Останусь навсегда

      Стоя за стойкой своего бара, Юнги не раз задумывался, а что, собственно, делать со своей жизнью дальше? Ему вот уже почти сорок лет, а в жизни — боль, страдания и куча долгов. Не сказать, чтобы они мешали ему жить, просто работать на банк выходит чуть менее мотивированно, чем работать на себя и свои хотелки.       Время, которое летит безбожно, не щадит никого. Их отношения с Чимином закончились, кажется, года три назад, а он все никак не выбросит из стен своего бара его фартук, шапку бини, перчатки и еще какие-то личные вещи, что буквально прижились здесь, стали неотъемлемой частью этого заведения.       К нему постоянно заходят Тэхен с Чонгуком, выпивают по бокалу, делятся своими переживаниями о поступлении Джин-хо в музыкальный колледж, а затем уходят почти под самое закрытие. Как закрытие, они в принципе всегда его последние посетители, и когда Чонгук с Тэхеном удаляются в свою квартиру, Юнги остается один.       В баре, в своей жизни, в своей никчемной истории, страницы которой он заляпал слезами Чимина, изорвал его криками в полночь, растоптал. Кому нужна такая история теперь? Только ему самому, как напоминание о никчемности.       Юнги уже взрослый мужик — раскисать и развешивать нюни совсем не по его части. Он все так же, как и двенадцать лет назад, радует своих посетителей свежим крафтовым пивом, новыми закупками из Европы. Все так же брызжет сарказмом и, что ни говори, полезными советами.       А ведь это действительно иронично: бармен, раздающий жизненные советы направо и налево, восстанавливающий семьи и исправляющий чужие отношения, свои сохранить не смог. И что теперь ему делать с этой вот жизнью, в которой не осталось ничего, кроме работы?       Над входом раздается колокольчик, оповещая о приходе нового гостя. — Добро пожаловать! — раздается из другого конца бара приветливый голос его официанта. — Привет, Ёнджун, — звучит красивый женский голос, и в душе Юнги сразу становится светлее.       Это она — свет в окошке, нежный лучик солнца в непроглядной тьме, радость и тепло для его сердца. Ким Джин-хо, похорошевшая до неприличия, выросшая до пугающего привлекательной и обворожительной. Как ее вообще Тэхен с Чонгуком куда-то отпускают? — Привет, дядя Юнги! — весело здоровается, Джин, плюхаясь на барный стул возле стойки.       Джин-хо, пожалуй, выросла преступно красивой: длинные черные волосы, тонкие плечи, осиная талия, выразительные черты лица. В ней все выдает смешение корейской и японской крови. И что бы Тэхен не говорил, а такая смесь пошла ей на пользу — аккуратный овал лица, шелковистые волосы и миниатюрная фигура достались ей от матери; губы, двойное веко на правом глазу и нос, с этой родинкой, достались ей от отца. Она — олицетворение того самого изящного и чистого, что можно найти на этом свете. Грязном, прогнившем, утонувшем в обмане и недоверии мире. — Привет, дорогая, — улыбнулся Юнги, опираясь на локти и подаваясь вперед. — Какими судьбами здесь? — Я что же, не могу прийти к своему дяде Юнги в бар? — скуксилась Джин, собирая руки на груди. — Вообще-то, не можешь, — хмыкает Мин, возвращаясь к своим делам. — Тебе только восемнадцать, поэтому твое появление в таком месте без сопровождения старших может стоить мне кругленькую сумму. — Скажем, что я твоя сестра, — захихикала девушка. — Боже упаси, — пробубнил Юнги, стоя к ней спиной, и продолжая протирать краны. — Оппа-а-а, — наигранно тянет Джин. — Ну почему ты такой? — Какой? — Грустный, — быстро отвечает девушка. - Что…       Юнги медленно поворачивается на фразу, окончание которой он знает стопроцентно, а вот то, что она может вылететь сейчас из этого милого ротика, вселяло ужас. — Ладно-ладно, — примирительно поднимая руки, засмеялась Джин-хо. — Не буду я материться. — Вот и не надо, — смотрит строгим взглядом на нее Юнги. — Неужели ты думаешь, что я не ругаюсь матом, дядя? — девочка веселится, что есть сил. — Напомни, почему я все еще тебя не выгнал? — Потому что я твоя любимая вишенка? — Джин-хо театрально выгнулась и состряпала свою самую прелестную мордочку. — Ладно…       Ким расслабилась и, чуть ссутулившись, облокотилась о барную стойку. — Налей соку, что ли, — просит она, а получив стакан апельсинового, благодарит с улыбкой. — На самом деле, я просто очень нервничаю.       Юнги на это только выгибает в удивлении бровь. Нервничает? Ким Джин-хо? Где же такое видано, чтобы дочь самого Тэхена, гроза всех мальчишек и девчонок нервничала? — Вижу на твоем лице немой вопрос, — закусив соломенную трубочку и пригнувшись к самому стакану, невнятно проговорила девушка. — Сегодня я встречаюсь со своим другом. — Другом? — уточняет Юнги. — Кто же из-за встречи с другом нервничает? — Он не просто друг, дядя. Он — самый мой первый друг! — девушка мечтательно посмотрела куда-то за спину Юнги и расслабленно откинулась на спинку стула. — Знаешь, изначально я даже не смотрела в его сторону. Он казался мне странным, назойливым, приставучим и излишне наивным. Просто представь, он правда думал, что мои папы смогут завести второго ребенка. Мол, а почему нет?       Она взяла в руки стакан и, вытирая легкие капельки конденсата, задумчиво продолжила: — Он вообще всегда был очень странным: слишком улыбчивый, слишком доверчивый и слишком открытый. С раннего детства жизнь хлестала его по лицу нещадно, а ему хоть бы хны. Умер отец — выжил, нашел опору в Чонгуке. Сломал ногу, не танцевал год с лишним — выжил, тренировался, восстанавливался. Утащили в Америку — приспособился… Ну, насчет последнего, не уверена, я с ним последний раз виделась наверно года четыре назад. — Подожди, — перебил Джин-хо Юнги. — Ты, случайно, не о Хосоке говоришь? — Да-да! — радостно закивала девушка. — Ты помнишь его?       Помнит ли? Конечно, Юнги помнит, ведь он разревелся прямо посередине зала, когда случайно сбил одного из посетителей и у того разлилось пиво. Бедолага думал, что его сейчас накажут за это, молил Юнги о пощаде. А когда Мин подошел, чтобы дать ему осьминога на палочке, так и вовсе сжался весь, прижался к ноге Чонгука и рыдал до красных пятен на щеках. Перепугался тогда Юнги знатно.       «Это потому что рожа у тебя страшная», — съязвил тогда Тэхен. За что, конечно, тут же получил грязной тряпкой в морду. — Помню, — кивнул согласно Юнги. — А он что, уезжал из Кореи? — Угу, — промычала Джин-хо, всасывая сок из трубочки. — Его матушка уехала жить в Массачусетс, а Хосока утащила с собой, когда тому было… — она задумчиво постучала наманикюренным пальчиком по губам. — Пятнадцать лет. Да, точно. Это почти сразу после того, как он отметил свой день рождения. — Оу… — протянул Юнги.       И да, это еще один эпизод в жизни Юнги, забыть который он вряд ли сможет, ведь отмечали они всем своим классом именно здесь — в баре Юнги. Джин-хо, конечно, попало потом за то, что стащила у отца запасные ключи от бара и устроила вечеринку для старших классов, но подростковую блевотину из-за прилавка и сосущихся по углам девочек и мальчиков, Мин будет вспоминать всю жизнь. — Да… — Ким грустно улыбнулась. — Знаешь, ему просто необходимо было уехать из страны, ведь его… — она нервно зажевала внутреннюю сторону губы. — Ненавидели в нашей школе. — Ненавидели? — разве можно такого милого и доброго мальчишку ненавидеть? — Угу, — кивнула девушка. — Он с самого детства называл всех мужчин «оппа», что дико выбешивало почти всех окружающих. — Ну, не всех, не надо… — Ну да, — закатила глаза Джин. — Ты, папы, да еще парочка друзей семьи относились к этому с долей понимания. Мол, ну, чем бы дитя не тешилось. Никто и подумать не мог, что его плохо воспитывают. Просто, ну, нравится мальчику, что уж приставать? Но когда мы пошли в школу… — Джин на мгновение замолчала. — Над ним начали смеяться, издеваться и всячески гнобить. Я заступалась, как могла в младших классах. Но затем он перешел в среднюю школу, да и разница наша в два года стала ощущаться острее, и я уже не могла отвешивать тумаки всем идиотам вокруг.       Джин-хо нахмурилась, стиснула стакан в руках, вспоминая те времена, когда ни один из них не знал, что происходит на самом деле. Она искренне пыталась помочь другу, который никак не мог найти себе места на двойных свиданиях, не мог удержать отношения дольше, чем на неделю. Она пыталась понять, поговорить, но объяснение пришло как-то само собой. — Ты была влюблена в него? — по-отечески улыбнувшись, спросил Юнги.       Взгляд девушки сказал сам за себя: глубокие, полные какой-то покрытой пылью грусти, глаза с чуть опущенными ресницами; легкая, с тенью вины, улыбка. — Была, — тихо говорит она. — Я даже попыталась обидеться на него, знаешь? — она невесело засмеялась. — Я застала его целующимся с парнем после той вечеринки, когда ты нас отсюда разогнал. Представляешь? А потом он, фьют, — девушка провела рукой вверх, изображая самолет. — И улетел. И даже не обещал вернуться… — Но вернулся же? — Юнги потрепал Джин-хо по волосам, на что та негромко заворчала. — Вернулся, — забухтела Джин-хо в привычной манере, вставая со стула.       На это Юнги оставалось лишь рассмеяться и проводить девушку, пытающуюся пригладить топорщащиеся волосы, взглядом до туалета.       Жизнь и правда странная штука, подумал с улыбкой Юнги, подавая стакан одному из посетителей. Вот ты живешь себе — простой мальчишка. Не разбираешься ни в себе, ни в своем теле, ни в предпочтениях, а общество уже что-то от тебя хочет. Уважения, суффиксов и соблюдения этикета. Пусть и элементарного, но все еще обязывающего тебя к чему-то. Не удивительно, что Хосок не смог ужиться в среде строгого воспитания и подался с матерью в Америку.       Колокольчик вновь звенит, оповещая о новом посетителе. И Юнги думает, что жизнь и правда странная штука. Вот живешь ты себе — простой мужик тридцати девяти лет. Твоя жизнь разрушена, разбита и растоптана. Нет ничего, что бы могло в этой жизни разжечь новый огонь. Или хотя бы легкий костерок в его унылых буднях не предвидится. Не предвиделось.       И странная штука — эта ваша жизнь, если со звоном колокольчика впускает в бар не только легкий весенний ветерок, но и лучи надежды, что как-то подозрительно ярко сияют такому простому, взрослому мужику, что смотрит, открыв рот, на молодого и высокого рыжего парня в черной кожаной куртке. — Привет, Юнги-оппа, — весело произносит парень и целует без раздумий в губы.       Странная ты штука, жизнь…