Hospital beds

То утро субботы Эмерсон мог назвать по-настоящему добрым. Он сонно открыл глаза, тут же натыкаясь взглядом на черноту волос. Барретт не сразу понял — его это волосы или Рема, все выглядело слишком переплетенным и спутанным. Как и они сами. Ему было душно. Воздух в палате стоял спертый, очень захотелось открыть окно, но Эмерсон находился в плену чужих конечностей. Барретт давно уловил эту неосознанную привычку Лейта: тому хотелось быть как можно ближе, прижимаясь и складывая на других свои руки и ноги. Однако в этот раз Эмерсон выбрал свежий воздух. Все равно он вернется в эти объятия, но спать дальше невозможно, если не проветрить. Он аккуратно вылез из-под тела Ремингтона, чтобы не разбудить его, и тихо подошел к окну. На улице рассветало. Эмерсон повернул ручку, в палату проникли звуки: шелест деревьев, пение птиц и шуршание метлы дворника. Все это внушало такое умиротворение. Они заслужили передышку. Барретт отстранился, чувствуя, как утренняя прохлада и свежесть проникают в помещение. Стало как-то очень легко. В миг его накрыло чувство безразмерного счастья, заставляя улыбку засиять на лице. Не было никакой тревожности, апатии, страха. Все казалось очевидным: он не один. Все будет хорошо. Эмерсон взглянул на часы, прикидывая, что до подъема еще около получаса. Он повернулся к койке, тут же встречаясь с взглядом любимых темных глаз. Ремингтон выглядел сейчас необычно красивым. По-домашнему уютным в своей мятой пижаме и с красным следом на щеке. Возможно, от подушки, но более вероятно, что от кофты Эмса. Он не сказал ни слова, смотря снизу вверх на своего соседа. Лишь протянул вперед руки («Как зомби,» — хихикнул про себя Эмерсон), переплел свои пальцы с чужими, чтобы несильно дернуть, роняя в объятия. Барретт навис над знакомым лицом. Он лежал прямо на Лейте, держась на локтях. Эмерсон вновь обвел взглядом черты, улавливая их в мельчайших подробностях. Он видел каждый волосок брови, каждую прожилку радужки и каждую неровность на коже. Как истинный эстет, он любовался, разглядывал, касался и словно заряжался от этого энергией. И Ремингтон был совсем не против. Ведь взамен он получал любящие взгляды, полные заинтересованности и увлеченности. Он проникался каждым мимолетным прикосновением. Ощущение чужого тепла стало ему плотом в море депрессии. Все еще тяжело, все еще сложно, но как шанс на спасение. Надежда. Ремингтон не выдержал и, чуть приподнявшись с подушки, коснулся губ Эмерсона. Совсем невинно, тепло и нежно. За время депрессивного эпизода кожа его губ стала сухой и легко трескалась. Вчера он совсем не обратил на это внимания, а теперь незначительное углубление поцелуя отозвалось саднящими ощущениями, заставляя его чуть нахмуриться. — Доброе утро, — Эмерсон отстранился, тут же замечая складочку между бровей соседа, — все в порядке? — Да, — голос звучал так, будто он вечность им не пользовался. — Губы немного болят. Пью мало водички, — Лейт пожал плечами. — Не переживай, это почти не чувствуется. — Ты тоже не волнуйся, предлагать не целоваться я не буду, — ухмыльнулся Эмерсон. — У тебя нет никакой гигиенической помады? Она неплохо бы помогла с этим. — Не-а. Можно будет спросить у Триш. Или попросить Себаса, — начал предлагать варианты Ремингтон. — Или начать пить больше воды и заботиться о себе, — прервал его Барретт. — Обязательно, как только выйду из депрессии, — его лицо скривилось. Эмерсон опустился рядом, начиная расчесывать пальцами чужие волосы. — Тогда пока что я позабочусь о тебе. — Хорошо, — и Рем снова прижался к его губам. *** Сегодня Лейт смог не просто встать, а даже выйти на улицу. По своей инициативе. Эмерсон был рад и удивлен одновременно. Он ненавязчиво помогал соседу: накинул на его плечи джинсовую куртку, держал за руку, пока они шли по коридору, остановился на лестничной площадке, чтобы поправить свои якобы сползшие носки, на самом деле давая Ремингтону небольшую передышку. Барретт замечал, насколько тяжело даются Лейту повседневные действия. Он сам бывал на его месте и, зная, что такое депрессия, старался быть как можно внимательнее. Эмерсон думал на шаг вперед, молчал и говорил, когда надо. Время на прогулку выделялось дважды в день: после обеда и после тихого часа. Эти часы можно было проводить и в корпусе, читая в библиотеке или посещая тренинги. Но сегодня лучи майского солнца были слишком ласковыми, а слабый ветер бросал свежей прохладой в лицо. Многие пациенты вышли на улицу, разбредаясь по большой территории больницы. Однако они не оставались без присмотра. То тут, то там, встречались люди в халатах и форме, устроившие себе перерыв. Спокойно покинув здание через главный вход, парни направились по асфальтированной дорожке. Эмерсон вытянул руку, переплетая их пальцы. Ремингтон лишь слабо сжал его ладонь в ответ. Психиатрическая больница находилась за городом. Здесь не было слышно машин. За высоким бетонным забором, скрытым небольшой рощей, простирался лес. За ним был построен частный сектор. Несмотря на отдаленность, место держалось очень облагороженным, чем разбивало стереотипы. На территории располагались три корпуса, в каждом из которых были свои отделения. Между зданиями пролегали асфальтированные переходы, на газонах распускались посаженные цветы. От корпусов вглубь территории уходила тенистая аллея. Там находились складские помещения, о которых среди пациентов ходили разные неприятные слухи. На деле это были небольшие коробки-ангары с плотно закрытыми железными дверями. Ремингтону не хватило сил и на половину маршрута. Они хотели обойти три здания по кругу, и было решено присесть на лавочке у чужого корпуса. Солнце слепило глаза, но на голове Барретта была любимая шляпа, закрывавшая его от лучей. Он все же смог упросить Курцио вернуть ее, но с разрешением носить лишь на прогулки. «Ты Безумный Шляпник, — пошутил Ремингтон, впервые увидев его в этом прикиде, — но тебе безумно идет». Эмерсон улыбнулся, вспомнив этот момент. — Расскажи мне что-нибудь, — Ремингтон подтянул ногу, ставя на колено свой острый подбородок. — У меня нет стольких историй, как у тебя, — стушевался Эмерсон. — Скажи хотя бы, о чем ты хочешь услышать. — О тебе, — он откинулся на спинку скамейки и нацепил солнечные очки, скрывая уставший взгляд. — Когда твой день рождения? Какой твой любимый цвет? Время года? Ты любишь шоколад? — Звучит как вопросы из детской анкеты, — тихо рассмеялся Барретт. — Да, но… Я знаю о твоей душе. Знаю, почему ты оказался здесь. Знаю о твоем брате. Семье, — Эмерсон вздрогнул, но Рем тут же накрыл его руку своей. — Себастиан мне все рассказал еще до нашего знакомства. По крайней мере, что он смог, — Лейт ненадолго умолк, мягко проводя пальцами по коже. — Я не знаю о тебе банальных вещей. У нас как-то не находилось времени обсудить. — Хорошо, — Эмерсон набрал в легкие побольше воздуха и выдал, — 22 ноября. Темно-зеленый. Я люблю весну. Ее конец, май. И шоколад тоже. Больше горький, — он замялся, кусая губы. — Разве это интересно слушать? — Да. Ненадолго повисла пауза. Ремингтон рассматривал колышущиеся деревья, старался внимать звукам на территории больницы. Но все виделось как в замедленной съемке. Воспринималось с запозданием. Эмерсон в это время старательно пытался придумать, о чем он мог бы рассказать. В голове не было ничего, поэтому он решил оттолкнуться от фразы, произнесенной недавно Ремингтоном. — Ты сказал, что знаешь, почему я попал сюда. Почему? Лейт повернул на него голову, не утруждая себя снять очки, поэтому Эмерсон не мог уловить выражение его глаз. — Ты говорил, что пошел в колледж, где был вынужден контактировать с большим количеством людей. Это и спровоцировало расстройство, — выдал Лейт. — Ты верно помнишь. Но не это было основной причиной, Реми. Эмерсон опустил голову. Теперь волосы отгораживали его от мира. Он рассматривал свои крепко вцепившиеся в дерево лавочки пальцы. Костяшки рук побелели. — Я стал закрываться раньше. Контакт с людьми всегда забирал у меня силы, делая социально тревожным. Мне кажется, многие причины расстройства так банальны… Я тоже был человеком-невидимкой. Не любил ходить на занятия в школу, по возможности находя причины остаться дома. Ну или прогуливал. Однажды… однажды мы так с Себастианом встретились. Это было забавно, — Эмерсон стал озвучивать воспоминания и позволил себе немного расслабиться, уходя от поднятой им же самим темы. *** Мальчишка опустил босые ноги в воду, попутно открывая свою школьную сумку. Он ненавидел таскать тяжелые учебники, вместо них спокойно клал несколько скетчбуков. Для портретов, для мыслей и зарисовок и — его главное сокровище — тетрадь, заполненная эскизами его придуманного мира. Ничто не радовало Эмерсона так, как детальная проработка рисунков зданий и городов. Он вел эту тетрадь больше двух лет и хранил как зеницу ока. Широкие рукава изжелта-белой рубашки трепетали на ветру, а вода намочила края оборванных штанин. Он чувствовал себя пиратом, оказавшимся на необитаемом острове. И плевать, что за спиной за насыпью скрывается город с его бесконечными пробками, переплетающимися улицами, полными торопящимися по своим делам людьми. Сегодня он был морским охотником, который позволил сделать себе передышку и уйти от реальности. Время текло незаметно, солнце грело все сильнее. Окончательно разморенный Эмерсон отложил тетрадь, надежно пряча ее в сумку. Его тревога не позволяла безответственно относиться к ценным вещам, побуждая постоянно проверять и быть аккуратным. Он упал на спину и закрыл глаза. Лениво двигая ногой по воде, мальчишка слушал звуки вокруг. Все ощущалось как во сне. Однако приятную дымку вдруг развеял голос: — Эмерсон? — тот дернулся, возвращаясь в сидячее положение, и обернулся. К нему приближался Себастиан. Лакированные туфли блестели, брюки были строго выглажены, а рубашка сидела на нем идеально, как на манекене, в противовес расхлябанному виду его брата. Он подошел, но не спешил сесть рядом, смотря на младшего сверху вниз. Чтобы увидеть лицо Себастиана, Эмсу пришлось сильно задрать голову. — Ты почему не на учебе, безобразник? — на лице Данцига появилась улыбка. — А ты? — вместо ответа спросил Эмерсон. — Мы же не расскажем об этом маме? — Себастиан все же опустился на теплые доски с крупинками песка. — Конечно нет, — Барретт улыбнулся и придвинулся к брату. — Почему ты ушел? — Эмерсон доверчиво воззрился на старшего. — Не захотел писать контрольную, — тот пожал плечами, устремляя взгляд вперед на воду. — А ты? — Мне было скучно. Они замолчали, думая каждый о своем. — Давно ты здесь? — Данциг прищурился, вновь обращаясь к Эмерсону. — Я не знаю. Не смотрел на часы, — Себастиан только кивнул, принимая такой ответ. — И что ты делал, пока я не пришел? Загорал на солнышке и читал… — он придвинул к себе книгу, которая выпала из сумки, и прочитал надпись на обложке, — Джека Лондона? Нравится? — Да. Вполне. Но я не этим занимался, — Эмерсон качнул ногой, поднимая брызги. — Покажешь, что еще нарисовал? — он ласково потрепал его по волосам, и Эмерсон просиял. Ему был приятен неподдельный интерес брата. Им давно не было так спокойно и уютно, как в тот момент. ***  — Ваши отношения кажутся мне идеальными, — вдруг проронил Ремингтон. — Скажи, что это не так. — Ты прав. Это не так. Иногда Себастиан чересчур требователен и назойлив. Чтобы добиться своего, он использует тактику «капать на мозги», пока человеку просто не заебет его слушать, и все будет исполнено. В тоже время я могу быть эгоистичным, замкнутым и слать всех нахер. Мы оба далеко не идеальны. Мы иногда ссоримся, но потом обязательно миримся и ищем компромиссы. Испытывать эмоции нормально и давать им выход тоже нормально. Без этого не возможно жить. — Эмоции говоришь… — Ремингтон задумчиво отвел взгляд в сторону. — Что ты чувствуешь? По поводу всего этого. — Чего этого? — уточнил Эмерсон. — Будьте, пожалуйста, конкретнее, мистер Лейт. — Ну… этого, — он приподнял их сцепленные кисти, которые они не хотели отпускать, даже сидя рядом, — и этого, — другой рукой он махнул в сторону, показывая на окружающую их территорию больницы. — Значит, наши отношения и больница, — чуть слышно пробормотал Эмерсон. — Одного не было бы без другого, — он пожал плечами. — Поэтому и тому, и другому я… рад, — он замолчал, но на языке вертелся важный вопрос. — Ремингтон, — тихо позвал его Барретт. Лейт снял солнечные очки, позволяя Эмерсону вглядеться в черты лица. — Как ты думаешь, стоит ли… Его речь прервал пронзительный крик. Оба парня вздрогнули, оборачиваясь в сторону корпуса. Барретт встал с лавки, за руки поднимая Лейта, и двинулся в сторону, откуда доносились звуки. Нужно было пройти около десяти метров, чтобы оказаться со стороны главного входа. На месте уже собралась небольшая толпа. Среди стоящих там людей с воплями металась худая женщина. Ее белокурые волосы выглядели давно не чесанными, горчичного цвета кофта спадала с плеч. Руки женщины заметно тряслись, и из красных опухших глаз катились слезы. — Моя девочка! Они забрали мою девочку! — женщина дернулась, оказываясь впритык к какому-то парню, который пытался руками удержать ее на расстоянии. Она смяла футболку на его груди, истерично вопрошая: — Ты не видел мою девочку? Где она?! — тут же выпустив чужую одежду, она метнулась к другому человеку, продолжая хаотично спрашивать, — а вы? Вы видели ее? Моя девочка. Моя Хлоя. Кессье Хлоя. Моя. Она словно впала в ступор, ненадолго остановившись. Ее глаза бегали из стороны в сторону, пытаясь найти кого-то в толпе. Вдруг она сорвалась с места, направляясь прямо к стоящим чуть поодаль людям. Сердце Эмерсона екнуло, когда он понял, что она идет прямо к ним. Он сделал шаг назад, но ее пальцы слабой хваткой вцепились не в него, а рядом стоящего Ремингтона. Взгляд женщины прояснился, она распахнула глаза, начиная быстро шептать: — Ты же Ремингтон? Ты Ремингтон, она рассказывала мне о тебе. Наверное, это ты. Да, это ты, –женщина судорожно вдохнула, ее била дрожь. — Она отдавала тебе бумагу, моя девочка. Хлоя, — по ее щекам градом катились слезы. — Где она? Куда они ее дели? Мою… Позади нее послышались голоса и тяжелые шаги. — Мисс Кессье, пойдемте, — грузная женщина средних лет в белом халате аккуратно опустила руки несопротивляющейся женщины и, придерживая ее за плечо, повела ко входу в корпус. «Вы скажете мне, где она?» — долетел до Эмерсона обрывок фразы. «Конечно, не переживайте,» — прозвучало в ответ. Все это время Эмерсон пребывал в шоке и словно очнулся, когда увидел, как ноги Ремингтона подгибаются, и тот начинает садиться на землю. Барретт тут же подхватил его, заставляя сделать несколько шагов до ближайшей лавочки, и позволил опуститься, сам присаживаясь на корточки перед ним. Ремингтон был белее мела, а его взгляд застыл. — Реми? — обеспокоенно позвал его Барретт, держа его ладонь, но Лейт никак не среагировал. — Солнце? — Эмерсон вдруг почувствовал слезы в глазах. — Эй, вам нужна помощь? — рядом стоял тот парень, в которого женщина вцепилась первым. Его волосы сияли фиолетовым отливом вымывшейся краски, а голубые глаза смотрели пронзительно. — Из какого вы корпуса? — Первый. Главный, — Эмерсону с трудом удавалось произносить его слова. — Нам надо к Курцио. — А, значит вы его дети. Пойдем, пока твоему другу не стало совсем плохо. Барретт не стал отпираться. — Ремингтон, вставай, — в голосе Эмерсона скользнули стальные нотки. — Пойдем к Курцио, быстро, — он потянул безвольного Ремингтона, позволяя другому человеку подхватить того с другой стороны. Преодолеть расстоение было сложно, Лейт почти висел на их плечах и выглядел так, будто сейчас отключится. Они стояли в нескольких метрах от входа, когда навстречу показался мужчина со знакомыми кудрями. Его халат развивался от быстрого шага, и он стремительно приблизился к ним. — Меня уже предупредили об инциденте, Эмерсон, оставь его мне, — Курцио приобнял Ремингтона за плечи, уводя в здание. Барретт продолжал стоять в замешательстве, не зная куда деть себя. Он обернулся на все еще стоящего рядом парня. — Спасибо, что помог, — растерянно пробормотал Эмерсон. — Не за что, — улыбнулся блондин. — Я Марсель. Можно Марс. — Эмерсон. — Красивое имя. — Твое тоже. Привычный обмен любезностями и неловкая пауза. Барретт хотел идти узнать, как там Ремингтон, но он не мог не задать один тревожевший его вопрос: — Кто эта женщина и что с ней? — Это немного долгая история, пойдем сядем, я не хочу стоять, — Марсель опустился на лавочку, по-турецки складывая ноги, и развернулся лицом к Эмерсону. — Я так понимаю, вы оба с аффективными расстройствами. Насколько мне известно, Курцио занимается именно этим, — Барретт лишь кивнул. — В третьем корпусе все, у кого в диагнозе присутствует приставка «шизо-», а также ПТСР-щики и невротики. Эта дама у нас из тех, кто с посттравматическим расстройством. Ее дочь лечилась в этой больнице, но у нее было РПП. Как ты мог догадаться, нервная анорексия все же убила девочку. У Эмерсона пошли мурашки по коже, потому что теперь картина окончательно сложилась в его представлении. В памяти возникло: Хлоя — имя девушки, что вырывала Ремингтону бумагу из своих скетчбуков. И она теперь… мертва. Какое не красивое слово. Оно звучит неправильно. Режет слух. Давно ли мертва? — Ее весь корпус знает, — продолжал Марсель. — Она очень юркая. Часто умудряется ускользнуть из-под контроля, выйти на улицу. Она может шататься по ночам, плакать в коридорах. Но такую истерику закатила в первые. Подобные «выступления» уже были внутри больницы, когда она могла подойти к кому-нибудь и долго и настырно задавать один вопрос: «Где моя девочка?» — а потом уплыть по коридорам восвояси. Однажды терапевты решили, что ее лечение наконец-то окончено, хотели перевести хотя бы на дневной стационар. Она вела себя вполне вменяемо, прекратила нести бред и просыпаться в кошмарах. И как только ей сказали, что собираются выписать, все началось по новой. Она не могла покинуть место, где умерла ее дочь. Она, как призрак, привязана к этой больнице. Терапия справляется не всегда. Как бы печально это ни звучало, но это правда. И мы должны смириться, — блондин потянулся и обнял себя руками. — Ты думаешь, некоторые люди так и не вылечатся, несмотря на все старания психотерапевтов? — Да, — Марсель задумчиво начал кусать ногти. — Человек должен этого хотеть сам. Без желания любой труд будет напрасен, — он пожал плечами, словно говорил нечто само собой разумеющееся и всем понятное. — Понимаешь, расстройство этой женщины дает ей надежду, что ее дочь жива, — продолжал Марс. — Она не хочет принять факт смерти. Намного проще винить всех вокруг, постоянно тревожиться и истерить, чем смириться с мыслью, что самый дорогой тебе человек мертв. — Да, я… Знаю, — Эмерсон тут же замолк, не желая погружаться в тяжелые воспоминания. — Кто? — Марсель понял его с полуслова, но Барретт лишь мотнул головой. — Как хочешь. — Сколько ты уже здесь? — перевел тему Эмерсон, но спешно прибавил, — я не заставляю отвечать. Новый знакомый ненадолго задумался: — Месяца три. С начала марта. У меня шизоаффективное расстройство стоит диагнозом лет пять, но только недавно я осознал, насколько же важно его лечить, и согласился на психиатрический стационар. А впервые эту женщину я встретил около месяца назад. Они еще немного посидели в тишине. Эмерсон никак не мог понять, что он думает о человеке напротив. Марсель выдавал жесткую правду, честно выражая свое мнение. Но отсутствие хотя бы намека на сочувствие в его голосе пугало. Он говорил о подобных вещах посредственно, будто сталкивается с ними каждый день. Может, так оно и было? Или это просто игры расстройства? — Мне нужно идти, Эмерсон, — он поднялся и все же улыбнулся. В глазах этого человека сиял холод. — У нас разное расписание, поэтому меня уже могли хватиться. Надеюсь, твой друг быстро оправиться. Может, еще увидимся. Пока, — Марсель махнул рукой, быстрым шагом удаляясь в сторону своего корпуса. Время близилось к вечеру. Барретт остался в гордом одиночестве. Появился момент обдумать все, что успело произойти за этот день, но мысли в голове метались, не зная, за что уцепиться. Эмерсона сковывал страх. После небольшого разговора с Марселем он вдруг понял, что часть ответственности за чужое здоровье ложится и на его плечи. Готов ли он нести ее и помогать? В сознании боролись противоречия. Но их разбивал один железный аргумент: если это — часть цены, что нужно заплатить за близкое общение с Ремингтоном, то плевать: Эмерсон сделает все, что угодно. Он направился в здание, надеясь, что Лейт уже, например, спит в палате под действием каких-нибудь седативных. Но в их комнате было пусто. Вещи лежали нетронутыми, как они оставили их перед прогулкой. Одежда была свалена на кровати Эмерсона, а оба одеяла лежали на другой койке. Барретт не стал здесь задерживаться, отправляясь к кабинету Курцио. В коридоре никого не было, и Эмерсон замер у окна, разглядывая внутренний двор. Скоро за его спиной раздались чьи-то шаги. Обернувшись, он встретился взглядом с незнакомой девушкой. Белый халат сразу выдавал в ней сотрудницу больницы, а бумажные папки дополняли образ. — Мистер Барретт, так? — она дождалась кивка Эмерсона и продолжила, — доктор Курцио предупреждал, что вы появитесь здесь и просил передать, чтобы вы спокойно шли на ужин. Мистер Лейт вернется в палату позже. С ним все в порядке. Отдыхайте, — она немного сочувствующе улыбнулось и ушла. Эмерсон снова замер. Есть не хотелось, но он решил, что ему нужно заняться хоть чем-то, чтобы ждать Ремингтона было не так тревожно. Он спустился на первый этаж, отправляясь в столовую. *** — Ты можешь идти. Только не забудь зайти сейчас и получить дополнительные седативные, Ремингтон. — Курцио откинулся на спинку дивана, потирая рукой уставшие глаза. — И скорее успокой, пожалуйста, Эмерсона, уверен, он успел сильно распереживаться за тебя, — терапевт вновь вернул пристальный взгляд на своего пациента, — я заметил, вы успели сдружиться за это время. — Мы… Да, мы… очень близки, — Ремингтон замер у двери. — Спасибо, док. Выйдя из кабинета, он плотно закрыл дверь и хотел броситься по коридорам, чтобы скорее найти своего мальчика, но почувствовал полное бессилие. Он морально вымотался за этот день, и физически сил тоже не осталось. Лейт присел на край стоящей в коридоре кушетки, упираясь локтями в колени. Он бы хотел заплакать, но и так это делал в течении часа, лежа в кабинете Курцио. «Это не твоя вина,» — главная мысль, которую старался донести ему психотерапевт. И Ремингтон понимал это. Скорее все это время ему было обидно, что смерть забирает лучших. «Именно поэтому тебе и не удалось уйти ни разу. Ты Смерти нахуй не нужен,» — пронеслось где-то в подсознании. «Зато есть люди, которым я нужен, и они находятся в этом мире,» — сам с собой спорил Ремингтон, но предыдущая мысль нашла свое место в его голове и плотно укрепилась. Он встал и побрел по больнице. Лейт чувствовал себя призраком. Будто находился в другой реальности. Люди вокруг, белые стены, скользкая серая плитка, растения в горшках, лавочки — все находилось в параллельном мире. Это ощущалось так, словно две вселенных наложились друг на друга и существуют одновременно. Все объекты в них видят друг друга, но не контактируют. Не положено. Не услышат, наверное. Да и зачем это? — Ремингтон! — а, нет. Видимо, некоторые все же хотят разорвать границу между мирами. В него врезалось теплое тело, тут же захватывая в объятия. Эмерсон не помнил, когда ощущал так много эмоций враз. Волнения и страх отступили. — Привет, одуванчик, — Лейт очнулся от своего забытья. Ему все еще казалось неестественным, что кто-то нарушил границы реальностей, но он не был против. Это ощущалось правильно и спокойно. Он провел ладонью по чужим волосам, разделяя их на пряди, и опустил подбородок на плечо Барретта. — Ты как? — промурчал Эмерсон ему куда-то в шею. — Сойдет. Эмерсон кивнул и отпустил его. Они молча направились в палату. В тишине устроились на койке, утопая в объятиях друг друга, медленных поцелуях и редких перешептываниях. Внутри Барретта снова беспричинно зародилась тревога. «Как затишье перед бурей,» — он старался гнать эту мысль прочь. «Почему все не может быть просто хорошо?» Ему очень хотелось расспросить Ремингтона. Узнать подробнее, как он себя чувствует, о чем говорил с Курцио, голоден ли, но Эмерсон прикусил язык. Он понимал, что это совсем не то, что нужно сейчас его любимому человеку. Барретт нежно коснулся губами чужого лба, крепче прижимая к себе сонного Рема. — Может, нам пора ложиться спать? — не получив ответа, Эмерсон нехотя выпутался из объятий, чтобы переодеться в пижаму. Отвернувшись, он прибирал одежду со своей кровати, когда услышал за спиной глубокий вдох и тихую фразу: — Я пойду умоюсь, — Ремингтон приложил все оставшиеся силы, чтоб оттолкнуться руками и подняться со своей койки. Он покачнулся, но тут же был обнят руками Эмерсона. — Хэй, точно справишься? — он заглянул в уставшие карие глаза. В свете палаты они становились черными, сильнее напоминая бездны. — Да, да… Эмс, все нормально, — Лейт вышел из палаты, прихватив с собой полотенце. Когда через десять минут Ремингтон все еще не вернулся, Барретт начал тревожиться и нервно ходить по комнате. В голову стали прокрадываться не самые приятные мысли. Он уже хотел было забить на хоть какие-то нормы приличия и вторгнуться в чужое личное пространство, когда дверь распахнулась и Ремингтон зашел в палату. Его волосы стояли растрепанными и влажными. С затылка стекали капли воды, но полотенце было зажато в руке. Таким комом Лейт и опустил его на кровать рядом. Эмерсон потянулся, чтобы взять мокрый кусок ткани и повесить на дверцу шкафчика, но Рем остановил его, перехватывая руку. — Я не настолько беспомощный, одуванчик, — слабая улыбка расползлась по губам. — Иди, — он немного нагнулся вперед, чтобы легко поцеловать Эмерсона в кончик носа. — Все хорошо. Барретт покинул их комнату, направляясь к туалетам. Несмотря на то, что больница была довольно новой, туалеты Барретту не нравились. Это были помещения с пола до потолка выложенные плиткой. Здесь всегда сквозило холодом, поэтому парень развернул полотенце и накинул его на плечи. Выдавив зубную пасту на щетку, он поднял взгляд, встречаясь со своим отражением. Ему было неспокойно. Лечение безусловно помогало, Эмерсон перестал испытывать серьезное количество тревожности, но она не ушла совсем. И прямо сейчас он хотел вернуться назад, убедиться, что с Ремингтоном все в порядке. Барретт бесшумно двигался по коридору в сторону палаты. Потянув за ручку, он услышал рваный истерический вдох. В следующий момент пространство разрезал панический крик: — РЕМИНГТОН, КАКОГО ХУЯ ТЫ ТВОРИШЬ?!