Другой

      Аманэ никогда не смог бы забыть мертвенно-бледное лицо бабушки в тот миг, когда она увидела нещадно расцарапанную физиономию Цукасы. Он так надеялся, что сможет незаметно увести его в комнату, что сам обработает и заклеит эти ужасные раны на щеках, что успеет выдумать легенду, откуда они: никто и ни за что не должен знать, что Цукаса оставил их собственноручно! Ещё и из-за него… Тогда они точно сразу всё поймут. И отношение к брату изменится, его тут же отвергнут, как в этом мире отвергают всех странных и непохожих на остальных. Этого нельзя допустить.        Но пока Аманэ вёл притихшего близнеца за собой по коридору, нервно сжимая его холодную руку, навстречу им вдруг случайно вышла бабушка. К несчастью, она несла поднос с маленьким фарфоровым чайником и чашками для дневного чая, и стоило ей поднять ясные глаза на внуков — тут же раздался жалобный женский вскрик, грохот и звон стекла. Медленно опуская голову и замирая всем телом, Аманэ беспомощно смотрел, как лужа горячего зелёного чая растекается по щёлочкам старого деревянного пола. Он прекрасно понимал, что для обычного человека вид залитого кровью, но совершенно равнодушного лица Цукасы действительно ужасающий… — Ч-что… Что произошло?! Дорогой! Скорей взгляни на это!… Цукаса, мальчик, бедное дитя…       Не прошло и пару секунд, как на шум вышел дедушка: спокойным, чинным шагом, как и всегда. Увидев младшего внука, он ни капли не проникся паникой жены: его морщинистое лицо лишь заметно помрачнело, седые брови сдвинулись к переносице; и это пронзило холодком Аманэ, решившегося робко на него взглянуть в попытке предугадать дальнейшую реакцию. Эта суровость явно не значила ничего хорошего… Ведь ещё ни разу дедушка не сердился на них.       Невозмутимо помогая жене подняться, господин Юги направился в гостиную, лишь бросив внукам через плечо твёрдое и напряжённое: — Идите за мной. Будем разбираться.       В какой-то момент Аманэ обнаружил себя и брата сидящими на полу напротив дедушки: тот сидел прямо, уперевшись руками в колени и грозно насупившись, словно самурай с картинок старинных книг. Под его пронзительным взглядом старший близнец, и без того с трудом унимающий мелкую дрожь, действительно чувствовал себя лишь жалким вассалом, ужасно провинившимся перед господином. Мысли не клеялись, распадаясь на куски из-за лихорадочной суеты — ведь нужно сейчас, прямо сейчас придумать какую-то правдоподобную ложь, чтобы им с Цукасой выйти сухими из воды. Тем временем в голове лишь предательский белый шум. Он всё ещё сам в глубоком шоке после произошедшего. — Как это произошло, Аманэ? — при звуке своего имени мальчик аж вздрогнул, резко опустив глаза. — Кто это сделал с твоим братом?       Механизм мышления застыл в глухой панике. Заторможенно сжимая покоящиеся на коленях руки в кулаки, Аманэ молчал около минуты, похожей на адскую вечность, сопровождаемую замедленным стуком сердца. Пытаясь хоть что-то сообразить, он лишь мысленно ходил по кругу, вновь и вновь натыкаясь на единственный выход: «Возьму всю вину на себя. Скажу, что это я сделал, пусть лучше накажут меня, чем поймут, что Цукаса способен причинить себе вред!» — Это… — он уже было зажмурился, готовясь выпалить пришедшее на ум, как вдруг внезапно собственный голос бойко и уверенно выдал: — Это мальчик сделал!       «Нет, это ведь не я говорю…» — резко скосив взгляд на близнеца, Аманэ в шоке замер, с трудом осознавая, что это никто иной, как Цукаса вдруг вмешался в разговор… — Мы с ним подрались, с тем мальчиком, — Цукаса выглядел поразительно вовлечённым: его золотые глаза осознанно блестели, он смотрел прямо на дедушку, со свойственной ему невинностью хлопая ресницами. При этом как-то неожиданно выразительно поджимая губы и зачем-то складывая руки на груди так, будто мальчик желал выразить свои гнев и досаду на обидчика. Которого не существовало. — Подрались? — толстые седые брови дедушки приподнялись в лёгком удивлении. — Аманэ, это правда? Цукаса вступил в драку? — Н-ну… — «Неужели Цукаса догадался, что им нельзя сказать правду?» — Аманэ был глубоко поражен поведением брата. Он не мог и представить, что все так повернется, он боялся, что близнец наоборот выдаст себя, но неожиданно тот сделал всё правильно… «Невероятно. Такого ведь не было раньше… Он всегда говорил правду», — отчего-то стая мурашек даже пробежала по спине при этой мысли. Внешне же Аманэ постарался вернуть себе хладнокровие и поддержать спасительную выдумку. — Да… — Этот мальчик говорил плохие-преплохие вещи про нашу семью! — тем временем Цукаса вновь перехватил инициативу, хмурясь и надувая щёки — отчего выражение его лица выглядело непривычно… Живым? Затаив дыхание и не смея пошевелиться, старший искоса неотрывно наблюдал за ним: за тем, как активно близнец принялся жестикулировать руками, как эмоционально, убедительно говорил… — И он начал первым! Первым напал на меня, так что Цукаса взял и проучил его!        Странное чувство холодным червяком шевельнулось в сердце при виде этого спектакля. Неприятно поскребло изнутри. «Он научился врать…» — вывод налил челюсти свинцом, отяжелил голову. «И я не знаю, хорошо ли это… Может, сейчас именно это нам и нужно, но… Не сыграет ли это злую шутку однажды?» — шумно сглотнув, Аманэ поднял глаза к потолку, на миг теряясь в опасениях. Но быстро вернулся в реальность, тревожно поёрзав на месте и внимательно следя за реакцией взрослых на игру Цукасы. — Вот как, — дедушка, похоже, поверил. Он тихо хмыкнул и пригладил бороду с легко читаемым негодованием в движениях. — В таком случае, ты всё сделал правильно, Цукаса. Никто не имеет права неуважительно говорить о нашей семье. Но в этом прежде всего виноват не ребенок, а родители, которые ошиблись в воспитании. Кто он? Как его фамилия? — несмотря на спокойствие мужчины, в его голосе слегка читался враждебный оттенок. — Не знаю… В первый раз его видел, — Цукаса отвечал с завидной невозмутимостью. — Раньше он не играл с нами. — Должно быть, кто-то приезжий… — нерешительно вмешалась бабушка, которая все это время молча сидела здесь же, за спиной у мужа. Видно, желая поскорее прекратить допрос ради пострадавшего внука, она осторожно коснулась плеча супруга: — Не переживай так, дорогой… Всё позади. Пойдем, Цукаса-чан, нужно обработать твои раны…        Ей было позволено увести Цукасу, а Аманэ не мог покинуть своего места, не дождавшись окончания разговора и разрешения от дедушки. Ему было уже всё равно, что дальше будет сказано: самого страшного уже удалось миновать, поэтому облегченный выдох расслабил его закоченевшее в напряжении тело. — Что касается тебя, Аманэ… Ты же понимаешь, что не должен был допустить подобного? Как от старшего и более ответственного, я жду, чтобы такого больше никогда не повторилось. Ты должен защищать своего брата и честь семьи Юги. — Да, я понимаю это… Я искренне прошу прощения, дедушка, — низко ему кланяясь, мальчик до боли закусил губу, закрывая глаза. В груди надрывно и отчаянно заныло уже настолько привычное чувство вины и сожаления, что с ним бесполезно было бороться: оставалось только глубже и чаще дышать, лишь бы не выпустить из глаз обжигающую радужку горячую влагу.       «Я ведь и так именно это и пытаюсь делать… Всю свою жизнь».       Больше его господин Юги не задерживал, так что первым делом Аманэ в беспокойном мандраже побежал на улицу: нужно было сказать ребятам, что им пора расходиться. Он боялся, что дедушка не оставит всё так просто и может начать у них выпытывать информацию о приезжем ребенке — тогда ложь мгновенно вскроется. И в то же время он даже не представлял, как теперь объяснить самим одноклассникам, что произошло с Цукасой… С невозмутимым видом нести чушь, что его поцарапала дикая кошка, хотя вообще не похоже?.. Он не знал. Но мысль о том, что теперь можно придумывать все эти небылицы не в одиночку, а вместе с братом, как-то… Утешала?        Если Цукаса наконец действительно понял, что нужно скрывать свою истинную личность ради принятия — это должно упростить жизнь.       Ночью того дня, видя над собой переклеенное пластырями лицо, на которое красиво ложились лунные блики, Аманэ всё ещё думал об этом. Даже вид по-кошачьи светящихся в сумерках глаз, хищно осматривающих его с головы до ног, уже не пугал так, как прежде, хотя он прекрасно знал, что последует дальше. — Сильно болит?… — прошептал Аманэ, осторожно касаясь костяшками пальцев скулы приближающегося брата и с искренним сожалением выгибая брови. — Я… — голос немного просел. — Честно говоря, удивился тому, что ты сказал дедушке с бабушкой.       На мгновение застывший Цукаса сощурился, расплываясь в сдержанной клыкастой усмешке: — Тому, что Цукаса сказал неправду?… Ну что ты, нечему тут удивляться, — его рука тоже потянулась к лицу старшего, ласкающе обводя впалую щеку и поглаживая размеренным движением цепких пальцев. — У Цукасы хороший учитель…       Аманэ чувствовал, как вторая его рука проскальзывает ему под пижаму, прохладной змеёй проходясь по животу, пересчитывая рёбра и задевая соски. Сперва он на рефлексах судорожно дернулся, расширяя зрачки и в миг покрываясь противной ледяной испариной. Затем попытался воспротивиться, шепча, как заведенный: — Не надо!… Ну хватит, Цукаса!.. Перестань… — Да я же просто потрогаю немного… Чего Аманэ так напрягся? Это ведь не больно даже, — Цукаса произнес это настолько по-детски наивно, настолько безобидное недоумение читалось в чертах его лица… Лица, изуродованного из-за неосторожных и жестоких слов Аманэ. Пластыри под веками близнеца мгновенно напомнили старшему о том, до чего он довел его сегодня . «Разве я могу после этого отказывать ему?… Я просто ужасен», — закрывая лицо руками, мальчик в миг перестал сопротивляться и расслабился, подавляя внутренний рвущийся крик. Пусть Цукаса делает, что хочет, пусть расстёгивает пуговицы на полосатой пижаме, если ему угодно… Сегодня он не посмеет увиливать, даже если тот будет делать самые противные вещи. Просто сбежит в свои мысли, полностью отстраняясь от реальности, как всегда.       «Что же мне теперь делать с Марико?…» — после сегодняшнего этот вопрос зудел подкожной занозой, которую и вытащить больно, и оставить страшно. «Мне… Придется больше особо не общаться с ней у Цукасы на глазах, чтобы он не переживал так? Но я же не могу сказать ей, чтобы она тоже избегала меня, потому что у моего брата странная ревность и он может быть опасен! Я… я… Не хочу, чтобы она меня избегала», — думая об этом, Аманэ сдавил измученный всхлип, параллельно едва ли ощущая, как близнец продолжает забавляться с его телом, залезая даже под резинку штанов. Марико… Пусть они не были так уж давно знакомы, но она успела стать для него слишком важным человеком за это время. Близким человеком, который, возможно, единственный во всем мире способен хоть немного понять и поддержать его.       «Я не хочу отталкивать её… Но я и не могу подвергать её опасности, пусть Цукаса и сказал, что не убьет никого…» — тяжесть всей вселенной сдавливала Аманэ оковами мучительного выбора.       Как же быть? — Эй, Цукаса, послушай… — задумчиво произнес он в тишине, игнорируя тот факт, что в этот момент брат, кажется, с упоением проводил языком дорожку вверх по его шее, доходя до мочки уха и обхватывая её губами. Неважно. Все это уже так неважно: Аманэ в те размытые в сознании минуты уже перестал чувствовать собственное тело. — Неужели ты никак не можешь проверить, что я никогда тебя не оставлю? Твое место… — он сам не заметил, как выпустил в полутьму глубокий вздох. — Никому не занять. — Ха… — Цукаса не отрывался от него, безмятежно мурлыкая на ухо с блаженной полуулыбкой: — А чем бы Аманэ мог доказать это? Доказать, что вовсе не хотел бы жить без меня? — его бархатный полушепот абсолютно не стыковался с ледяной остротой вопросов. — Что не хотел бы избавиться… М? — Что ты говоришь такое! — горячие возмущение было первым же, что всколыхнулось в груди Аманэ. — Это полная чепуха, но как… Как, интересно, я должен доказать это? — однако уже спустя мгновение в его широко распахнутых лунных глазах отразилась оглушительная растерянность. — Вот видишь, — теперь Цукаса, медленно отстранившись от него, застыл над братом с пронзительным взглядом, утонувшим в чернильных тенях прищура. По-свойски приподнял его за подбородок и сухо усмехнулся, с нажимом проводя большим пальцем по пересохшей нижней губе: — Аманэ даже не может доказать своих слов, а значит, и верить ему не стоит.       Шумно сглотнув, Аманэ поражённо на него вытаращился, чувствуя, как конструкция грудной клетки напрягается до болезненной дрожи и сдавливает дыхательные пути. Опять. Опять он в каком-то тупике. Опять он чувствует себя так, словно пробирается сквозь кромешную тьму на ощупь, без всякой надежды, что звёзды осветят ему путь. Единственной звездой могла бы стать Марико, но и она… Может потухнуть, если он будет к ней тянуться.       «Да что он хочет от меня? Хочет, чтобы я отказался от всего мира ради него?… Это невозможно… Невозможно», — слезы вновь наполняли глаза, судорожно ищущие силуэт Луны на небе за раздвинутыми створками комнаты.       Как же сильно он хотел на Луну.

***

— Как думаешь, они сказали правду? — той же ночью, устраиваясь в постели поудобнее, пожилой господин Юги задумчиво обратился к жене, сидящей на краю их большой кровати и медленно расчесывающей свои длинные волосы перед сном. — Я про драку с каким-то неместным ребенком. — А почему ты сомневаешься, дорогой?… — та удивлённо приподняла брови, замерев на секунду. — Как сказать… — выдержав небольшую паузу, господин Юги вздохнул и наморщил смуглый лоб. — Я не ожидал, что Цукаса мог бы так себя повести. Выступать за честь нашей семьи и прочее… Я был удивлен. — Цукаса-чан… — тоже помолчав несколько секунд и опустив взгляд, словно растворившись в раздумьях, женщина неуверенно кивнула: — Немного необычный, да, я тоже вовсе не ожидала бы от него подобного. — Ты тоже заметила? — глава семьи слегка приподнялся на локтях, его угольно-черные глаза блеснули, придавая и без того от природы суровому лицу большей серьёзности. — Я… Честно, до сих пор не могу понять, что он за человек, что из него вырастет. Аманэ довольно замкнут, но при этом его легко прочитать, однако Цукаса… — мужчине было трудно даже подобрать слова, чтобы выразить свои ощущения по поводу младшего внука. Но они действительно приводили в замешательство: наблюдая за Цукасой каждый день с самого их появления в доме, он не мог избавиться от чувства, что перед ним не живой человек, а будто лишь зеркальное отражение старшего. Конечно, порой он был более шумным и активным, изредка выдавал странные, но забавные фразы, но если подумать: никогда нельзя было услышать от него собственных мыслей, суждений, реакций, определяющих его, как человека. — Кажется, все, что он делал до этого дня — просто копировал своего брата, — голос господина Юги звучал не очень уверенно. Вдруг он просто пока ещё не разглядел этого ребенка по-настоящему? — И вот сегодня выдал вдруг что-то новенькое, совершенно на него непохожее. Это кажется подозрительным. — Что ж… — ложась в постель рядом с ним, госпожа Юги только вздохнула. Однако после слов мужа и в её сознании залегло семя сомнений на счет младшего близнеца: мысленно она с удивлением отметила, что, оказывается, чувствовала примерно то же самое, общаясь с ним. Но ей не казалось, что об этом стоит особо беспокоиться — в её глазах оба близнеца были божьими одуванчиками, в которых нет ничего дурного. Разве могли бы они действительно обмануть взрослых? Зачем им это?… — Если тебя это так беспокоит, можно легко выяснить правду: навести завтра кого-нибудь из соседей и заодно поспрашивай детей… А сейчас давай спать, дорогой, — почему-то ей было даже странно говорить на такую тему, потому бабушка Юги скорее погасила ночник.        Дед Юги согласился с этой идеей. Так что на утро первым делом он велел через горничную передать близнецам, что они не идут в школу: ещё не хватало, чтобы все вокруг начали судить да рядить по поводу увечий на лице Цукасы. Пока дело до конца не прояснено, лучше не выставлять такое напоказ, а то школа — то ещё место… Мигом поползут всякие слухи, обрастая непонятными подробностями, а потом дети непременно будут рассказывать всё родителям… Нет в этом ничего хорошего.       Сам же господин Юги, дождавшись послеобеденного времени, когда соседские ребята уже должны были вернуться из школы, отправился в соседние дома с дружеским визитом. Разумеется, истинной его целью было как бы невзначай заговорить с кем-нибудь из детей, обычно игравших с близнецами. Это удалось бы без труда: все в городке знают его, а он сам знает почти всю молодежь в округе с самого их рождения, поскольку соседи здесь издавна ходят друг к другу в гости. Господин Юги вел беседу с детьми осторожно, даже не упоминая внуков, а лишь пытаясь выведать о приезжем ребенке или о том, не случилось ли вчера какой-либо драки. И в первом же доме старший отпрыск Кавабэ-сана, услышав подобные вопросы, сильно удивился, поскольку ни драки, ни нового ребенка он вчера не видел. Не меньше было озадачены и сёстры Митико и Томоко из соседнего особняка, то же самое было и в третьем доме. Ни дети, ни взрослые, казалось, ни о чём и знать не знали. Между тем, будь сказанное близнецами правдой, о таком вопиющем случае уже говорили бы повсюду.       «Так я и думал», — первая волна разочарования и стыда нещадно разбила доверие господина Юги к внукам, заставляя сжимать кулаки с невыносимой досадой. Пока он шагал домой твердым шагом, с каждой секундой в нем поднимался ещё более мощный вал уже другого чувства, привычного ему в этой жизни более, чем что-либо: праведного гнева, бурлящего, словно раскалённое железо в кузнице. — Какой позор… — цедил он себе под нос, трясясь от негодования. — Как посмели они, с такими невинными лицами! Лгать в глаза! Подлецы… Ну, уж я их отучу от этого порока, раз мой сын не сделал этого.       Для старика Юги ложь была одной из самых мерзких вещей, впрочем как и непослушание, неаккуратность и плохие манеры. Он был сторонником такого воспитания, где наказания — неотъемлемая часть формирования достойного человека. И что он видит? Эти двое, похоже, росли совсем не в тех условиях, что их отец, раз осмелились на такую наглость. Его намерения немедленно преподать близнецам урок были твёрже некуда, так что, вернувшись в свой особняк, мужчина тут же грозовым шквалом двинулся к комнате внуков.       Прежде чем резко раздвинуть створки традиционных дверей, краем уха он уловил какое-то суетливое копошение за ними, затем грохот. В тот же миг господин Юги без предупреждений ворвался в комнату, впившись в детей ястребиным взглядом: он обнаружил Аманэ сидящим за столом над домашним заданием, всего какого-то взъерошенного, в мятой футболке. Цукаса почему-то в расслабленной позе валялся на полу и сперва даже не обратил внимания на вторжение. Только спустя некоторое время, пока старший молча таращился на дверь в панике, чётко отражённой на его бледнеющем лице, младший наконец тоже медленно повернул голову. Но его реакцией была лишь простая бессмысленная улыбка, плохо сочетающаяся с абсолютно пустым, каким-то кукольным взглядом. Что это значит? Похоже, удалось подловить момент, когда он не успел повторить за братом? — Как вы посмели солгать нам? — господин Юги едва удержался от того, чтобы не взрычать: в молодости он бывал очень вспыльчив, но сейчас дело ограничилось повышением голоса и свинцовым взглядом, горящим тихой яростью из-под нависших бровей. Не долго думая, старик схватил младшего внука за руку, рывком поднял его с пола — он был лёгким, словно тростинка — и тут же отвесил чёткую пощёчину. Конечно, бил не в полную силу: даже будучи в гневе, он понимал, что не должен превышать меру, иначе ребенок может действительно сильно пострадать. — Ещё и так подло, с такими речами о чести семьи! Как ты осмелился? — вновь отбросив Цукасу на пол, пожилой мужчина смог лишь вскользь изучить его эмоции, и они ещё больше загнули его распалившееся негодование в знак вопроса. Жёлтые глаза с примесью ржавчины лишь заметно сузились, улыбка выцвела с покрасневшего от удара лица, но в остальном… Оно до жути напоминало бездушные физиономии неподвижных каменных бодхисаттв из местного святилища. Цукаса был бесстрастен подобно им: до сих пор не издал ни звука.       Зато вдруг оглушительно заголосил Аманэ, ринувшись к брату в каком-то чуть ли не безумии: — Что Вы делаете?! — полностью перекрывая младшего собой, он сдвинул брови и неожиданно дерзко выстрелил глубоко возмущенным и даже, пожалуй, агрессивным взглядом прямо деду в лицо. — Не трогайте его!       Несмотря на то, что он дрожал и чуть ли не задыхался от переполнявших узкую грудную клетку эмоций, этот твердый голос заставил господина Юги замереть. «В первый раз вижу у него взгляд воина», — поражённо отметил он про себя. Однако, стоило подумать так, как Аманэ вдруг изменился в лице, словно очнувшись: побледнев ещё больше, он внезапно виновато выгнул брови, судорожно замотал головой и забормотал уже совсем другим, пресмыкающимся и жалким голосом: — А…Простите!… Прошу, простите нас!… Это я виноват, на самом деле я расцарапал Цукасу в ссоре… Я прошу прощения! Я готов принять любое наказание, только пожалуйста, не трогайте его, не причиняйте ему вреда… Умоляю Вас!…       «Что?… Вряд ли это сделал сам Аманэ», — осознание покрыло всклоченную душу господина Юги холодной пеленой, окончательно испаряя слепой гнев. На смену ему пришел холодный рассудок, и мужчина неподвижно застыл на несколько долгих минут, задумчиво взявшись за подбородок и внимательно всматриваясь в близнецов. Теперь ему стало даже интересно, что здесь на самом деле происходит. Явно ведь что-то из ряда вон. «Вот подлецы… Всё продолжают врать. Такие глубокие раны… Аманэ не способен на подобное, я уверен: он вечно чрезмерно опекает брата и готов, оказывается, даже перечить взрослым ради него. Но если это сделал не он, то кто?… Не понимаю. Они покрывают кого-то? В сговоре с другими детьми?»       Пока что ни тени истины не промелькнуло в его разуме. Ситуация оставалась неразгаданной, но копаться в ней до конца желание пропало: похоже, раз близнецы идут на такие жертвы, они так и не расскажут. Господин Юги не хотел бы в конец портить с ними отношения из-за этого случая, поэтому решил, что на сей раз стоит ограничиться наказанием и забыть об этом. — Вы, похоже, совершенно не уважаете старших. Что ж, будете сидеть дома, пока лицо Цукасы не придет в нормальный вид, заодно и подумаете над своим поведением. Вы под домашним арестом, — наконец сухо бросил старик и вышел из комнаты, не оборачиваясь. — Но ведь скоро… Танабата… — уходя, он услышал сдавленный шепот Аманэ, перебиваемый тихими всхлипами.       Да, скоро в городе замечательный фестиваль, который обожают все, особенно дети. Яркие огни, танцы, игры, дерево желаний, салют… В этом году они всего этого не увидят, и сами во всём виноваты.

***

       Около двух недель близнецы не покидали пределы особняка, гостей к ним тоже не пускали под предлогом того, что они больны. Цукасу это ни капли не расстроило, наоборот, он был даже очень доволен: теперь никто не перетягивал внимание Аманэ на себя, никто не мешал им быть только вдвоем большую часть времени… Разве это не идеально?       Он понял, что ужасно соскучился по такому порядку вещей. В его идеальном мире всё так и должно быть, никого лишнего, желательно вообще никого. За неделю Цукаса и не вспоминал о существовании школы и других ребят, словно их и не было никогда; очертания их лиц испарялись из памяти с каждым днём, как что-то совсем незначительное. Был только один Аманэ. Его живые глаза, красиво растекающиеся яичным желтком, редкие призрачные улыбки, тихий и мягкий голос, пока нарочно не разозлишь. Бессмысленные, но забавные попытки чему-то научить, от чего-то уберечь… Всхлипы и стоны, хрупкое дрожащее тело, принадлежащее лишь ему, море подавленного протеста в мутных зрачках и сладкий страх в каждой складке губ — всё это — единственное, что на самом деле способно доставить ему удовольствие. Заставить почувствовать хоть что-то достаточно яркое, чтобы эта странная жизнь… стоила того. По сравнению с этим те слабые блики эмоций, что проскальзывали по краям впадины его души рядом с другими людьми… И правда особо ничего не значили.       «Может, мне ещё что-то с собой сделать, чтобы всё так и осталось?…» — мальчик часто думал об этом в те моменты, когда Аманэ днём дремал на террасе, накрыв лицо книгой. Он вообще часто спал, читал, плакал и наблюдал за звёздами. Но и с Цукасой достаточно много играл и разговаривал, поэтому младший позволял ему немного отдохнуть, чтобы восстановить силы. Лёжа рядом на животе и болтая ногами, Цукаса любил просто умиротворенно смотреть на брата и думать о том, как бы перевернуть песочные часы и запустить всё по новой. «Хм-м… Нет, если снова себя поранить, будут проблемы. Этот… Дедуля. Он — проблема», — жесткий оглушительный удар от него Цукаса не забыл. Голова потом долго гудела. Будь это кто другой, это бы с рук не сошло уж точно, но… «Он здесь главный, поэтому не получится так просто поставить на место. Из-за него я могу потерять Аманэ… Надо будет как-нибудь хорошо над этим подумать», — всё было сложно, пока они находились на территории, у которой есть хозяин. Достаточно жесткий, чтобы Цукаса вынужден был придержать свое желание вступить с ним на тропу войны.       Поэтому идиллия всё же закончилась, золотое время вышло. Их снова отправили в школу. Снова кругом стало шумно, напряженно и бессмысленно — приходилось заново привыкать к этому дурацкому месту. Одноклассники встречали их, кажется, вне себя от радости: вновь гурьбой окружили их, как и в первый день здесь, обнимали, хлопали по плечам, улыбались. Слыша кругом восторженное «Цукаса-кун!», «Как ты, Цукаса-кун?», «Мы скучали, Цукаса-кун!» — младший Юги ощущал лишь хладнокровное удовлетворение: это довольно приятно, когда столько внимания направлено на тебя. Ему это, пожалуй, нравилось — стоять в центре круга. Но…        Глядя по сторонам, он видел, как светятся десятки живых глаз, фейерверками расцветают улыбки, весело журчит общий смех. Хохочущий рядом Аманэ тоже весь светился этим внутренним светом, который… ему непонятен. На мгновение Цукаса был парализован резким прозрением: он ведь так далёк от всего этого, от всех них. Он ведь никого не рад здесь видеть.       «Почему я… Ничего не чувствую?» — общий фон вновь возродил в нем удушающее ощущение несоответствия, на секунду выжав из сердца холодную каплю паники. Взгляд растерянно расфокусировался.       Внутренняя интуиция, выступив из растворенной в сознании тьмы, глухо шепнула, что вот оно — в этом кроется причина, ответ на вопрос, почему среди людей он всё никак не может почувствовать себя своим, на своём месте, частью одного целого со всем человечеством. Надо искать дальше. Похоже, нужно продолжить сравнивать себя с другими, чтобы наконец обнаружить ответ на назойливый, словно ползающая внутри по рёбрам муха, вопрос… Что же всё-таки не так с ним?       Стоило понять это, как вскоре настал день, когда Юги Цукаса наконец получил свой ответ.       Это был самый конец августа. Тогда была звёздная ночь, и Аманэ с чего-то вдруг решил позвать всех посмотреть в телескоп. Он нашел небольшой холм на территории особняка, куда после заката привел ребят со всей округи, и они развели костёр. Взрослые тоже были: дед и остальные отдыхали на шезлонгах поодаль, держа детей в поле видимости.       Было ужасно громко. И совсем невесело. Цукаса сидел на бревне у костра рядом с участвующем в общей болтовне братом и пытался мысленно выскользнуть из дребезжащей разными голосами реальности, словно камень, уходящий под воду. Положив голову на костлявое плечо Аманэ, он долго смотрел на вьющиеся к темно-синему небу языки пламени, пока гомон вокруг не превратился в неразборчивую кашу и в конце концов не отделился от сознания вообще. Цукасе всегда нравилось смотреть на огонь. Такой дикий, свободный и опасный… Способный поглотить и уничтожить всё-всё. Чистый, прекрасный хаос! Ловя его ярко-алое отражение в темницу своих зрачков, он чувствовал, что сам гораздо ближе с огнём, нежели… С людьми.       Даже не вслушиваясь в их разговоры, достаточно поднять глаза и проследить за ними пару минут, чтобы вновь убедиться, что вокруг не происходит ничего интересного. Все здесь уже успели по сто раз посмотреть в телескоп, но многие всё равно толпились вокруг него, наперебой желая взглянуть снова. «И чего в этом такого необычного?» — громко зевая и даже не думая прикрывать рот рукой, Цукаса не понимал. Некоторые сидели так же у костра и болтали без умолку. Весело переглядываясь, смеясь, что-то рассказывая с блеском в глазах и слушая с понимающими кивками, касаясь друг друга и громко хохоча, они все… Явно получали удовольствие просто от того, что были здесь и общались друг с другом. Связанные одной эмоцией, они сильно напоминали рисунки больших созвездий из книжек Аманэ. Большая медведица, Дракон, Пегас…       «Они выглядят счастливыми… Почему?»       Чем больше Цукаса наблюдал за этим, тем сильнее что-то постепенно сгущалось в венах, ударяя в голову тяжестью и вынуждая неосознанно сжимать челюсти. Вот оно, снова он чувствует себя выпавшим звеном, сорвавшейся звездой, которая не имеет связи с остальными. А они-то этого и не понимают.       И всё потому, что он не получает удовольствия от происходящего. Чтобы ему стало по-настоящему весело, нужно выкинуть что-нибудь, что встряхнет всё вокруг, взорвёт красками застоявшуюся картину, потрясёт всех. Что-нибудь эдакое, что никто не додумался бы сделать, что ворвётся в голову внезапной вспышкой — например, прямо сейчас взять и разворошить костёр, раскидав повсюду горящие головешки! Было бы невероятно красиво, Цукаса был уверен. Но также был уверен, что Аманэ не позволил бы этого. Аманэ, бывает, часто предчувствует, что он что-то задумал, и всегда говорит: «Прежде чем сделать что-то, подумай: как это повлияет на остальных?»       Под этим он, кажется, имеет в виду, что после этого все от них наверняка отвернутся. А с чего он это вообще взял? Чего сразу отвернутся?… Цукаса очень не любил думать об этом, такие разговоры всегда его раздражали. Потому что что-то в этом всём подозрительно не складывалось, и в подкорке мозга плесенью разрасталось чувство, что все это время, пока он живет здесь и находится среди других людей, определенно упускает что-то важное. И это важное висит над ним тяжелейшим грузом, покачиваясь на тонкой ниточке… Что же это?       «Почему меня такое вообще волнует?» — Цукаса слегка сморщил курносый нос в замешательстве, передёрнув плечами и покосившись на брата, который расслабленно с кем-то разговаривал с легкой улыбкой на лице. Точно, наверняка из-за него… Потому что Аманэ другой, потому что у него всегда было такое же сердце, как у остальных, он не был лишён чего-либо. И как такое вообще могло выйти… «Нечестно». — Знаете, я… — тем временем Аманэ, опустив глаза и перебирая сложенными в замок пальцами, заговорил вдруг тише обычного, обращаясь ко всем сразу. Цукаса отчётливо услышал его неуверенный голос, выныривая из мыслей по необъяснимому импульсу. — Так рад быть здесь, вместе всеми вами сейчас. В прошлом у нас с Цукасой… Не было друзей, нас не очень-то любили в школе, поэтому спасибо вам за всё, правда. — Ого, что-то Аманэ-кун расчувствовался! — один из мальчишек усмехнулся, вылупив глаза от столь неожиданного заявления. — А ну-ка тш-ш!— но его тут же осадила Марико, сидящая напротив по ту сторону костра. Да, она тоже была здесь. Но после того самого разговора Аманэ благоразумно перестал общаться с ней без необходимости, так что Цукаса пока что больше не видел в ней проблему. Его напрягало только то, что время от времени брат все равно бросал на девчонку короткие непонятные взгляды… Но если это все, на что он теперь способен, особо беспокоиться не стоит, наверное. — Это нормально, что Аманэ-кун чувствует такое, — сказала Марико всем назидательным тоном, после чего устремила взгляд на близнецов. Её темные глаза выглядили не так, как обычно, странно сплющивщись в уголках. — Я искренне не понимаю, как можно было плохо к вам относиться: вы ведь такие замечательные!..        Услышав это, Цукаса не понял её слов. Но они и не пролетели мимо, как летний пух на ветру — разум отчего-то уцепился за них, желая разобраться. — А что значит… замечательные? — монотонно, но довольно громко произнес он, поднимая на девушку матовые глаза-бусины. — Это значит, что вы прекрасны такими, какие есть, — Марико улыбнулась, ее голос прозвучал мягко, словно невидимое поглаживание по голове. — И мы принимаем вас такими, какие вы есть!       Другие ребята, слышавшие этот разговор, согласно закивали: — Да, это точно! С вами так здорово дружить! Да-да!       «Вот как», — без каких-либо эмоций подумал Цукаса, затоможенно переваривая эти слова и вновь переводя взгляд на костер. А затем вдруг всё в нем резко сжалось, словно под внезапным ударом тока — по круглому лицу скользнула судорога, прошибая виски холодным потом. Тут же одновременно встали все процессы в теле: сердце мучительно замерло, будто проколотое булавкой, кровь на миг перестала циркулировать по венам, новый вдох замёрз в лёгких. Все его существо окаменело в ужасе, вдруг отчётливо ощутив: прямо сейчас тот груз чего-то неясного, но мучительно беспокоящего, что висел над ним все эти дни — только что сорвался.       «Стойте, но ведь…» — зрачки резко сузились, лихорадочно забегав по глазному яблоку без всякой траектории. «Но ведь…» — пронизанные дрожью пальцы рук со страшной силой впились в бревно, на котором он сидел. И стремительно летит прямо на него с угрожающим свистом, чтобы раздавить.       «Они… Никогда и не знали, какой я на самом деле есть».       Верно. С того дня, как они с Аманэ заключили договор, вынуждающий его вести себя так, как хочет брат, настоящего Цукасы среди людей больше не существовало. Аманэ спрятал его от других, сделал из него фальшивку, чтобы встроить в общество, чтобы у них была обычная жизнь… Не то, чтобы он раньше этого не понимал. Он прекрасно видел логику его действий. Но он не верил, что это действительно имеет смысл: думал, что близнец занимается какой-то ерундой, в конце концов, люди того не стоят, но… Если крепко зажмуриться и перенестись в прошлое, когда никаких рамок у него не было, то в голову тут же терновыми шипами вонзаются насмешки и проклятия, разные-разные, но все составляющие одну сокрушительную волну отвержения, ощутимо мешающую жить. Конечно, то, что есть сейчас — лучше, раз уж все равно приходится находиться в системе, выстроенной людьми. И конечно, на самом деле Аманэ мог быть прав, как бы ни было противно и тягостно это осознавать… Если он проявит себя здесь так, как хочется, то всё станет как раньше. От них действительно отвернутся, если узнают, почему в прошлом его называли «монстром».       «Вот так вот…» — опустошенный взгляд мальчика неподвижно застыл в одной точке, всё кругом становилось каким-то размытым, далёким…Он пытался сделать новый вдох, но отчего-то не получалось. «Настоящему мне на самом деле нет здесь места».       Сердце замедлялось, вызывая сильное внутреннее давление и одновременно странное расслабляющее чувство, туманом окутавшее голову. В критический момент, когда перед глазами уже темнело, Цукаса все же смог сделать урывистый болезненный вдох на одних инстинктах. Воздух тут же отскочил от легких и был мгновенно выбит назад.       Новый вдох, какой-то непривычно глубокий и удушающий.        Да, Аманэ, может и не просто так все это время старался. Но он все равно такой глупыш… Всё, что у него в итоге вышло — просто создать фальшивый мир, где все якобы счастливы и всё хорошо.       Короткий, неполноценный выдох и сразу новый толчок колючего прохладного воздуха в середину груди. Перед глазами чернилами расползаются непонятные кляксы.       Ведь фальшивка есть фальшивка. Всё это мнимое принятие — фальшь. Беззлобные детские взгляды — фальшь. Широкие дружелюбные улыбки — фальшь. Игры, где он — часть команды — тоже фальшь. Чужое неравнодушие, забота, помощь… Всё ненастоящее, просто мыльные пузыри. Надув их целое море, Аманэ обманул всех и даже самого Цукасу, на какое-то время краешком души заставив поверить, что он и в самом деле сможет дотянуться до обычной жизни… Однако правда в том, что, как ни старайся, а он все равно никогда не сможет почувствовать себя больше, чем просто что-то, одетое в шкуру человека. Что-то, похожее на ёкаев из сказки, которым ничего не остаётся, кроме как бродить ночью вокруг людских жилищ, в окошках которых горит недосягаемый теплый свет.       Снова слабый выдох, передернувший изморозью. Да что это такое? С ним раньше никогда такого не было.       «Как же все-таки это всё нечестно…»       Игнорируя все кругом и словно двигаясь в другом, нереальном измерении, Цукаса машинально поднялся с места. Исчезнуть отсюда сейчас же — это все, чего он сейчас хотел, уже далеко не в первый раз в этой жизни. Никто не заметил или не придал значения тому, что он тихо покинул все так же шумно переговаривающуюся компанию и скрылся в тени деревьев, густевших внизу холма. Мальчику было все равно, куда он идёт: главное, подальше с чужих глаз. Пройдя сквозь небольшую рощу, он неожиданно для себя вышел к ручью, и только холодная сырость в ботинках заставила его остановиться.       Кругом наконец-то царила тишина. Лишь легкий шелест листвы на ветру, да успокаивающее журчание воды. Постояв немного на месте с опущенной головой, Цукаса наконец смог привести в норму дыхание и немного прийти в себя, хотя сердце все ещё бешено колотилось, бурными волнами разнося кровь по всему телу. Чуть только зрение вновь прояснилось — на глаза тут же попалось несколько пятнистых лягушек, сидящих на камнях у ручья. Они выглядели спокойными, даже слишком: гладкая мокрая кожа поблёскивала в свете месяца, земноводные размеренно раздували горло, прикрывая глаза… Их безмятежный вид мгновенно взбесил Цукасу.       Недолго думая, он сделал шаг ближе и со всей силы впечатался в камень ногой. Две лягушки с плеском успели скрыться в воде, третья же в мгновение ока с хрустом растеклась в кашу под подошвой башмака — и это мгновенно растянуло пересохшие губы мальчика в азартной ухмылке. — Нечестно… — всполохи огня возродились в его узких зрачках; с хаотичным смешком Цукаса вновь задрал худую коленку и резким движением расплющил останки животного с ещё большим остервенением. — Нечестно!… Нечестно! Нечестно!! — кровь вперемешку с прочими жидкостями красивыми брызгами разлеталась по камню. Делая это снова и снова все с большей яростью и воодушевлением, он чувствовал спасительное облегчение, но даже оно не могло заглушить поднявшийся внутри смерч непонятных эмоций…        В какой-то момент мальчик выдохся: к тому времени от лягушки осталось только мокрое место. Тяжело дыша, в конце концов он поднял надтреснутые янтарные глаза к темному небу, усыпанному миллионами звёзд.       «Почему Цукаса просто… Не мог родиться таким же, как Аманэ?» — неведомая дрожь пробила переносицу, тонкие брови, прошлась по поджатым губам. «Почему?… Почему я все ещё жив?»       Вот она, главная подлость вселенной. Всю жизнь он может просто наблюдать за близнецом, тянуться к нему, пытаться изучить, пытаться сделать только своим, слиться с ним воедино, но… Стать им? Никогда. Как бы ни хотелось. При этом и быть собой в этом мире ему тоже нельзя. Это… Нельзя назвать жизнью. — Цукаса-а! Ты где?… — голос брата вдруг прозвучал где-то совсем неподалеку вместе с шуршанием листвы. Поющие в округе сверчки замолкли — очевидно, он поспешно приближался. Мог бы и не искать его, сидел бы дальше со своими дорогими друзьями… Сейчас Цукаса действительно от всего сердца предпочел бы его не видеть. — Вот ты где! Что ты тут…       Резко обернувшись, все же он вынужден был столкнуться с близнецом выцветшим взглядом: Аманэ выглядел таким же спокойным, ничего не знающим о прямо сейчас растущей черной дыре в его голове, прямо как те лягушки. С такой же сияющей в сумерках бледной кожей. Ну, что ж, раз уж он здесь… Надо что-то делать прямо сейчас. — Э-эй, Аманэ! — натянуто улыбнувшись во все клыки, Цукаса бросился к нему и резко приблизился к круглому растерянному лицу. Схватил за хрупкие запястья, вглядываясь в слегка удивленные глаза с шальным танцующим огоньком, что только что резко вспыхнул в собственных. — Давай умрём вместе? Прямо сегодня! Ты ведь на самом деле тоже хочешь, Цукаса знает… — Ч… Что?! — Аманэ тут же изменился в лице, его черты заострились, а глаза стремительно расширились. Пульс участился — Цукаса ощутил это под собственными ладонями. — Ты чего это?… Что такое? — и голос почему-то мгновенно просел. Ну прямо как будто это не он когда-то думал о том же самом, когда они вместе смотрели на Луну. — Потому что… — на миг Цукасе и самому что-то твердое заложило гортань, но он продолжил, проламывая барьер из сжавшихся мышц. Надо же, не так просто открыто заговорить об этом впервые в жизни. — Так не может больше продолжаться. Понимаешь ведь? — окончательно сокращая расстояние между ними, он практически уперся застывшему брату в лоб. — Ты ведь всё-всё это понимаешь, Аманэ… — О чем ты?… — черные брови близнеца медленно поползли вверх. Но пусть и выглядело так, словно он ещё не уловил суть разговора, нутром Цукаса мгновенно ощутил, как что-то в сердце близнеца вдруг вздрогнуло и напряглось… Конечно, они ведь связаны. Так что где-то на фоне первого шока на самом деле Аманэ уже все понял. Но, как всегда, до конца будет строить из себя дурачка. — Я правда не… — Мне… Надоела эта игра, — перебив его, Цукаса немигающим взглядом пытался просочиться в самые недры разума брата сквозь беспокойно дрожащие блики в глазах. Пусть прекратит уже! — Твоя игра. А у тебя не получится сдерживать меня вечно. Ну же, давай умрём, Аманэ! — так же резко он вдруг отпрянул, рассыпаясь хрустальным смехом и прикрывая глаза. — Так лучше всего! Может, тогда попадём на Луну, ха-ха-ха? — Цукасе вдруг правда стало до коликов в животе смешно. Когда-то он не понимал Аманэ, а теперь готов на что угодно, лишь бы исчезнуть с этой дурацкой планеты. Вот только Аманэ-то смог в итоге на ней прижиться, а ему этого никогда не видать. — Или… — в один миг оборвав свой заливистый смех, мальчик вдруг опустил голову, пряча лицо за волосами и неожиданно для себя бормоча тихо, таким жалким голосом, что аж самому стало нестерпимо противно: — Может, сможем когда-нибудь снова родиться вместе, и тогда Цукаса…       Тело что-то опять совсем перестало слушаться. Ноги внезапно подкосились, вынуждая врезаться коленями в прибрежную глину, но губы предательски продолжали шевелиться, чуть дрожа и выдавая какую-то чушь: — Может быть… Станет таким, как все?…       На несколько долгих секунд все кругом растворилось в тяжёлой тишине, напитанной запахом влаги и горечью двух дыханий. В голове младшего близнеца клубился густой туман. — Цукаса… — глухой надорванный голос близнеца наконец разорвал молчание, и Аманэ тут же оказался на коленях рядом с ним. Его реакция была предсказуема, но Цукаса все же взглянул на лицо брата сквозь нависшую челку: его сморщенный подбородок неконтролируемо дрожал, и слезы вот-вот готовы были хлынуть из покрасневших глазниц. Когда Аманэ порывисто обнял его за плечи, прижимая к себе, вместе с частыми стуком его сердца Цукаса ощутил от близнеца что-то, чего не ощущал уже очень давно: что-то очень теплое, целительное, но вместе с тем — горькое. Как лекарство. — М-мне жаль… Цукаса, мне так жаль… — Что жаль? Цукаса даже этого понять не может, — тихо хмыкнул младший, отчаянно втягивая ноздрями прохладный воздух, чтобы избавиться от щекотания в ноздрях, странно нагревающее переносицу. «Зачем эти слова? Всё равно ничего уже не сделать! Нет ничего бесполезнее дурацких эмоций, но люди не могут жить без них, как глупо…» — Жаль, что это всё происходит с тобой, что ты вынужден страдать с самого рождения… — тем временем твердил Аманэ над его ухом, всхлипывая и вздрагивая всем телом. — Я тоже чувствую эту боль, Цукаса!… «Правда?» — верилось слабо. Если бы Аманэ и правда чувствовал, стал бы он сейчас спорить с ним? А он ведь явно собирается, набирая в лёгкие побольше воздуха. — Но подожди, м-может, как-нибудь всё образуется? Может, ещё получится нам найти счастье? Разве так плохо живётся сейчас?… Я…       «Да почему он просто не может уйти со мной?!» — новый всплеск раздражения ошпарил внутренности, нагоняя едкой жидкости на глаза. «Разве что-то может… Быть важнее?» — не осознавая собственных действий, сдвинувший брови Цукаса сосредоточил зрение на тонкой белой шее брата, которую тот вечно бинтовал, скрывая следы укусов и прочее. Мысленно поймав её в кадр, как это делает фотоаппарат, в следующее мгновение он резким движением вцепился в неё, зажимая между пальцами теплую пульсирующую гортань. — Вообще-то, сейчас не очень, — машинально растягивая губы в гипнотической полуулыбке, он сквозь прогорклую горечь, ядом пропитавшую все существо, ощутил отдаленные всполохи наслаждения при виде перекошенного ужасом лица Аманэ, который так и окаменел, не смея делать резких движений. И правильно… «Может, самому убить Аманэ, а потом себя?» — внезапная мысль казалась очень притягательной. Убивать Аманэ… Несомненно, было бы лучшим удовольствием перед смертью! Но… Цукаса сам не знал, что именно, но нечто всё ещё подначивало его цепляться за настоящий момент, за разговор с братом, живым братом, истекающим эмоциями, как будто можно ещё прийти к чему-то, что будто всё — не бессмысленно… — Обманывать самого себя Цукаса так и не научился, так что… — зачем-то упрямо говорил он близнецу в мокрое от слез лицо, вновь приблизившись. — Я лучше буду собой, либо вообще не буду.       И все-таки, как же хотелось прервать дыхание брата прямо сейчас и собственными руками. Это не составило бы труда. Ведь в Аманэ тоже уже почти не осталось надежды… Раньше Цукаса интуитивно чувствовал, как она просвечивает сквозь него космическим сиянием, но сейчас в клетке рёбер брата лишь мечется слабый затухающий светлячок. — Кх… Прекрати! Смерть — это все равно не выход, кто знает, что после нее на самом деле будет! — тем не менее Аманэ ещё находил в себе силы и упрямство возмущаться, серьезно насупившись: как всегда, когда дело доходило до разговорах о смерти. Он не пытался высвободиться из хватки; лишь обвил обеими руками запястье младшего, сгорбившись, словно от острой боли в желудке, и поднял на него глаза, полные мольбы: — Прошу, хотя бы ради себя самого… Попробуй всё же смириться с порядком этого мира, Цукаса! Если будешь его нарушать… — Аманэ замотал головой и зажмурился, будто пугаясь своих же слов. — Рано или поздно окажешься в местах, куда лучше бы не попадать…       В ответ на это Цукаса лишь смерил его долгим взглядом, поддернутым пепельной дымкой. Мило, что Аманэ так за него переживает. И всегда ведь переживал. Но это — вовсе не то, что ему нужно было на самом деле. — … Да неважно. Было бы о чем говорить, если бы хотя бы один человек принимал Цукасу настоящего, Аманэ. Но и ты… — Я? — Аманэ распахнул ресницы шире прежнего, беспокойно вздрогнув и вытянув лицо. — О чем ты, я прини… — Хах, — Цукаса не дал ему завершить эту ложь, ловко переместив хватку с шеи на подбородок. Опять по-змеиному прильнул вплотную, теперь уже не просто хаотично, а с целью, только что вспыхнувшей на черном пепелище души. Сейчас он покажет брату, как глупо — говорить такое. Покажет. — Открой рот, Аманэ. — Что? З-зачем… — Аманэ явно сразу догадался, к чему все идёт, инстинктивно попятившись и шумно сглотнув. Глаза округлились ещё более неестественно, что всегда делало выражение его лица забавным — казалось, что вот-вот блестящие глазные яблоки лопнут от напряжения. — Цукаса, я принимаю тебя, но то, что ты делаешь! — быстро забормотал он, облизывая пересохшие губы. — Э-это неприятно, вот я и… — А Цукасе неприятно притворяться тем, кем он не является, — хладнокровно заметил младший, приподняв брови и застыв всего в паре сантиметров от его губ: сбитое дыхание брата обдало щёки горячим воздухом. — Но хотя бы с тобой-то я нарушу любой порядок… — лишь только Аманэ открыл рот, чтобы вновь сказать что-то, он скользнул внутрь большим пальцем, не давая закрыть. Зубы тут же впечатались в кожу, но не особо сильно; гораздо ощутимее близнец впился в него взглядом, в котором смешалось все такое знакомое: страх, протест, мольба, отвращение, но главное — понимание, что ему не избежать воли Цукасы. — Ну, что же будем делать? — щурясь с усмешкой, он потерся носом о влажный кончик носа старшего, прежде чем с издевкой прошептать в самые губы: — Примешь?       В тот же момент он без предупреждения проскользнул языком ему в рот. Именно это Цукаса и хотел сделать, на самом деле давно хотел. Намертво скрепляя их губы новым, глубоким и совершенным поцелуем, он наконец смог узнать, как ощущается мокрый упругий язык брата, горячая внутренняя сторона его щек, ровный ряд зубов и прохладное нёбо… Какой он внутри. И внутри Аманэ был таким же сладким, как и всё в нём. Но долго новыми ощущениями насладиться не удалось: лишь раз пройдясь языком внутри горячего рта, Цукаса тут же почувствовал резкий толчок в плечи. Слегка одурманенный прилившей к голове кровью, он и опомниться не успел, как поцелуй был разорван, а Аманэ, судорожно от него шарахнувшись, неуклюже отполз в сторону и зачем-то отвернулся, скрючился…       Послышались странные звуки. Такие, словно близнеца выворачивало наизнанку. Поглядевшись лучше, Цукаса вдруг понял, что так оно и есть: из Аманэ действительно толчками выплескивалось содержимое его желудка, стекая на землю, смешиваясь с водой в ручье…«Надо же…» — такого он ещё не видел. И как реагировать — не знал. Но почему-то… Довольная ухмылка увяла. — Ну, ты там закончил? — когда весь покрытый сияющий испариной Аманэ перестал так бешено вздрагивать, а его внутренности, похоже, совсем опустели, Цукаса, не церемонясь, подполз к нему и вновь притянул вялое тело к себе за ворот футболки. Жалкое лицо близнеца утратило всякие признаки разума и тем более сопротивления: все покрытое слезами, соплями и прочими выделениями, оно напоминало лишь плохо нарисованную маску. Не долго думая, Цукаса поцеловал его снова. Вкус был другим — теперь кислым и едким, но ему было все равно.       «Теперь, когда мне все стало понятно, придется тебе, Аманэ, и не такое потерпеть… Хах, да может, и не только тебе. Всему миру придётся дорого заплатить…» – думал Цукаса, напрягая жилы на висках и растворяясь в слиянии с центром своей личной вселенной. Насколько бы ледяным он ни был — все равно только в нём он находил утешение, желая продлить это состояние навечно.       «Раз уж тебе так нужно, чтобы я был жив».

***

      С того самого раза, как близнецы впервые были наказаны за ложь, пожилой господин Юги никак не мог расстаться с идеей, что нужно повнимательнее наблюдать за внуками. Особенно за младшим: в нём точно была какая-то необъяснимая загадка, которую и не обнаружишь-то сперва так просто. Иной раз посмотришь — вроде, совсем обычный ребенок, просто частенько витающий где-то в облаках. А бывает, взглянешь — и на секунду вдруг засомневаешься: точно ли ли ты знаешь этого человека с равнодушным кукольным лицом и ничего не выражающей улыбкой?       Но сложно было уловить что-то конкретное в повседневной жизни. Как мужчина ни старался, но так и не смог понять, что же именно больше всего беспокоит его в Цукасе. Однако был уверен: что-то с ним определенно не так. Просто это… Как бы скрыто в тени его брата, вместе с которым они умудряются строить из себя примерных детей. Осознавая это, некоторое время дед Юги вынашивал план, как бы ему получить возможность рассмотреть младшего внука отдельно от близнеца. И вот, одним теплым деньком в начале осени к нему пришла замечательная идея.       Неподалеку от поместья в лесу протекала река, и осенью как раз начинался сезон хорошей рыбалки. Обычно господин Юги любил рыбачить в одиночестве или с кем-нибудь из соседей, однако на этот раз… Почему бы не взять с собой кого-то из внуков? — Я собираюсь сегодня на речку, рыбу ловить, — заявил он за общим столом после завтрака, безмятежно потягивая чай из глиняной кружки и поглядывая на внуков. Аманэ тут же перестал жевать, подняв на него глаза и ожидая продолжения фразы. Цукаса же даже не взглянул, как ни в чем не бывало продолжая уплетать рис из чашки. Господин Юги сощурил на него глаза, делая голос чуть громче: — Цукаса, я бы хотел, чтобы ты составил мне компанию. Услышав свое имя, младший наконец повернул на него голову. Выглядел слегка недоуменно. — А Аманэ? — моргнул он своими круглыми золотыми глазами. Голос звучал абсолютно ровно. — Бабушка собирается сегодня заняться вязанием. Не можем же мы оставить её без помощи? — усмехнулся дед Юги. Он так и думал, что близнецы не собираются так просто расставаться и поднимут этот вопрос. Всё-таки, они поразительно друг к другу привязаны: во всем мире даже муж с женой и то цепляются друг за друга меньше. — Аманэ, останься с ней. Вместе работать веселее и быстрее будет. Эта просьба неожиданно нагнала на лицо старшего недовольство, которое тот плохо скрыл: поджав губы, Аманэ, видно, сам не заметил, как насупился, сверля главу семьи напряжённым взглядом, в котором читались недоверие и опаска. Вот наглец. Впрочем, понять его тоже можно: видно, никак не забудет, что от дедушки не только сладости можно получить. И правильно. — Не смотри так, Аманэ, — хмыкнув, он точно также вперил в него взгляд и осуждающе покачал головой. — Я никого не наказываю просто так, без причины. Ничего с ним не будет. В конечном итоге, после обеда он отправился вместе с Цукасой к реке. Аманэ не посмел возражать, хоть и выглядел очень бледно, провожая их с крыльца обеспокоенным взглядом. С чего бы такое волнение? У Аманэ явно какой-то панических страх оставить брата без присмотра. Но почему? Из-за сильного чувства ответственности?… Цукаса же совсем не противился, послушно следуя за ним через лес. Но и какого-то интереса к предстоящей рыбалке тоже не проявлял: казалось, что ему все равно, куда они идут и зачем. Мальчик молчал всю дорогу, что подтверждало тот факт, что делает он это просто потому, что сказали. Впрочем, городские дети сейчас все такие — какой-то рыбалкой их уже не завлечешь. Надо заинтересовать в процессе. — Ну, что ж, вот мы и пришли, — выйдя на свой любимый каменистый берег, господин Юги с наслаждением оглянулся вокруг, приставив руку ко лбу козырьком. У ног шумела голубая вода, с красных клёнов, растущих у берега, с тихим шелестом падали листья, тут же уносимые потоком. В лесу за спиной пели птицы, погода была прекрасной, солнечной… Разложив вещи, он с довольной улыбкой повернулся к внуку: — Ты, должно быть, никогда раньше не ловил рыбу? — М-м… Ловил, — ответил тот, глядя куда-то в сторону и с безразличием колупая землю носком ботинка. — Да неужели? И как же? — Рукой. В аквариуме, — на мгновение Цукаса замер, несколько секунд вообще не моргая: словно потерялся в каких-то далёких воспоминаниях. Этот неожиданный ответ показался дедушке либо шуткой, либо детской наивной глупостью, настолько позабавил его, что тот аж рассмеялся вдруг от души, хлопнув себя по колену: — В аквариуме? Ха-ха-ха, а ты, малый, не промах! Но это всё по-другому делается, сегодня я тебя научу. Тебе это должно понравиться! И он принялся с воодушевлением раскладывать удочки и объяснять внуку, что да как: как правильно наматывать леску, подбирать крючки, наживку… Впрочем, Цукаса, пусть и стоял рядом с весьма сосредоточенным видом, все ещё не было понятно, действительно ли ему интересно, или же на самом деле он думает о чем-то своем. Однако, как показалось господину Юги, мальчику понравился момент с нанизываем червяка на крючок — на дне его зрачков вспыхнули, наконец, любопытные живые блики. — Теперь забрасываем удочку, вот так, — ловким и точным движением дедушка со свистом сделал бросок, и красный поплавок врезался в журчащие волны. — И ждём, пока рыба не начнет «клевать», — объясняя, он все так же внимательно следил за реакцией внука, взгляд которого застыл на поплавке. — «Клевать» — значит, дергать за крючок. И когда он уйдет на дно, то… — Клюёт. — Что? О, и правда ведь! — господин Юги спохватился и стал скорее подсекать. — А ну-ка!       Он умело вытащил из воды довольно крупную корюшку, которая затрепыхалась на крючке, красиво поблескивая на солнце. Пока вытаскивал, боковым зрением увидел наконец то, что хотел бы видеть: лицо Цукасы вдруг просияло, заледеневшие черты оттаяли, образуя на лице широкую восхищенную улыбку. — О-о! Вот здорово! — он даже хлопнул в ладоши, чуть не подпрыгнув на месте. Теперь уж-то глаза мальчика крайне заинтересованно вырисовывали зигзаги, неотрывно следя за мечущимся по поверхности воды тельцем рыбы. — Цукаса тоже хочет попробовать! — затем, впервые за все время здесь, он поднял взгляд на дедушку, обращаясь напрямую к нему. — И червяка проткнуть крючком тоже! — Конечно, обязательно попробуешь, — господин Юги довольно усмехнулся, бросая пойманную рыбу в специальный сетчатый садок. Он был удовлетворен рвением внука, а ещё больше тем фактом, что получилось вовлечь его. Похоже, всё хорошо у них пойдет.— Сначала вместе со мной, потом и сам будешь!       Так, они провели за ловлей рыбы несколько часов до вечера. Время летело быстро. Цукаса действительно увлекся процессом и вошёл в настоящий рыбацкий азарт. Он неожиданно ловко для хилого на вид ребенка управлялся с большой удочкой для взрослых и сам страстно тягал из воды рыбешек помельче, в то время как тех, что покрупнее, они вытаскивали вместе. И больше мальчишка совсем не выглядел замкнутым, явно искренне наслаждаясь процессом.       «Похоже, я был не прав», — думал дед Юги, поглаживая бороду и с умилением наблюдая за точностью его движений, хорошей хваткой и крепкой стойкой. «Он абсолютно нормальный ребенок. Может, странноват, но в меру: зато он гораздо крепче и смелее своего брата. И что меня вообще могло в нем беспокоить? Всё-таки, возраст уже, хах…»       Прежде чем отправиться домой, старик хотел пожарить пару рыбок на самодельном костре, чтобы ещё чему-нибудь полезному научить внука и заодно утолить голод. Солнце уже заходило, роняя всюду алые блики и подводя стволы деревьев, силуэты камней и волны реки причудливыми синеватыми тенями. Где-то рядом отчаянно трезвонила цикада. Какие-то мошки стаей вились над маленьким дымящим костром, который господин Юги показательно развёл на глазах у сидящего рядом на корточках Цукасы без всяких сподручных средств. Дело оставалось за малым — приготовить рыбу. Засунув руку в пахучий садок, он достал уже мертвую скользкую тушку с самого дна, вытащил из кармана складной нож и принялся объяснять: — Сначала нужно её выпотрошить, потому что внутренности немного горчат, — он не считал, что это уж слишком: при ребенке вспарывать брюхо рыбе и вытаскивать органы голой рукой. В конце концов, это просто кулинарный процесс, а Цукаса — будущий мужчина. Такое не должно пугать его, хотя жена наверняка бы заявляла обратное. — Это мы отложим… Тушку надеваем на крепкую палку, и можно жарить. — А можно мне тоже? — Цукаса вдруг подал звонкий голос, блеснув сощуренными глазами в свете костра. — Что можно?… — сперва вопрос обескуражил дедушку, заставив его недоуменно наморщить высокий лоб. Пару секунд потребовалось, чтобы сообразить, о чем вообще речь и действительно ли это то, о чем он подумал. «Ну надо же, он ещё более бойкий, чем я думал! Даже и это не боится попробовать самому, молодец», — осознавая это, он проникся к ребенку подлинным уважением. Однако, старик считал, что стоит немного охладить его пыл — всё-таки, не стоит забывать об осторожности. — Хочешь попробовать сам обработать рыбу? Не-е, тебе ещё рановато, не получится. — М? — губы Цукасы стянулись в искренне удивленную ниточку, он склонил голову набок, задумчиво сконцентрировав взгляд на огне. — Да это же легко. Цукаса сможет!       Мальчик заявил это с такой по-детски упрямой уверенностью, что господина Юги вновь пробрал смешок: — Не смеши меня! Что вы, городские дети, можете, ха-ха… — блеснув желтоватыми зубами, он прикрыл глаза, с сомнением качая головой. Но, чуть по размыслив, в конце концов махнул рукой, желая просто забывы ради посмотреть, чем это кончится: — С другой стороны, правильно люди говорят: не попробуешь — не узнаешь, конечно… Если так хочешь — пробуй, только осторожно. А я погляжу, ха-ха…       Дважды повторять не пришлось: Цукаса тут же резво вскочил на ноги и пошёл к садку за рыбой. В следующее мгновение он уже вновь сидел у костра рядом с дедом, сжимая обеими руками ещё живую, трепещущую рыбу, что била хвостом и судорожно раскрывала окровавленные жабры. — Погоди, она ж ещё живая, — вздохнув, господин Юги собирался спокойно объяснить его ошибку, уже было протягивая руку, чтобы забрать у внука ещё вполне энергичную рыбёшку. — Возьми дру…       Но он не успел сделать этого. Всё произошло очень быстро: Цукаса с абсолютным хладнокровием и крайне сосредоточенным видом вдруг резко и без тени брезгливости вонзил ей под жабры пальцы. Так глубоко, так цепко впился, что даже внутри закаленного временем и опытом тела господина Юги что-то дрогнуло от неожиданности, и новый вдох застрял в груди, скованной шоком.       Хрясь — и рыбья голова с выпученными глазами неестественно вывернулась в детских пальцах. Серебристый хвост ещё пару раз судорожно дернулся, а потом вяло обвис. Но на этом внук не остановился: с невероятной силой и точностью выкручивая голову в одну сторону, а тело — в другую, он явно собирался голыми руками оторвать голову совсем. — Что ты… делаешь… — не верящий своим глазам старик не узнал собственного голоса: каким-то слишком растерянным и заторможенным он был. Пораженно уставившись на Цукасу во все глаза он изо всех сил пытался переварить это, но только вот всё никак не получалось: затаив дыхание, он только и мог, что следить за дальнейшими движениями мальчика, словно чем-то парализованный. — Без головы вкуснее, мне кажется, — невозмутимо заявил Цукаса, не поднимая лица и не отрываясь от дела. Это прозвучало так обыденно, так спокойно, словно он всю жизнь провел где-нибудь в подмастерьях в рыбной лавке.       «Но ведь это не так. Он — обычный ребенок из обеспеченной городской семьи. Что он вытворяет? И кто… Мог научить его этому?…» — опустошенно подумал господин Юги, так и не шевелясь.       Но что происходило дальше… Вспоминая это зрелище в дальнейшем, старший глава семьи Юги был уверен: тогда он, должно быть, поседел во второй раз. По крайней мере, на миг он совершенно точно ощутил, что какое-то шевеление происходит у него на голове — именно в тот миг, когда увидел, как ногти Цукасы, отбросившего рыбью голову в сторону, с уже вовсе недетским остервенением погружаются в то место, где зияло голое мясо. Это было невероятно. Это было… Воистину жутко. Без всякого ножа ребенок пытался разорвать брюхо рыбы голыми руками и, что самое страшное — у него получалось. Тонкие окровавленные пальцы драли животную плоть с такой легкостью, будто под их кожей скрывалась сталь. Движения рук были четкими, но вместе с тем какими-то чрезмерно суетливыми, как будто… Чрезмерно возбужденными? — Цукаса! Прекрати это немедленно! — едва опомнившись и кое-как взяв себя в руки, старик прикрикнул на него, желая немедленно остановить отвратительный процесс и, главное — взглянуть на лицо внука в этот момент. Что он вообще чувствует, делая подобное?! «Ни один ребенок не разделался бы с живой рыбой с такой жестокостью, да даже я! Мне было бы противно это, но он… И что, во имя всего святого, он ощущает при этом?! Что?…» — в ту секунду до глубины души шокированный господин Юги хотел знать это больше всего на свете, напряжённо сжимая чуть дрожащие руки в кулаки.       Цукаса медленно поднял на него лицо. Оно улыбалось. Но то была не привычная пустая улыбка, а взбудораженный, полный наслаждения клыкастый оскал, какого ещё старик никогда у него не наблюдал — и в районе сердца вдруг болезненно похолодело при виде этого. Ещё более гнетущее впечатление производили его изменившиеся жуткие глаза, желтую радужку которых почти полностью сожрали зрачки, делая их похожими на две черные бездны, словно засасывающие тебя внутрь. Да, именно так себя дед Юги и чувствовал тогда: точно земля под ногами рассыпалась песком, и его действительно безумной спиралью медленно засасывало во что-то неведомое. — Вот видишь, Цукаса смог! Ничего сложного, ха-ха, — тем временем Цукаса звонко смеялся, как одержимый, невозмутимо выгребая ладонью кровавое содержимое рыбьего брюха.       Теряя связь с реальностью, в которой сгустился мрак, старик видел, как на бледных щеках внука россыпью пестрели крупинки брызнувшей крови, мерцая в янтарном свете костра, как драгоценный бисер. И эта картина вдруг всколыхнула в нём смутное ощущение чего-то знакомого, чего-то, что он видел не так давно.       «Боже…» — осознание ударило в голову молнией, озаряя разум смертоносной вспышкой. Пазл вдруг сам собой внезапно и резко сложился. Кровь на лице Цукасы, перепуганный крик жены, глубокие раны на щеках, плохо вяжущиеся с бесстрастным выражением лица пострадавшего… Аманэ, который, заикаясь, брал вину на себя. И эти руки, которые он видит сейчас перед собой. Руки, что с легкостью разорвали и выпотрошили рыбу. И также легко, пожалуй, могли оставить те страшные следы на лице своего же хозяина.       «Но разве нормальный ребенок способен на такое?!»       Шок и ужас с головой накрыли деда Юги мощной ледяной волной, разом выбивая замок, под которым он обычно хранил свои эмоции. Переставая понимать, что происходит вокруг тебя, человек склонен тонуть в них, как в единственном спасении. — Ты!… Монстр! — резко направив на застывшего Цукасу указательный палец, прокричал старик, потемнев в лице и сузив зрачки в состоянии аффекта. — Это ведь ты изуродовал себя тогда?!… Чудовище! Ты чудовище!…       «Он наверняка одержим чем-то, он… Проклят!!» — вместе с эмоциями из-под контроля вышло и суеверное сознание господина Юги, к которому особенно склонны были жители деревни. Для старика это было единственным объяснением того, что он только что увидел. Единственным объяснением, чтобы не тронуться рассудком самому. «Он находится во власти злых духов, вот и всё! Несчастный ребенок!… Ничего, я это смогу исправить, смогу…»       На окраине города, на высоком холме среди леса находилось большое местное святилище. В нём буддийские монахи на постоянной основе проводили обряды очищения от проклятий, неудач, злого рока и изредка, раз в несколько лет… Даже изгоняли из людей злых духов. Поэтому для старика Юги это место в одну секунду превратилось в единственную надежду и спасение. Спасение от правды. Спасение от реальности, в которой жили его внуки с самого рождения. Когда тебе кажется, что ещё есть кто-то, кто может решить проблему — живётся не так страшно.