделать всё, чтобы никогда больше его не увидеть. Только произнеся эти слова вслух, я поняла, насколько сильно они ранили не Эдмунда, а меня саму. Едва последние слова сорвались с моих губ, как тишину зимнего сада разорвал шум, донёсшийся из коридора. Сначала послышались торопливые шаги. Потом — встревоженные голоса слуг. — Милорд, прошу вас, вы не можете... — Герцог, хозяин дома не предупреждён... — Позвольте доложить... В следующее мгновение дверь зимнего сада распахнулась. На пороге стоял Эдмунд. Его обычно безукоризненно уложенные волосы были растрепаны холодным февральским ветром, тёмное пальто ещё покрывали капли растаявшего снега. Казалось, он прибыл сюда, не теряя ни минуты после долгой дороги. Следом за ним в комнату почти вбежали двое лакеев. — Милорд, простите... Мы пытались задержать... Один из них виновато посмотрел на Адама. Я никогда прежде не видела Эдмунда таким. Обычно его присутствие наполняло комнату спокойствием. Теперь же вместе с ним вошла тревога. Он даже не посмотрел на слуг. Его взгляд сразу нашёл меня. Словно кроме меня в комнате никого не существовало. Я непроизвольно поднялась. Сердце болезненно сжалось. — Милорд... — снова начал один из лакеев. — Довольно. Голос Адама прозвучал спокойно, но так властно, что в комнате мгновенно наступила тишина. Он медленно поднялся. Несколько секунд брат внимательно смотрел на Эдмунда. Так внимательно, словно пытался понять, что заставило человека, всегда столь безупречно соблюдавшего правила, ворваться в чужой дом без приглашения. Потом перевёл взгляд на меня. И, кажется, всё понял. — Оставьте нас, — произнёс он слугам. Они нерешительно переглянулись. — Но, милорд... — Это приказ. Лакеи поклонились и молча вышли, осторожно прикрыв за собой дверь. В зимнем саду вновь стало тихо. Адам подошёл к Эдмунду почти вплотную. Я замерла. Я знала своего брата. Если бы он захотел выставить незваного гостя за дверь, никто в Англии не смог бы ему помешать. Несколько долгих секунд мужчины молча смотрели друг другу в глаза. Наконец Адам негромко сказал: — Вы нарушили все мыслимые правила приличия, герцог. — Знаю. — И всё же приехали. — Да. — Значит, у вас есть причина. Эдмунд не отвёл взгляда. — Есть. Брат медленно кивнул. Затем неожиданно отошёл в сторону, освобождая проход. — Тогда проходите. Я изумлённо посмотрела на него. — Адам... Он лишь поднял руку, прося меня не перебивать. — Если человек готов пожертвовать своей репутацией, чтобы войти в мой дом без приглашения, значит, разговор действительно не терпит отлагательств. Он взглянул на Эдмунда уже совсем иначе — не как на непрошеного гостя, а как на человека, которому предстояло ответить за каждое сказанное слово. — Но предупреждаю вас, граф Орлов, — голос его остался спокойным, хотя в нём появилась сталь, — если хотя бы одна слеза появится на глазах моей сестры по вашей вине, вам придётся иметь дело уже не с английским дворянином, а с её братом. Эдмунд слегка склонил голову. — Это справедливо. И только после этого он снова посмотрел на меня. Так, словно все два месяца жил лишь ради этой встречи. Адам молча посмотрел сначала на меня, затем на Эдмунда. — Я буду в кабинете, — произнёс он спокойно. — Надеюсь, вам обоим хватит благоразумия не заставить меня пожалеть о своём решении. Не дожидаясь ответа, брат вышел. Дверь тихо закрылась. Мы снова остались одни. Как и два месяца назад. Только теперь между нами лежало не несколько шагов, а два месяца молчания. Эдмунд заговорил первым. — Вы похудели. Я невольно усмехнулась. — А вы, кажется, так и не научились начинать разговор с чего-нибудь менее раздражающего. — Я серьёзно. — И я тоже. Он опустил взгляд. — Вы вернули все мои письма. — Да. — Все подарки. — Да. — Даже книгу. Я впервые посмотрела ему прямо в глаза. — Особенно книгу. Он понимающе кивнул. — Я не открывала ничего из того, что вы присылали. — Я знаю. — Откуда? — Потому что каждую вещь мне возвращали нераспечатанной. На мгновение мне стало стыдно. — Я думала, вы перестанете писать. — Думал. — Но не перестали. — Не смог. Он произнёс это так просто, что в этих двух словах оказалось больше чувства, чем в длинных признаниях. Я отвернулась. — Эдмунд... вы должны забыть тот вечер. — А вы забыли? Я молчала. Он подошёл ближе, но на этот раз остановился на почтительном расстоянии. — Ответьте честно. Я закрыла глаза. — Нет. — Тогда почему требуете этого от меня? — Потому что кто-то из нас обязан поступить правильно. Он тихо покачал головой. — Нет, Элизабет. Я нахмурилась. — Тогда скажите, что правильно? — Не лгать. Я резко подняла взгляд. — Ни вам. Он сделал короткую паузу. — Ни себе. Эти слова оказались страшнее любого признания. Потому что были правдой. Долгое время мы молчали. Наконец я нарушила тишину. — Зачем вы приехали сегодня? Он посмотрел на меня так, словно удивился самому вопросу. — Чтобы увидеть вас. — Ради этого вы ворвались в мой дом? На его лице впервые появилась едва заметная улыбка. — Да. — Вы понимаете, что о подобном поступке может узнать половина Лондона? — Пусть узнает. — Ваша репутация... — Меня никогда не заботила собственная репутация. Он сделал глубокий вдох. — Меня заботило только одно. — Что именно? — Что однажды вы перестанете позволять мне даже пытаться заслужить ваше прощение. Я почувствовала, как сердце вновь предательски сбилось с ритма. — Вы уже заслужили его. Он удивлённо посмотрел на меня. — Правда? — Я не сержусь на вас, Эдмунд. — Тогда на кого? Я горько улыбнулась. — На себя. Он хотел что-то сказать, но я подняла руку, останавливая его. — Не надо. Он кивнул. В зимнем саду вновь стало тихо. За стеклом медленно падал редкий снег. Наконец я сделала несколько шагов к окну. — Через неделю у меня день рождения. За спиной повисло молчание. — Каждый год мы устраиваем небольшой приём. Я обернулась. Эдмунд смотрел на меня так внимательно, будто боялся неверно понять каждое слово. — Обычно приезжают только самые близкие друзья нашей семьи. Я глубоко вздохнула. — Если... если вы всё ещё хотите меня видеть... Он замер. — ...то приезжайте. На несколько секунд он словно перестал дышать. — Вы уверены? Я опустила глаза. — Нет. Он едва заметно улыбнулся. — Тогда почему приглашаете? Я тоже невольно улыбнулась — впервые за долгие недели. — Потому что впервые за два месяца мне хочется перестать убегать. Эдмунд склонил голову. — Я буду. Он не добавил больше ни слова. И этого оказалось достаточно. Впервые после Рождества мне показалось, что весна действительно может наступить.