Hospital beds

Капли из крана разбавляли зловещую тишину. Раз. Два. Три. Четыре. Раз. Он закрутил вентили несколько секунд назад. Может, минуту. Или десять. Он не помнил. Но вода еще теплая, значит, все же недавно. Джинсы намокли и неприятно липли к ногам. Слабый желтый свет раздражал глаза и придавал такой же оттенок коже. Воды было немного. Она даже не скрывала голые колени с синяками. Он вспомнил, как вчера со злости пинал стены и бил их кулаками. На кистях после этого остались кровоподтеки. Он вытянул тонкие руки перед собой, разглядывая предплечья. Хорошо, что успел сделать татуировки. Мечта детства сбылась. Да и его труп будет выглядеть не так плохо с этими рисунками. Он грустно усмехнулся. Ему не было страшно. Он не боялся не успеть до прихода соседа. Не боялся умереть. Было как-то все равно. Он остался один. Так какой смысл быть живым, если ты никому не нужен? В первую очередь себе. Он перевел взгляд на кухонный нож, мирно лежащий на бортике ванны. Кто знал, что этому ножу будет отведена такая задача? Не пятнадцать лет на кухне домохозяйки нарезать овощи для супчика и рагу, а лишить человека жизни? Хотя на самом деле нож тут ни при чем. Человек убивает себя сам. Может, нож вообще не хотел этого. Но кто его спрашивал? Парень тряхнул головой, отгоняя глупые рассуждения про разговоры с ножом, неосознанно избегая мыслей о том, что он собирается сделать дальше. Нож оказался зажат в его руке. Широкое лезвие, как зеркало, отражало уставший взгляд. Он решил, что небольшим бритвенным тут не обойтись. Они казались повседневной вещью. Для такого события нужно нечто более радикальное. Маленькие лезвия, как антидепрессанты, приносят облегчение. Чтобы умереть, нужна доза побольше. Он надавил большим пальцем на кромку, чувствуя, как расходится верхний слой кожи. Еще чуть сильнее, и капля крови скатилась по ладони. Нож был абсолютно новым и идеально острым. То что надо. Он вдруг вспомнил, как стоял в магазине и разглядывал стальные острия. «Вам что-нибудь подсказать?» – раздался рядом голос миловидной консультантки. «Да, – он растянул улыбку, поворачиваясь к ней, – скажите, пожалуйста, каким ножом лучше всего вскрыть вены?» Ее взгляд стал серьезным, и она сказала: «Это плохая шутка. Обращайтесь по делу». Если бы хоть кто-нибудь! Кто-нибудь заметил. Заметил, как же ему хуево. Он же мертв внутри. Он больше не чувствует себя. Кто-нибудь. Но кому он нужен? И снова по кругу. Никому. Глупо было тянуть время. Он же решился. Так чего он ждет? Наслаждается последними минутами ненужной ему жизни? Парень приставил лезвие к предплечью прямо под тату с надписью «misunderstood». Нужно лишь начать. Ему нечего терять. Нечего. Не надавливая, он провел по коже вдоль, оставляя небольшую царапину. Руки еле заметно дрожали. Осталось повторить этот путь, только с большей силой. Он закрыл глаза, набирая полные легкие воздуха. Открыв, сосредоточил взгляд на кончике ножа и руке. На выдохе – резкое движение и боль. Кровь тут же заполнила рану и начала покидать его тело. Порез был достаточно глубоким. Под кожей что-то пульсировало, кончики пальцев наливались холодом, рука немела. Эти ощущения уже были знакомы ему, но теперь их последствия стали необратимыми. Красные капли быстро стекали в воду, окрашивая ее и марая джинсы. Но сейчас это было абсолютно не важно. Еще один порез поперек, более слабый. На третьем он уронил нож в воду. Тот громко ударился об дно. Парень смотрел на свое истерзанное предплечье и понимал: он не сможет повторить это. Слезы застилали глаза. Он не боялся смерти, он все еще желал. Но не так он хотел уйти из жизни. Не по своему желанию, сидя в грязной ванной на съемной квартире и отдав последние деньги за нож. Хотя нахуй. Плевать. Он опустил руку в теплую воду. Она уже не обжигала, как поначалу. Чувствовалось лишь легкое покалывание. Кровь продолжала струиться, с каждой секундой вода становилась все более насыщенно-красной. Перед взором появились мушки. «Умоляю, пусть этого будет достаточно,» – было последней мыслью Ремингтона, и он закрыл глаза, позволяя себе расслабиться и глубже погрузиться в теплую воду. *** – Ремингтон, нет. Не смей даже, придурок, – Эмерсон шептал, боясь сделать лишнее движение. Все его опасения оказались не напрасными. Лейт сидел на своей кровати, а в его ладони лежала горсть белых таблеток. Рядом с ним валялась опрокинутая банка. Таблетки рассыпались по одеялу, сливаясь с ним по цвету. Барретт по упаковке узнал одни из простых барбитуратов, которых в большой дозе могло быть достаточно для самоубийства, и внутри все сжалось. – Умоляю, скажи, что ты еще ни одной не выпил, – он в миг подлетел к Лейту, забирая снотворные из его рук. Тот даже не сопротивлялся, его взгляд был пустым, а по щекам бежали дорожки слез. Внутри Эмерсона разрасталась паника, но он вдруг решительно встряхнул Ремингтона за плечи. – Сколько. Ты. Выпил? – Он говорил четко и членораздельно, с трудом размыкая челюсти. Ему было дико страшно, но в тоже время он испытывал злость. На себя, что посмел оставить этого разбитого человека одного, и в тоже время на Рема, за то, что он вновь пытается уйти, вместо того чтобы поговорить и решить проблему. – Ни одной, – голос дрожал, как и все тело Лейта. От сердца отлегло. Эмерсон ослабил хватку и начал собирать таблетки. Он складывал их одну за другой в небольшую баночку и мысленно продолжал содрогаться от того, что могло бы произойти, приди он хоть минутой позже. Барретт как можно быстрее убрал все капсулы назад в емкость и, плотно закрутив крышку, спрятал ее в ящике своей тумбы, после чего развернулся к Ремингтону и опустился перед ним на колени. Он сжал в руках чужие ладони, холодные и бледные. – Зачем?.. – единственное слово, которое он успел сказать, прежде чем горячая слеза повисла на ресницах. Эмерсон хотел было ее смахнуть, но Лейт предугадал его действие и не дал ему освободить руки. – Я не знаю, – Ремингтон прошептал на выдохе. Он набрал в легкие воздуха, но не смог выдать и звука. – Ты можешь мне доверять, – голос Барретта дрогнул. – Я люблю тебя, Рем. Не нужно... – Эмерсон облизнул губы, ощущая вкус соли, – не уходи от меня, – он крепче сжал ладони. Барретт хотел сказать что-нибудь еще, что-то важное, но мог лишь умоляюще смотреть на Лейта. И тот начал тихо говорить. – Я не верю, что вылечусь. Я всегда был больным. С самого детства. Я ненавижу свое расстройство. Оно делает меня слабым. Зависимым от медикаментов. От терапии. От людей. Я завидую каждому здоровому человеку, который живет без этого ада в голове. Который просто живет, – голос срывался и пропадал, прерываясь рваными вдохами. – Эмерсон, ты помнишь, каково это? Я – нет. Для меня не существует жизни без проблем с ментальным здоровьем. Даже если я справлюсь с биполярным, мне кажется, что появится что-то новое. Нахера я кому-то такой сломанный и неправильный? Кто я без этих расстройств? Барретт разогнул коленки, подаваясь ближе. Он положил руку ему на лицо, проводя большим пальцем по острой скуле Лейта. – Мне не важно, сколько в твоей медкарточке стоит диагнозов. Не волнует, сколько раз ты лечился в психиатрической больнице. С расстройствами или без – ты это ты, Ремингтон. И я принимаю тебя вместе с твоими психическими проблемами. Задавать вопросы нужно, когда ты никому не нужен. А это не так. Я и Себастиан. Мы всегда будем рядом, слышишь? – он прислонился к чужому лбу и прикрыл глаза. – Кто ты без этих диагнозов? Солнце, я не знаю. Но я знаю тебя с ними. И мне нравится этот человек. Ты невероятно сильный. Ты такой искренний и честный. Ты не скован рамками, ты говоришь, как думаешь, как чувствуешь. Ты откровенен со всеми, не важно, сколько вы знакомы. Я восхищаюсь тобой, Ремингтон. Даже со всеми своими проблемами, даже в стенах психиатрической больницы, ты продолжаешь жить и вдохновлять других на эту жизнь. Ты сам не замечаешь, как возвращаешь людям веру в себя и светлое будущее. Эмерсон чуть приподнял подбородок, чтобы дотянуться губами до кончика носа сидящего напротив парня. Он оставил мягкий поцелуй и отстранился. – Я рядом, Реми. Ты всегда можешь поговорить со мной, – он нежно провел по его волосам, зачесывая назад челку. – Но нам срочно нужно разобраться с таблетками, Ремингтон, – выражение лица Барретта стала серьезным. – Откуда ты взял их? – Стянул с тележки медсестры, когда она совершала вечерний обход в соседнем отделении. Эмерсон побледнел. – Ты же понимаешь, что они устроят обыск во всех ближайших коридорах? Блять, блять, блять! – он почувствовал, как воздуха перестает хватать. – Срочно нужно как-то их вернуть. – Разве ты не собираешься просто рассказать о моей попытке Курцио? – Ремингтон был искренне удивлен. – А ты хочешь этого? – Эмерсон приподнял бровь. – Они вернут меня в кризисное, и я застряну здесь еще на полгода. Так что нет. – Тогда вопрос решен. Есть идеи, как их вернуть? – Можно просто оставить в коридоре, – Ремингтон провел по глазам, стирая остатки слез и начиная соображать. – Почти все коридоры просматриваются камерами, вычислить будет просто, – возразил Эмерсон. – Нет. Я бы не забрал эти таблетки на виду у камер. В том месте их нет. Мы можем положить их на пол, будто банка сама упала. – Но разве она не находилась в специальном креплении? – Нет. Хотя должна. Возможно, это стало частью мотивации для моего поступка. – Блять, это все звучит, как плохое кино. Пойдем, – Эмерсон поднялся, разминая затекшие ноги, и подошел к двери. Он обернулся на Ремингтона, – это же чистое безумие, да? – Эми, мы в чертовой психушке. Тут по-другому не бывает, – Лейт слабо улыбнулся и сжал худое плечо. – Ты покажешь мне коридор, а я оставлю там эти барбитураты, – Эмерсон крепче сжал ненавистную банку в ладони. Она была небольшой, поэтому практически не видна. Однако парень специально опустил рукава кофты, скрывая руки. Ремингтон шагал впереди, стараясь не оглядываться по сторонам, чтобы не привлекать внимание. Он чувствовал, как его охватывает паранойя, которая ледяными щупальцами сжимает его шею, не давая нормально дышать. Он шел к самому концу отделения. В тот коридор, где можно снимать фильмы ужасов. Одно из самых неприятных мест больницы. Лампочки моргали, раздражая глаза. Стены были серыми, двери вели в технические помещения. Эмерсон невзначай приземлился на единственную стоящую низкую лавку и наклонился к обуви. Он потянул за шнурки, начиная завязывать их. Ремингтон терпеливо ждал рядом, поэтому заметил, как банка с медикаментами скользнула с ладони на бок и покатилась под сиденье, добираясь до стены. Лейт протянул ладонь, поднимая Эмерсона и продолжая свой путь в другое отделение. – Я думал мы просто вернемся в палату, – вполголоса пробормотал Барретт. – Будет слишком подозрительно. Нам нужна какая-то цель визита сюда. – И что ты предлагаешь? – Честно говоря, варианта лучшем чем крюк по коридорам, идеи нет. – Хорошо. Они двигались прогулочным шагом по чужому отделению, разглядывая номера палат, людей и обстановку. В целом это место ничем не отличалось от других, лишь непривычно розовый цвет табличек указывал на то, что эти все эти комнаты и кабинеты не относятся к ним. Парни вернулись тем же путем как раз к моменту отбоя. Они неспешно переоделись и привычно устроились на одной кровати. Между ними повисло молчание. Эмерсон гладил тыльные стороны ладоней Лейта, чувствуя нежность кожи, контуры татуировок и небольшие шрамы на костяшках. В воздухе ощущалась напряжение, и Барретт решил начать разговор, погружаясь в омут сразу с головой. – Ты бы действительно сделал это? – Ремингтон, лежа у него на плече, помотал головой. – Нет. Сегодня нет. – А завтра? – За завтра я обещать ничего не могу, – Лейт оставил легкий поцелуй на пальцах художника. Эмерсон в полутьме скорее почувствовал, чем увидел, как тот грустно улыбнулся. – Мне стоит переживать? – он повернулся на бок, заглядывая в родные карие глаза. – Больше нет. – Тогда когда нужно? – Когда было нужно, тебя еще не было рядом. А я все равно выжил. Все хорошо. – Когда был последний раз? – прошептал он. – В конце марта, – голос звучал глубоко и немного хрипло, будто Ремингтон простудился или проплакал несколько часов. – Тот шрам под татуировкой «misunderstood», который ты всегда закрываешь браслетами?.. – легкий кивок. Эмерсон мысленно пообещал себе однажды поцеловать каждый шрам на теле Лейта. Каждую белую или розовую полосочку, которые вовсе не портят тело. Нет, шрамы – это история. У каждого они особенные, полученные при определенных обстоятельствах. Шрамы не украшают, они просто есть. Красота кроется в принятии. – Почему ты сделал это сегодня? Зачем взял таблетки? В тот момент ты действительно хотел уйти? Какое-то время в палате висела тишина. Ремингтон правда хотел начать говорить, вывалить из себя и своего сознания все сомнения, всю боль и мысли, но не мог открыть рот. – Реми, что бы ты не сказал, я не отвернусь от тебя, – Барретт мягко провел ладонью по шее Лейта. – Я знаю, – он замялся на пару секунд, – но я не готов пока говорить об этом. – Эмерсон глубоко вдохнул и крепко обнял лежащего рядом парня. – Ты сказал, что любишь меня, – тот неожиданно перевел тему на более волнующий его вопрос. Он аккуратно коснулся скулы, оставляя совсем незаметный поцелуй где-то на подбородке, у линии челюсти. – Это так? Эмерсон заговорил не сразу. Ему тоже с трудом давались откровения, но невозможно построить здоровые отношения без откровений друг с другом. – Ты действительно стал очень дорог мне за это время. Я ценю тебя и твою поддержку. Мне хорошо рядом с тобой. Я бы не хотел, чтобы это заканчивалось. – Твое пребывание в больнице? – уточнил Лейт. – Нет, наше общение и... поведение по отношению друг к другу? Я не знаю, как мне называть это. Когда ты не рядом, я ощущаю острую нехватку. Ты нужен мне. Ты мой главный антидепрессант в этой больнице. Наверное, это одно из проявлений любви. По крайней мере я так чувствую и хочу называть это любовью. – Серьезное заявление, мистер Барретт. – Уж как есть, – он тихо усмехнулся, устраиваясь на подушке поудобнее. Они снова лежали в полудреме, переплетаясь руками и ногами. Дыхания смешивались, волосы спутались общей черной массой. Им было тепло и спокойно. – Эми... – тихо позвал его Рем. – Да? – у Барретта не было сил даже открыть глаза. – Прости меня. – За что? – За эту попытку. Я не должен был... – Рем, – Эмерсон приподнялся на локте, со всей серьезностью смотря в чужое лицо. – Скажи мне еще раз. Если бы я не пришел, ты бы прекратил это? Свою... Попытку, – он не решался произносить вслух более точные слова. В комнате снова повисло напряжение. – Да. Думаю, да. Я больше не хочу умирать, – Барретт приблизился вплотную, касаясь кончиком носа щеки и прикрывая глаза. Он говорил в самые губы: – Тогда хорошо. Я прощаю тебя. – Спасибо. Поцелуй получился сладким, но с привкусом боли. У Ремингтона на глазах выступили слезы, пока пальцами он зарывался в длинные волосы, ногтями царапая кожу затылка. Сердце щемило, но по-хорошему. Так приятно, любяще-мило. В этот момент он чувствовал, что Эмерсон – самая большая его зависимость. Сильнее чем нормотимики и антидепрессанты. Он был согласен. Ему больше не нужна жизнь, если в ней не будет одного человека. С остальным он справится. Но Эмерсона уже ни за что не отпустит.