Darkness

      В машине сидело трое: Маркус, Тони и Кендрик. Планы на апрельский вечер образовались спонтанно. После того, как Ройс сказал, что они собираются старой школой у Маршалла дома, Маркус решил собраться молодыми с их компании и вот они катили на черном внедорожнике по улицам Лос-Анджелеса и смеялись. Громко, перебивая друг друга, как всегда — ни о чём конкретном, просто чтобы заполнить дорогу шумом.       — Я тебе говорю, там был поворот, — упрямо настаивал Тони, одной рукой держась за руль, второй лениво жестикулируя.       — Там не было поворота, — спокойно ответил Ламар, откинувшись на сиденье. — Там был тупик.       — Это был не тупик, а… альтернативный маршрут.       Маркус хмыкнул с заднего сиденья: — Альтернативный маршрут, где у нас чуть не сняли колёса?       — Ну не сняли же. — пожал плечами Тони.       — Только потому что мы уехали.       Ламар усмехнулся, покачав головой.       — Я до сих пор помню твоё лицо, когда тот тип подошёл к машине.       — Да пошёл ты.       — «Брат, может договоримся?» — передразнил Маркус, продолжая.       — Заткнись.       Они снова засмеялись. Лёгко. Без напряжения. Телефон Ламара завибрировал. Он бросил взгляд на экран — Кэсси.       Он ответил почти сразу:       — Да?       — Привет. Вам долго еще? — голос нервный с металлическими нотками, голос человека, который пытается не паниковать и уже проигрывает.       — Минут семь-десять. Что случилось?       — Не мог бы ты… побыстрее?       Он выпрямился.       — Кэс, что происходит?       Пауза. А потом — чужой голос, приглушённый расстоянием, но отчётливый: — Эй! Ты Кэсси?       Ламар резко посмотрел вперёд.       — Кэсси?       — Кендрик… — её голос упал до шёпота. — Пожалуйста. Просто приезжайте.       Связь не оборвалась, но вместо её голоса теперь были только шаги. Быстрые, дробные. Чьи-то ещё — тяжёлые, настойчивые.       Ламар сжал телефон так, что захрустел кейс: – Тони, жми!       — Что?       — Жми на газ, говорю. – прорычал рэпер, активно всматриваясь в городской пейзаж за окном. В голосе уже не было ни капли шутки. Машина рванула вперед.       — Что там? — спросил Маркус.       — Она не одна, — коротко ответил Ламар. — Там кто-то еще.       — Черт…       Ламар снова в телефон:       — Кэсси, ты меня слышишь? Где ты?       Шум. Дыхание.       — Я на парковке, они…       Она не успела договорить. И вдруг — мужской окрик, грубый, нетерпеливый:       — Стой! Нам нужна только флешка!       Ламар выругался.       — Быстрее! – снова вернулся к водителю.       Парковка показалась впереди. Тони вырулил резко, почти занеся машину. Фары выхватили фигуры. Кэсси бежала к ним, спотыкаясь, оглядываясь через плечо, двое за ней. Всё произошло в одну секунду. Звук выстрела ударил по ушам. Девушка дёрнулась, сделала ещё шаг — и осела, схватившись за бок.       — Блять! — Ламар уже открывал дверь.       Он вылетел наружу, в холод, который ударил по лицу, но он его не почувствовал. Один из нападавших замер на месте, сжимая пистолет. В его глазах — растерянность, будто он сам не ожидал, что спустит курок. На долю секунды их взгляды встретились. А потом тип сорвался с места и исчез за углом вместе со вторым.       Подбегая к девушке, Кендрик на ходу снял куртку. Она лежала на боку, зажмурившись, губы сжаты в нитку. Правая рука прижата к животу, под ребрами. Кровь растекалась по асфальту — слишком быстро, слишком свободно.       — Открой глаза. Давай!       Она послушалась. Взгляд — мутный, но живой.       — Кен… дрик… — выдохнула она.       — Я здесь. Всё хорошо. Только не двигайся.       Тони подбежал с другой стороны, растерянно оглядываясь: — Что это за уроды были?       — Потом! — рявкнул Ламар. — Маркус, тащи аптечку! Нет, не аптечку — просто давай сюда куртки, всё, что есть. Тони, разворачивай машину.       — Вызовем скорую? — спросил Маркус, уже стаскивая с себя толстовку.       — Не успеют. В машину её. Быстро.       Они подхватили Кэсси, стараясь не делать резких движений. Она застонала, и этот звук резанул по нервам. Губы её дрогнули.       — Чёрт… — Ламар прижал ладонь к ране, и кровь сразу пропитала пальцы. — Потерпи чуть-чуть…       Он подхватил её на руки под коленями. Она была лёгкой. Неправильно лёгкой. — Держись, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Все будет хорошо. — уверял он.       Они быстро уложили её на заднее сиденье и сразу забрался следом, прижимая ладонь к ране. Кровь мгновенно пропитала пальцы — тёплая, липкая, неправильно тёплая. Голова девушки безвольно склонилась. Машина сорвалась с места.       — Дыши, — он смотрел на неё, пытаясь поймать взгляд. — Слышишь меня? Дыши.       Её грудь поднималась с трудом.       — Маркус, звони Маршаллу.       — Уже.       Гудки. Тишина сжимала горло призрачной удавкой всем, кто сидел в машине. Гудки били набатом, отскакивая от обшивки салона. Ламар сжал зубы.       Он снова посмотрел на неё. Кэсси попыталась вдохнуть глубже — не получилось. Каждое движение отдавалось болью, будто внутри что-то рвалось. На лбу выступила испарина, кожа стала будто прозрачной.       — Эй… — Кендрик провел по ее волосам, оставляя багровый отпечаток, и стиснул зубы.       — Почти приехали! — крикнул Тони.        — Твою мать, да возьмите кто-нибудь трубку. – ругался Маркус, пытаясь дозвониться хотя бы до кого-то.       В доме Маршалла было шумно, но по-своему уютно. Не вечеринка – скорее редкий момент, когда никто никуда не спешит. Что-то играло фоном, негромко, почти лениво. Свет приглушенный, разговоры вполголоса.       Рэпер сидел на диване вместе с Ройсом, мельком наблюдая за бильярдной партией Андрэ и Кертиса.       — … и он такой: “Это мой лучший куплет”, – Ройс усмехнулся, покачав головой. – А это вообще не его трек был.       Маршалл хмыкнул: — Ну, хотя бы уверенность есть.       — Да там не уверенность, там диагноз.       Они коротко рассмеялись. В этот момент телефон друга завибрировал прямо в руке. На дисплее имя брата.       — Маркус? — принял вызов, усмехнулся: — Что, не смирился, что тебя не позвали? – но усмешка сползла с его лица почти мгновенно. — Да погоди, не тараторь. Дай на громкую.       И через секунду из динамика ударил голос Ламара — напряжённый, сбивчивый:       — Твою мать, у тебя в машине есть хоть что-то кроме бумажных салфеток?       — Блять, извините, — огрызнулся Тони. — Если бы я знал, что мы едем на перестрелку, взял бы бронежилет.       В комнате стало тихо. Андрэ замер с кием на весу. Кертис подошёл ближе. Маршалл выпрямился.       — Что случилось? — спросил Ройс.       — В Кэсси стреляли, — ответил Ламар.       Первое, что чувствует Маршалл - паника. Холодная, липкая. Она расползается, словно зараза, заставляя медленно терять контроль над собственным телом. Второе - пустота. Наученный горьким опытом, Маршалл чувствует, как эмоции отключаются одна за другой, оставляя вместо себя лишь тишину. Давящую. Не дающую вздохнуть полной грудью.       Он смотрел на друзей, но не видел их. Ждал, что кто-то скажет: «Шутка».       Никто не сказал.       — Это вы её втянули? — голос Андрэ прозвучал жестче обычного. Он уже показывал жесты Полу, и тот, не говоря ни слова, вышел в другую комнату.       — Да нет, блять. Её перехватили на углу Карлтона и 132-й. Мы только подъезжали, когда услышали выстрелы.       — Ранение? — Кертис подался вперёд.       — Не знаю, — ответил Маркус. — Но крови много. Очень много.       — Сквозное в районе живота, с правой стороны, — уточнил Ламар издалека. — Сворачивай здесь, быстрее будет.       Визг шин. А потом — женский крик.       Этот звук разорвал тишину в гостиной.       — Где вы? – первый очнулся Маршалл, выхватив телефон у Ройса и направляясь в сторону выхода.       — Уже почти у Сейнт Джозефа – Провиденс. Минуты две.       — Не давай ей отключаться, я буду через 20 минут.       Связь оборвалась.       На другом конце Кендрик все еще прижимал куртку к ранению девушки. Ткань пропиталась багровой жидкостью почти полностью.       — Кэс, слышишь меня? Мы почти приехали. Эй…       Машина резко затормозила.       — Вытаскиваем!       Маркус выскочил первым. Открыв заднюю дверь, он перехватил девушку. Кэсси уже не реагировала ни на что. Переходила из рук в руки, как безвольная кукла.       — Помогите! – заорал Тони, забегая в больницу. – Огнестрел!       Все превратилось в шум. Санитары, носилки, крики, шаги.       И время, которое вдруг стало слишком быстрым.       Кендрик тяжело опустился на стул, откинув голову назад. Затылок неприятно шаркнул стену. Через несколько минут в приемный покой влетел Маршалл.       — Где она?       — Забрали в операционную. – ответил Тони, подходя к Ламару.       — Кто? – рыкнул рэпер, глядя на пятна крови на полу и бордовые руки ребят.       Рядом с ним полукругом встали все остальные мужчины.       — Не знаем. Двое. Сбежали. – коротко ответил Маркус, сразу поняв о чем он.       Маршалл повернулся к своему менеджеру. Розенберг стоял грозной тучей, отделяя компанию от назойливых взглядов присутствующих в больнице.       — Пол, мне нужно все: камеры, номера, лица. Сейчас.       Мужчина кивнул, уходя в сторону.       — Что-то еще было? – поинтересовался Кертис, переводя внимание на ребят.       Ламар прикрыл глаза: — Я не думаю, что это было случайно. Кэсси позвонила мне, когда уже поняла, что что-то не то. – рэпер посмотрел на Эма. – Они хотели от нее какую-то флешку. Ты знаешь, о чем они?       — Понятия не имею. – Маршалл мотнул головой и приземлился рядом с ним.       ***       Коридор больницы напоминал зал ожидания на вокзале, только вместо поездов здесь были чужие жизни. Пластиковые стулья, прикрученные к полу, тусклый свет, запах хлорки и чьей-то беды.       Маршалл сидел отдельно. Чёрная толстовка с натянутым капюшоном делала его похожим на привидение. Он не разговаривал уже полчаса. Просто сидел и дышал. Иногда слишком глубоко. Иногда слишком часто.       Андрэ стоял у окна, скрестив руки на груди. Взгляд — в никуда. Кертис сидел на подоконнике, крутил в руках телефон и молчал — редкое состояние для него. Ройс ходил туда-сюда, не в силах усидеть на месте. Пол говорил по телефону в дальнем углу — тихо, жёстко, явно не с приятным собеседником.       Кендрик, Тони и Маркус заняли три стула у стены. Кендрик сжимал в руке пустой стаканчик из-под кофе так, что пластик трещал. Тони сидел с закрытыми глазами, откинув голову назад, и казалось, молился. Маркус смотрел на свои руки — они всё ещё были в крови Кэсси. Он не решался их помыть. Будто это было единственное доказательство, что всё произошло на самом деле.       Дверь операционной открылась. Все головы повернулись одновременно. Вышел хирург. Доктор Харрис. Усталый, с сединой на висках, в зелёной форме. Маршалл встал первым. Остальные подтянулись следом, образовав полукруг.       — Мистер Мэтерс.       Маршалл сухо кивнул.       Хирург окинул взглядом группу мужчин.       — Ранение огнестрельное, сквозное. Пуля вошла в правую подвздошную область. Вышла через поясничную область, задев двенадцатое ребро. Кость не раздроблена, но трещина есть. Повреждены мышцы и подкожно-жировая клетчатка. Кровопотеря — около полутора литров. Для её веса это… — хирург запнулся на секунду. — Критично.       Кендрик выдохнул сквозь зубы.       — Если бы её доставили на десять минут позже, мы говорили бы о геморрагическом шоке. — Доктор Харрис посмотрел на Кендрика, Тони, Маркуса. — Ваши ребята среагировали быстро. Это спасло ей жизнь.       Ламар кивнул, не говоря ни слова. На его лице не дрогнул ни один мускул.       — Внутренние органы? — спросил Кертис.       — Не задеты. Ни печень, ни селезёнка, ни кишечник. Пуля прошла по касательной вдоль брюшной стенки. Повезло. — Хирург перевёл взгляд на Маршалла. — Если бы угол был чуть иной…       — Не надо, — перебил рэпер. — Дальше.       — Сейчас она в реанимации. Первые сутки — самые опасные. Риск инфекции, риск внутреннего кровотечения, риск отёка лёгких — всё это есть.       — Но? — Андрэ подал голос.       — Но прогноз благоприятный. Она молодая, без хронических заболеваний. Организм сильный. Физически — справится.       Маршалл провёл ладонью по лицу.       — Когда я смогу её увидеть?       — Сейчас она в реанимации. Туда пускают только близких родственников.       Маршалл поднял голову. В его глазах появилось понимание. Он лишь обреченно кивнул.       — Эм, — Андрэ подошёл к нему. — Ты как?       — Нормально.       — Врёшь.       Маршалл повернулся к нему. В глазах — выжженная земля.       — А что ты хочешь услышать, Дрэ? Что я сейчас развалюсь на части? Что я готов убить того, кто это сделал, голыми руками? Что я сидел там, — он махнул рукой в сторону коридора, — и молился? Я. Который не молился никогда.       Он замолчал. Сжал челюсть.       — Не надо меня спасать. Спасайте её.       Кертис подошёл и встал рядом.       — Все хорошо будет.       Маршалл усмехнулся. Криво, горько.       ***       Сначала была темнота.       Не та, что бывает ночью — мягкая, убаюкивающая. Другая. Густая, как смола. Вязкая. Она обволакивала всё тело, затекала в уши, в нос, в рот, не давая сделать вдох. Кэсси тонула в ней, и где-то на границе сознания и беспамятства мелькали обрывки: свет фар, крик, резкая боль в боку — и холод. Много холода.       Потом темнота отступила. Не ушла совсем — просто сжалась, превратилась в чёрный пульсирующий ком в затылке.       Первое, что она осознала — боль.       Она была везде. Но больше всего — с правой стороны, там, где тело будто раздирали изнутри тупым раскалённым предметом. Боль накатывала волнами, синхронно с пульсом: *тук-тук* — острая, *тук-тук* — ноющая. Кэсси попыталась пошевелиться — и замерла. Движения требовали слишком много сил. Слишком много боли.       Второе — звуки.       Писк. Монотонный, ровный. Где-то справа. Капельница? Да, точно — капельница. Журчание жидкости в трубке. Шаги — мягкие, быстрые, в тапочках по линолеуму. Чей-то шёпот.       Третье — запахи.       Стерильность. Антисептик. Чистота. И едва уловимо — цветы? Может быть, её померещилось.       Кэсси с трудом разлепила глаза. Веки были свинцовыми, непослушными. Свет ударил в глаза — белый, больничный, беспощадный. Она зажмурилась, потом открыла снова, медленно привыкая.       Потолок. Белый. Лампа дневного света. Металлическая стойка для капельниц.       — Она приходит в себя.       Голос. Близкий. Знакомый. Кэсси повернула голову — насколько позволяла шея — и увидела Эйми.       Подруга сидела на стуле, почти вплотную к кровати, и смотрела на неё красными, заплаканными глазами. Чёрная тушь размазалась под нижними веками, волосы были стянуты в небрежный пучок, и вся она выглядела так, будто не спала сутки.       — Эй… ми? — голос Кэсси прозвучал чужим — хриплым, слабым, будто кто-то другой говорил её губами.       — Я здесь, — Эйми схватила её за руку — осторожно, боясь сделать больно.       На глаза брюнетки навернулись новые слёзы. Она не вытирала их.       — Я прибью тебя, — сказала она. — Как только ты встанешь с этой кровати, я лично тебя придушу.       — Договорились. — губы Кэсси дрогнули в подобии улыбки.       Она попыталась сжать ладонь подруги в ответ. Получилось слабо. Очень слабо.       — Не разговаривай много, — раздался другой голос.       Скайлар. Холли стояла у окна, но теперь подошла ближе. Её лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени, но улыбка — та самая, тёплая, которую Кэсси так любила — касалась уголков губ.       — У тебя трубка в горле была, — пояснила певица. — Недавно вытащили. Голосовые связки не травмированы, но лучше поберечь.       — Что… — Кэсси прокашлялась. Горло саднило. — Что случилось?       Эйми и Холли переглянулись.       — Ты не помнишь? — осторожно спросила Скайлар.       Кэсси задумалась. Картинки всплывали обрывками — кровавыми, рваными.       — Парковка. Кендрик звонил. Потом… двое. — Она замолчала, пытаясь ухватить нить. — Выстрел. Я упала. Потом темнота.       — Потом была операция, — сказала Эйми. — Четыре часа. Пуля задела ребро, потеряла много крови, но жива. — Она сжала её руку крепче.       Кэсси кивнула — движение вышло едва заметным.       — Маршалл? — спросила она.       Тишина. Слишком долгая.       — Его сейчас нет, — ответила Холли мягко. — Но он был здесь. Он приходит каждую ночь.       Кэсси не ответила. Она лежала, глядя в белый потолок, и чувствовала, как боль пульсирует в такт сердцу. Капельница делала своё дело — в вену вливалось что-то, что притупляло остроту, но не убирало ощущение.       — Сколько сейчас? — спросила она.       — Утро вторника, — ответила Эйми. — Ты проспала больше двух суток.       — Доктор сказал, что если так пойдёт, через неделю переведут в обычную палату. Потом реабилитация. Месяц-два. – сказала Холли.       — Долго. — прошептала Кэсси.       — Ты жива, — повторила Эйми. — Забудь про «долго».       Кэсси попыталась улыбнуться. Получилось. Слабо, но искренне.       — Эйм… ты плакала? Твоя тушь потекла.       — Я не плакала, — фыркнула подруга. — Это аллергия. На дурацкие больничные цветы.       — Ты принесла цветы?       — Нет. Это Холли.       Холли кивнула в сторону подоконника. Кэсси повернула голову — и увидела большую вазу с белыми лилиями. Много. Очень много. Настоящее облако, которое пахло весной.       За дверью кто-то прошёл. Шаги тяжёлые, мужские. Кэсси на мгновение замерла — сердце пропустило удар. Но шаги удалились. Не он.       — Расскажите мне что-нибудь. Просто… говорите. Я хочу слышать ваши голоса.       И они говорили. Про погоду, про новые треки, про Тони, который до сих пор не может себе простить, про Маркуса, который отмывал руки в больничной уборной. Говорили ни о чём и обо всём сразу, заполняя тишину, в которой прятались чужие шаги и невысказанные вопросы.       Кэсси слушала, и боль отступала. Не уходила — но становилась тише. Где-то далеко пищала аппаратура. Где-то близко пахло лилиями.       И она знала — когда откроет глаза в следующий раз, возможно, он будет рядом. А пока — достаточно того, что она жива.       ***       Студия звукозаписи Aftermath Entertainment. Поздний вечер. Лаундж-зона погружена в полумрак — только настольная лампа у пульта и экраны мониторов разливают бледный свет. Маршалл сидит в кресле, откинувшись на спинку, и крутит в руках пустой стакан. Не пьёт — просто держит, чтобы чем-то занять пальцы. Пол расположился напротив на диване, разложив перед собой листы бумаги и телефон. Андрэ стоит у окна, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Снаружи — уже давно ночь, и в стекле отражается их собственная усталость.       — Ты говорил, есть что-то новое, — голос Маршалла глухой, как из-под толщи одеяла.       Пол сидит напротив, положив руки на колени. Усталость въелась в морщины у глаз, но он держится — ровно, профессионально.       — Вчера в участок привезли двух наркоманов из Скид Роу. Чип и Локс. Пытались ограбить аптеку — не вышло. При обыске нашли меткатинон. Не много, но хватило, чтобы заинтересоваться. А допрашивать их взялись наши люди — я договорился с капитаном.       Андрэ, стоящий у окна, не оборнулся.       — И что они сказали?       — Чип начал давать показания, — продолжает Пол. — Не по делу о грабеже — по поводу того, кто их нанял. Оказывается, за неделю до этого к ним подошёл какой-то тип. Высокий, белый, черная толстовка, кепка надвинута на глаза. Разговаривал быстро, но чётко. Предложил двойную дозу за небольшую услугу.       Маршалл напрягается. Желваки заходили на скулах.       — Какую услугу?       — Передать сообщение девушке. Припугнуть. Сказать, что если она не отдаст то, что принадлежит ему, то будут последствия.       — Описал её?       — Рыжая, среднего роста, живёт одна. И назвал имя. Кэсси. — Пол выдерживает паузу. — Он заплатил наличными и дал дозу вперёд. Не представился. Но Чип уверен, что это был Уолтер. Голос, жесты, осанка. Он запомнил, потому что такие типы редко спускаются в Скид Роу сами — обычно присылают шестёрок.       — Как Уолтер оказался на свободе? — резко спрашивает Андрэ. — Я думал, он под следствием.       — Был. — Пол мрачнеет. — Его отпустили. За неимением прямых доказательств. Сейчас Уолтер дома. Формально — ждёт новых слушаний. Фактически — гуляет, где хочет.       Маршалл встаёт. Делает шаг к столу, но вместо того чтобы взять флешку, сжимает спинку стула.       — Как они могли его отпустить? После всего? После наркотиков в клубе, после показаний Кэсси?       — Доказательства, Эм. — Пол устало трёт переносицу. — В клубе камер в той комнате не было. Мотив есть, улик — ноль. А свидетеля, который готов давать показания под присягой… — он замолкает, глядя на Маршалла.       — Кэсси напугана. Я знаю. — Маршалл садится обратно. — Но она ведь согласилась сотрудничать.       — Согласилась. Но суд — это долго. А пока Уолтер на свободе, его люди работают. — Пол кивает на флешку. — Капитан рассказал мне ещё кое-что. Когда полиция проводила обыск в доме Уолтера, там была Кэсси. По документам она второй собственник, так что имела право присутствовать. Капитан сказал, что она вела себя нормально, даже приветливо. Никуда не отходила от них, они не заметили что-то подозрительное.       — Но она все равно что-то нашла, — тихо произносит Андрэ.       — Нашла, — соглашается Пол. — Я был у нее вчера в палате, мы поговорили на счет всего этого. И она передала мне это. — Он пододвигает флешку к Маршаллу. — Сказала, что нашла её в бардачке «Мустанга» Уолтера. Внутри — видео и фотографии. Бонни. Эдриан. И не только.       Маршалл протягивает руку, но не берёт — просто касается пальцами холодного пластика.       — Почему она не отдала это полиции сразу?       — Я спросил. — Пол помолчал, вспоминая. — Она сказала, что не хочет? чтобы ты видел Бонни такой сломленной. — Пол перевёл дух.       В комнате повисает тишина. Даже Андрэ замирает у окна. Маршалл сидит неподвижно. Только кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони.       — Она хотела как лучше, — наконец говорит он. Голос сел, но держится. — Я не злюсь на неё.       Он резко протягивает руку и берёт флешку.       — Давайте посмотрим уже.       Андрэ кивает. Подходит ближе. Пол подключает флешку к ноутбуку, выводит изображение на большой монитор. Качество плохое — любительская съёмка, дрожащая камера, жёлтый свет подвала или гаража. Но лица узнаваемы.       Молодой Эдриан — без очков, без маски, с холодной улыбкой. И Бонни. Такой, какой Маршалл её никогда не видел — измождённой, с провалившимися глазами, но с той же решимостью сцепиться с кем угодно.       Они спорят о деньгах, о дозе, о том, кто кого использует. Бонни кричит: «Ты убиваешь меня!» — а он смеётся в ответ: «Ты сама хотела быть в этой игре».       Маршалл сидит, не отрывая взгляда. Андрэ рядом кладёт руку ему на плечо — не сжимает, просто даёт знать, что он не один.       — Дальше, — хрипит Маршалл.       Пол пролистывает видеофайлы. Потом открывает папку с фотографиями. Снятые, кажется, тем же человеком. Эдриан с разными людьми. Какие-то склады. Пачки денег. И вдруг — чёрно-белый снимок, на нем Пруф и Эдриан.       Андрэ замирает первым. Потом Маршалл выдыхает так резко, будто его ударили в солнечное сплетение.       — Что это? — голос Маршалла звучит растерянно.       На фото — Дэшон. Стоит рядом с Уолтером на какой-то парковке. Выглядят… как знакомые. Рукопожатие. Маршалл придвигает к себе ноутбук, увеличивает снимок. Сомнений нет — это Пруф. Это Уолтер. Следующий снимок Эдриан в компании мужчин. Один из них кажется смутно знакомым.       — Пол, — говорит Маршалл ледяным тоном. — Этот снимок — когда сделан?       — Дата в свойствах — апрель 2006.       В комнате воцаряется тишина. Пруф был убит в апреле 2006.       — Если фото подлинное,— вслух произносит Андрэ. — То…       — Это тот, кого обвинили в смерти Пруфа. Тот, кто открыл огонь в тот день, — заканчивает Маршалл. — А значит, версия о случайной перестрелке — дерьмо.       Он закрывает ноутбук. Встаёт. Идёт к выходу.       — Эм, стой! — Пол вскакивает. — Куда ты?       — Пора знакомиться. Меня это все задрало.       — Послушай. Если ты сейчас поедешь и что-нибудь сделаешь — он снова выйдет. Скажет, что ты его избил, запугал. А ты сядешь. И тогда никто — слышишь? — никто не защитит Кэсси. Ни на следующую ночь, ни через месяц.       Маршалл стоит, тяжело дыша. В груди — ярость, смешанная с многолетней болью.       — Он убил Пруфа, Дрэ.       — Ты не знаешь наверняка, что это был именно он.       — Знаю, — Маршалл поворачивается к Полу. — Ты сказал: Чип уверен, что это был Уолтер. Пока он ещё был под следствием, но уже знал, что полиция ищет флешку. Он не доверил это шестёркам — пошёл сам. Потому что у него, кроме этой чёртовой карты памяти, ничего не осталось. Он рискнул — и проиграл.       — Эм, даже если это так, — Андрэ кладёт руку ему на плечо. — Твоя правда ничего не решит, если ты начнёшь действовать как мальчишка.       — А как я должен действовать? — Маршалл почти кричит. — Ждать, пока он снова придёт за ней? Пока не убьёт кого-то ещё? Пруф мёртв, Бонни мёртва, Кэсси еле выжила. Сколько ещё трупов нужно, чтобы это все закончилось?       — Полиция поверит, когда мы принесём им не сломанные рёбра Уолтера, а доказательства. — Пол подходит ближе. — А они у нас есть. Флешка. Показания Чипа и Локса.       — Завтра утром может быть поздно.       — А сегодня ночью, если ты поедешь к нему и сорвёшься — будет поздно вдвойне. Для тебя. Для Кэсси. Для всех, кто пытается тебя прикрыть.       Маршалл смотрит на свои руки — те самые, которыми недавно сжимал флешку. Потом на дверь.       — Тайлер едет со мной. Просто поговорить. Без глупостей. Я даю слово.       — Эм…       — Без глупостей, Дрэ. — Он поднимает на друга тяжёлый взгляд. — Но я должен посмотреть ему в глаза. Спросить за Пруфа. За Бонни. За Кэсси.       Андрэ долго смотрит на него, потом медленно отступает от дверного проёма.       Маршалл берёт со стола флешку, суёт в карман куртки. На секунду замирает — и выходит.       Пол и Андрэ остаются вдвоём под гул мониторов.       ***       Свет фар пробивался сквозь грязное окно мотеля, разрезая полумрак на неравные полосы — белые, жёлтые, мёртвенно-бледные. В комнате пахло сыростью, старой мебелью и чем-то сладковатым.       Маршалл сидел в углу, в тени. Спина прямая, руки на коленях. Внутри, под рёбрами, разливалось знакомое чувство — не страх, не злость. Предвкушение. Словно зверёк, которого он кормил годами, наконец-то почуял кровь и зашевелился, заскрёбся изнутри, довольно потирая лапки.       Снаружи послышались шаги — тяжёлые, неуверенные. Несколько секунд тишины. Потом скрежет ключа в замке, и дверь приоткрылась, впуская уличный шум и холод.       Уолтер переступил порог и замер.       Потому что прямо перед ним, сложив руки на груди, стоял Мэтью. Тень, которая двигалась быстрее света. Огромный, молчаливый, с лицом, на котором ничего нельзя прочитать, кроме одного: «ты — труп, просто ещё дышишь».       — Что за…       Уолтер не договорил. Мэтью схватил его за горло, развернул и прижал к стене с такой силой, что штукатурка треснула. Второй рукой он заломил руку парня за спину.       — Я же говорил, — голос Мэтью низкий. — Я же чётко сказал: не подходи к ней. Говорил?       — Ты… ты кто? — прохрипел Уолтер, дрыгаясь, как рыба на крючке.       — Неважно. — Мэтью наклонился к самому его уху. — Важно то, что ты меня не послушал.       Маршалл наблюдал из угла. Как в кино. Как в замедленной съёмке, где каждый кадр — экспонат. Уолтер боится. Он медленно поднялся. Мэтью поймал его взгляд, кивнул — и одним рывком развернул Уолтера лицом к Маршаллу. Не отпустил — только немного ослабил хватку на горле, чтобы тот мог дышать. И говорить.       В зеркале, что висело напротив Маршалла, он увидел нездоровый блеск в своих глазах. Впервые Слим Шейди присутствовал в его жизни не только в треках.       — Наконец-то мы познакомились, – начал мужчина, переминаясь с пятки на пятку. — Видимо, вышло небольшое недоразумение. Ранее мой друг заходил к тебе. Помнишь его?       Уолтер ничего не ответил. Его оскал противно поблескивал в свете фар проезжающих машин.       — Я напомню. Его зовут Мэтью.       Уолтер шипел и дергался в руках громилы.       — Я напомню. Его зовут Мэтью. — Маршалл сделал паузу. — Славный малый. В жизни ничего плохого не сделал. Но сегодня… — он посмотрел на свои руки, разжал и сжал пальцы, — Сегодня он готов сделать исключение. Потому что я его попросил.       Мэтью усмехнулся негромко и чуть сильнее сжал горло Уолтера.        — Проблема в том, что как только ты увидел чернокожего мужчину, ты сразу же принял его за опасность, но стоит войти мне… – Маршалл растянул последние гласные и замер на мгновенье, вчитываясь в выражение лица подонка. – И ты больше не боишься. Но по иронии… – Эм сделал шаг в сторону, уводя взгляд куда-то вглубь комнаты. За ремнем брюк металл приятно грел кожу. – Ты перепутал, кого бояться.       — Я никогда тебя не боялся. – выплюнул Уолтер.       — О, нет… – продолжил Маршалл. — Ты был тем, который хотел быть рядом, верно?       Он достал флешку из кармана и покрутил ей перед лицом парня.       — О, это точно. — Уолтер наконец отвечает здраво. На лице — остатки синяков, которые ему подарили люди Маршалла. Жёлто-зелёные, как осенние листья. — Ты всегда был слишком правильным для всего этого дерьма, верно? Даже когда писал про насилие, даже когда кричал в микрофон о том, как убьёшь свою жену. Всё равно оставался святым. Не спускался до нашего уровня.       Маршалл молчит. Пусть говорит. Он пришёл слушать.       — Я знаю, ты не помнишь меня? — продолжает Уолтер. — Нет, конечно. Ты никогда не спускался так низко, чтобы запомнить тех, кто крутился вокруг Пруфа, вокруг Бонни. Мы были для тебя фоном. Декорацией. Ты — звезда, а мы — грязь под твоими кроссовками.       Маршалл медленно обошёл его, заставляя поворачиваться, смотреть вслед, ощущать себя загнанным зверем. Остановился за его спиной — там, где Мэтью, где стена, где нет выхода.       — И что ты сделал дальше? Ты сделал вид, что ничего общего с Детройтом у тебя нет. – продолжил исповедоваться Уолтер. — Переехал в Лос-Анджелес, купил особняк, женился, развёлся, снова женился. А они остались здесь. В Детройте. В твоём старом районе, где ты же их и бросил.       — Я никого не бросал. – Маршалл ответил резко, будто оправдывался. Но быстро взял себя в руки.       — Бонни так не считала. — Уолтер подаётся чуть вперед вперёд, и свет фонаря за окном падает на его лицо — бледное, осунувшееся, с лихорадочным блеском в глазах. — Она ждала, что ты вернёшься. Что после того, как станешь большой звездой, ты вспомнишь о тех, кто был с тобой, когда ты жил в трейлере и писал рифмы на салфетках. Но ты не вернулся. Ты прислал деньги. Иногда — звонки. Но никогда — себя.       — Это она тебе рассказала?       — Она мне много чего рассказывала. По ночам. Когда не могла уснуть. Когда доза не брала, а ломка уже подкатывала. Она сидела на кухне, курила, пила кофе и говорила о тебе. О том, как тебя нашёл Дрэ, как записывал «My Name Is», как впервые услышал себя по радио. Глаза горели. А потом она замолкала и смотрела в окно. Ждала, что ты приедешь.       Маршалл молчал. Анализировал.       — Ты убил Пруфа?       Маршалл надеялся, что Уолтер признается во всех смертных грехах и ему станет легче. Должно же когда-то стать.       — Нет, – он оскалился. — Дэшон просто не умел себя контролировать. И однажды шальная пуля нашла и его.       — Как и ее?       — Я не хотел ее убивать. – ответил парень. — Та пуля была не для неё. Я просто хотел припугнуть, заставить отдать флешку. Но эти идиоты… они перестарались. Я не хотел.       — Зачем она нужна была тебе все эти пять лет?       — Я подумал - это второй шанс. Искупление. У меня теперь будет своя Бонни, своя связь с вашей великой тусовкой.       — Она не Бонни, — резко сказал Маршалл. — Ты держал её как зверька в клетке. Пять лет унижал, бил, травил наркотой. Какое это имеет отношение к Детройту?       — Прямое. — голос Эдриан стал тише, жёстче. — Каждый раз, когда я смотрел на неё, я представлял, что она — часть вашего мира. Что через неё я наконец к вам прикоснулся. А ты — ты даже не знал о моём существовании. Но теперь все поменялось, верно?       — Ты псих, — Маршалл покачал головой. — Больной ублюдок.       — Может быть. — Эдриан усмехнулся. — Но я не убивал Бонни. Она сама выбрала дозу. А я просто давал лучшее. Она благодарила меня, знаешь? Когда ей было слишком больно жить — я давал ей забвение. Ты же даже этого сделать не смог. А теперь пришёл учить меня, как надо обращаться с женщиной.       Маршалл шагнул вперёд, сокращая расстояние. Желваки ходили на скулах.       — Ты думаешь, ты лучше? – продолжил Уолтер. — Что ты ее спасаешь? Что делаешь ее жизнь лучше? Ситуация циклична, ты разве не заметил? Она такая же наркоманка, как и Бонни. Только ее доза - это желание чувствовать ценность, чувствовать само ощущение любви внутри.       Рэпер замер, на секунду с него слетела маска той решительности, что была мгновенье назад.       — Ты уже решил, когда станешь для нее финальной дозой? Я тебе подскажу, осталось совсем чуть-чуть.       Маршалл поднял голову. В зеркале напротив он увидел своё отражение — глаза, в которых больше не было сомнений. Там горел холодный, ровный огонь. Слим Шейди смотрел на него из-за стекла и кивал.       Тайлер отпустил Уолтера. На долю секунды тот растерялся — не ожидал свободы. Но прежде чем он успел сделать хоть шаг, Маршалл выхватил из-за пояса пистолет.       Щелчок. Предохранитель снят.       Уолтер замер. Впервые за весь разговор в его глазах появился настоящий страх — тот, который не спутаешь ни с чем.       — Ты не выстрелишь, — прошептал он.       Маршалл приставил ствол к его лбу. Холодный металл коснулся разгорячённой кожи.       — Знаешь, я тоже так думал. Всю жизнь. Думал, что я не такой. Что не спущусь до твоего уровня. Но ты прав в одном: ситуация циклична. И каждый круг я всё ближе к краю.       Он замолчал. В комнате слышно было только дыхание — троих мужчин. Снаружи кто-то сигналил. Мир продолжал жить.       И вдруг Маршалл убрал пистолет. Движение было легким, так будто он что-то для себя решил.       Уолтер выдохнул — так громко, что эхо отдалось от стен. Но радость длилась недолго. Потому что Маршалл передал пистолет Мэтью.       — Я не палач, — сказал он, не глядя на Уолтера. — Я не буду марать руки. Но я и не остановлю того, кто это сделает.       Мэтью кивнул. Взвёл курок.       — Прощай. – сказал Маршалл, не оборачиваясь, и вышел за дверь.        Он прикрыл глаза и выдохнул. Секунда, и он слышит, глухой звук, что потонул в шуме шоссе. Еще секунда и назад время уже не отмотать. Приятно? Возможно. Есть какое-то животное удовольствие в этом. Мужчина снова выдыхает. Маршалл Слим улыбается. Гадко и победоносно.       ***       Квартира Кэсси встретила их тишиной.       Не той пустой тишиной новоселья, которую она помнила — с надеждой и шорохом распаковываемых коробок. Другой. Тяжёлой.       За окном уже смеркалось. Лос-Анджелес горел огнями. Кэсси стояла у окна, опираясь рукой на подоконник. Шрам всё ещё ныл — реабилитация только началась, и каждое движение напоминало о том, что жизнь больше не будет прежней.       Маршалл сидел на диване. Чёрная толстовка, кепка надвинута на глаза. Он не смотрел на неё. Он смотрел на свои руки.       Сутки прошли с тех пор, как её выписали. Сутки молчания, разбитого случайными фразами — «как ты?», «нормально», «принести воды?», «не надо». Сутки, которые висели между ними, как заноза. И Кэсси знала — сегодня всё решится. Иначе он не приехал бы.       Она повернулась. Сделала несколько шагов — медленно, осторожно, всё ещё прислушиваясь к телу. Села напротив, в кресло. Между ними — полтора метра и пропасть.       — Меня мучает один вопрос: почему ты все же не отдала флешку полиции?       Она долго молчала.       — Там она, — тихо сказала Кэсси. — Бонни. И он. Их разговор. Ссора. Я не могла… не могла, чтобы ты увидел это. Чтобы кто-то увидел.       — Кэс…       — Я знаю, что должна была. Знаю. Но когда я смотрела эти кадры, я видела не просто её. Я видела себя. Себя — через год, через два, если бы я осталась с ним. Она кричала ему: «Ты убиваешь меня». А он смеялся. — Голос Кэсси дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я не хотела, чтобы этот смех стал последним, что ты о ней услышишь.       — Я уже слышал этот смех. В своей голове. Каждую ночь. Десять лет.       — Значит, теперь он будет снаружи. — Кэсси села обратно в кресло.       Повисла тишина. Долгая, звенящая.       — Это ведь не всё, что ты хотел сказать, — произнесла Кэсси.       Маршалл провёл ладонью по лицу, снимая невидимую усталость.       — Нет. Не всё.       Он встал. Прошёлся по комнате — до окна и обратно. Как зверь в клетке. Потом остановился напротив неё, но смотреть в глаза не решался — уставился в пол.       — Ты знаешь, сколько раз я прокрутил в голове ту ночь? — начал он негромко. — В больнице, в коридоре, когда ты была в реанимации. Я сидел и считал. Каждую минуту. Каждую секунду. Я думал: если бы они приехали на две минуты раньше — крови было бы меньше. Если бы ты не поехала в тот дом — пуля не нашла бы тебя. Если бы я не втянул тебя во всё это — ты бы сейчас сидела где-нибудь в кафе и пила свой дурацкий кофе, а не икала от каждого движения.       — Маршалл…       Он помотал головой: — Дай закончу. — Он поднял голову, и она увидела в его глазах то, что боялась увидеть. Прощание. — Я анализировал. Всю дорогу от больницы до твоего дома. Всю ночь, пока ты спала на том диване, а я сидел в кресле и смотрел на тебя. И я понял одну вещь.       Он замолчал. Сглотнул.       — Я не могу быть с тобой.       Кэсси не дышала. Внутри всё оборвалось — не резко, не с криком, а тихо, как рвётся струна. Она ожидала этого. Но ожидание не облегчало боль.       — Почему? — спросила она. Голос не дрогнул — только чудом.       Маршалл сел на край журнального столика напротив неё — так, чтобы их разделял только воздух.       — Потому что когда я смотрю на тебя, я вижу её. Не всегда. Не постоянно. Но в те моменты, которые важнее всего — когда ты улыбаешься, когда злишься, когда заправляешь волосы за ухо — я вижу Бонни. И это не то, что проходит со временем. Это не привычка, которую можно отменить. Это — я. Моя голова. Мой личный ад, который я ношу с собой уже больше десяти лет.       Кэсси молчала. Пусть говорит.       — И самое паршивое — я не могу это контролировать, — продолжал он. — Я пытался. С того самого дня, как ты появилась в студии с Дрэ. Я пытался смотреть на тебя как на отдельного человека. И иногда получалось. Но потом ты делала какое-то движение — то самое, которое она делала — и меня накрывало. С головой. И я переставал понимать, где прошлое, где настоящее. Где она, где ты.       — Ты никогда мне этого не говорил, — тихо сказала Кэсси.       — Потому что я боялся, что ты уйдёшь. Эгоист.       — Ты не эгоист.       — Ещё какой. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я держал тебя рядом, потому что мне было легче. Ты была как наркотик — заменитель, который притуплял боль. Но теперь я понимаю: я не лечил себя. Я лечил тебя.       — Что не так с лечением?       — Всё не так, Кэс. — Он наконец посмотрел ей в глаза. — Потому что я не тот, кто должен тебя лечить. Я тот, кто тебя заразил. Своей одержимостью прошлым, своими страхами, своей потребностью всё контролировать.       Он провёл рукой по волосам, взъерошивая их — жест отчаяния, который она так хорошо знала.       — Ты чуть не погибла из-за меня. Не из-за Уолтера, не из-за флешки, не из-за Бонни. Из-за меня. Потому что если бы я не притащил тебя в свою жизнь, если бы не позволил себе привязаться — ты бы не полезла в это дерьмо. Ты бы не стала доказывать мне, что ты не просто сломанная кукла, которую нужно спасать. Ты бы просто… жила.       — Я сама приняла это решение, — возразила Кэсси. — Ты не заставлял меня встречаться с Эдрианом в парке. Не заставлял меня ехать на обыск. Не заставлял меня прятать флешку.       — Но я заставил тебя чувствовать, что ты должна что-то доказывать. — Он чуть повысил голос — несильно, скорее от бессилия. — В этом вся проблема. Ты не обязана ничего мне доказывать. Никогда не была обязана. Но я создал условия, в которых тебе это показалось необходимым. Потому что я не дал тебе просто быть. Я дал тебе быть отражением.       Кэсси почувствовала, как к горлу подступает комок. Она подавила его. Сейчас нельзя плакать. Не перед ним.       — И что ты предлагаешь? — спросила она. — Чтобы мы просто прекратили?       Маршалл встал. Отошёл к окну. Положил ладонь на холодное стекло.       — Я предлагаю тебе жить. Свою жизнь. Без меня. Без Бонни. Без Эдриана. Без всей этой грязи. Ты заслуживаешь человека, который будет смотреть на тебя и видеть только тебя. Не её. Не прошлое. Не ошибки. Тебя. — Он обернулся. — А я сейчас не могу этого дать. Я даже не знаю, смогу ли когда-нибудь.       Кэсси медленно выдохнула.       — Ты говоришь так, будто уже всё решил.       — Потому что всё решил. — Он вернулся к ней, остановился в шаге. — Я думал об этом каждую ночь, пока ты спала. Каждый раз, когда смотрел, как ты пытаешься поднять руку и не можешь из-за шрама. Каждый раз, когда ты морщилась от боли, а я не мог эту боль забрать. И я понял: я делаю тебе больно даже тогда, когда не хочу. Просто тем, что я есть.       — Ты не делаешь мне больно, Маршалл. Ты — единственное, что… — она запнулась.       — Что? Что делало тебе хорошо? — он покачал головой. — Может быть. Но хорошо не должно быть такой ценой. И ты это знаешь.       Она знала. Чёрт возьми, она знала это с самого начала, с того самого разговора, когда он назвал её Бонни по ошибке. Знала, но убеждала себя, что это пройдёт. Что он научится видеть её. Что время лечит.       Ошиблась.       — Знаешь, — сказала Кэсси, глядя куда-то в стену, — я думала, что смогу. Смириться. Привыкнуть. Доказать тебе, что я — не она, а я. Но получается, что чем больше я пыталась, тем сильнее напоминала. Это какой-то замкнутый круг.       — Потому что ты пыталась. — Он наконец сел на пол, прямо рядом с её креслом, уронив голову на ее согнутые колени. Так — нелепо, по-детски, беззащитно. — Если бы ты не пыталась, может, всё было бы иначе. Если бы ты просто жила, не оглядываясь, не стараясь быть лучше или другой. Но я заразил тебя этой гонкой. «Докажи, что ты не она». Я сам не заметил, как поставил тебя на беговую дорожку, с которой не сойти.       — Ты не ставил.       — Молчаливо — ставил. Каждым взглядом, каждой заминкой, каждым разом, когда называл тебя Кис-кис, а думал о том, как называл её. — Он поднял голову. В глазах — усталость веков. — Ты заслуживаешь человека, который будет называть тебя по имени и видеть тебя. Не меня. Не свою вину. Не свою боль. Тебя.       Кэсси медленно сползла с кресла на пол — рядом с ним. Оказалось, что сидеть на полу, спиной к дивану, смотреть в окно на огни города — проще, чем смотреть друг на друга.       — Ты говоришь красиво, — сказала она. — Почти как в песнях.       — Это не очередной трек, — ответил он. — Это — самый трудный текст, который я когда-либо писал. И я даже не знаю, какая у него будет концовка.       — Я знаю. — Она повернула голову. — Ты уходишь.       Он кивнул, не глядя на неё.       — Я ухожу.       — Навсегда?       — Не знаю. Я не умею загадывать. Слишком много раз зарекался — и срывался.       Кэсси замолчала. Внутри — пустота. Такая же, как после той передозировки, когда она очнулась и ничего не помнила. Только сейчас она помнила всё. И это было хуже.       — Знаешь, что я думаю? — она посмотрела на него — прямо, без злости, без обиды. — Я думаю, что ты принимаешь правильное решение. Не потому, что я согласна. Я не согласна. Мне хочется кричать, бить посуду, доказывать, что ты ошибаешься. Но я не буду.       — Почему?       — Потому что ты прав. — Она сказала это — и почувствовала, как внутри всё сжимается. Слова были как лезвия. — Не совсем. Но в главном — прав. Сейчас — не время. Мы оба — не готовы. Ты — потому что твоё прошлое тяжелее, чем моё настоящее. Я — потому что я так и не научилась быть без тебя, а это неправильно. Никто не должен быть чьим-то смыслом жизни. Это слишком тяжело — и для того, кто смысл, и для того, кому он нужен.       Маршалл повернулся к ней. Взял её руку — осторожно, как будто она могла рассыпаться.       — Я не хочу тебя терять, — тихо сказал он.       — Может быть, это не навсегда.       Она помолчала. Собралась с мыслями. И произнесла слова, которые пришли к ней самой — возможно, из глубины, где пряталось смирение.       — Может быть, мы снова встретимся, когда будем старше и в наших умах будет меньше запутанности, и тогда я буду только для тебя. Но сейчас я хаос для твоих мыслей, а ты яд для моего сердца.       Они сидели молча. Город за окном жил своей жизнью — машины, люди, огни. А здесь, в маленькой квартире на четвёртом этаже, двое людей учились отпускать. Не рвать — отпускать.       Маршалл первым поднялся. Протянул руку, помог ей встать. Кэсси покачнулась — шрам дал о себе знать. Он поддержал её, но не прижал к себе. Не имел права.       — Ты будешь приходить на студию? — спросила он. Просто чтобы заполнить тишину.       — Если ты не против.       — Не против.       — Тогда — до завтра.       — До завтра.       Он направился к двери. Остановился. Не оборачиваясь, сказал:       — Кэс.       — М?       — Спасибо, что не возненавидела меня за это решение.       — Я не умею ненавидеть тех, кого люблю.       Он кивнул. Открыл дверь. Шагнул в темноту лестничной клетки.       Дверь закрылась.       Кэсси стояла посреди комнаты, сжимая в пальцах край толстовки. Внутри — пустота. Но не та, от которой хочется умереть. Другая — от которой хочется вырасти. Чтобы в следующий раз, когда он войдёт в эту дверь, она могла посмотреть ему в глаза и сказать: «Я готова. А ты?»       Слёзы пришли позже. Когда она легла на диван, уткнулась лицом в подушку и позволила себе одну минуту слабости. Одну. А потом встала, вытерла щёки и пошла на кухню — заварить чай.       Зелёный. С мятой.       Он бы одобрил.       Свет привлекает всех, Но, кажется, тьма честнее…