Седьмой позвонок

      Есть несколько вариантов справиться с тем, к чему оказываешься не готов. И у каждого человека свой способ.       У Чонгука их всего два.       Первый — заменить одну эмоцию другой. Лучше всего именно для него работает равнодушие. Оно блокирует другие чувства, помогает не допускать их. Страх, смущение, растерянность, привязанность — делают уязвимым, равнодушие — держит на плаву. Вся его прелесть в том, что если долго вбивать себе в голову, что тебе всё равно, в один прекрасный момент тебе действительно становится всё равно. Это здорово упрощает жизнь.       Одна проблема: с Тэхёном равнодушие не работает.       И остаётся второй вариант, самый простой — делать вид, что ничего не произошло.       Тэхён ничего не говорил, Чонгук ничего не слышал.       Офигенный вариант. Идеальный. Дело за малым: перестать думать о случившемся.       Но Чонгук думает.       Думает.       Лёжа в кровати и закрыв лицо сгибом локтя, он слушает удары своего сердца, а перед мысленным взором стоит Тэхён. Как он кусает свои посиневшие от холода губы, с которых срываются капли дождевой воды, и просит сесть в машину. Как он не сводит с него взгляда, и этот взгляд не такой как всегда, он настолько говорящий, что от осознания грудину рвёт, будто снарядами. Она даже сейчас отзывается тупой ноющей болью, словно один из осколков застрял где-то внутри.       Что бы это ни было — с этим абсолютно точно надо завязывать. Он двинется скоро. Ещё чуть-чуть, и всё — уехала крыша, не успел догнать.       Чонгук хочет привычную жизнь, в которой не было скотской ухмылки и искусанных губ, не было странных снов и обжигающего чувства в груди.       Не было Ким Тэхёна.       У этого мудака упрямства на сто непрошибаемых кретинов. Он не реагирует на обычные меры, которые срабатывают, когда не хочешь подпускать кого-то близко. А Чонгук не хочет. Не желает пускать его в свою жизнь. Точно так же, как не хочет даже шага делать в жизнь Тэхёна. Даже если потащат туда волоком — он будет сопротивляться изо всех сил. Выставит руки, упрётся рогами и не сдвинется с места. Лишнее. Не стоит.       Не надо.       Он убирает руку от лица. Садится в кровати, открывая телефонные контакты и листая их. Его соседка уже давно напрашивается посмотреть тренировку, а завтра как раз должен вернуться Алекс, и они с парнями договорились сходить на заброшку, вспомнить маршрут.       Пусть Джису приходит тоже.

***

      Джису крутит головой во все стороны. Она хорошенькая: глаза как у оленёнка, стройные ноги, тонкие руки, открытый лоб и чёрные волосы ниже плеч. Её очарованием проникается даже мужик на небе: временно перекрывает воду, решая осветить землю солнцем. Как будто специально для того, чтобы она надела джинсовый сарафан с одной спущенной лямкой и отключила парням мозг. Чонгук насмешливо фыркает, наблюдая за тем, как они начинают прыгать вокруг неё, стараясь выпендриться. Чжухон закатывает рукава футболки, демонстрируя свои мышцы, Хосок включает режим весельчака-юмориста. Алекс на правах самого молодого (и самого наглого) подхалимничает «нуна», хвастается, что нарезку для клипов делает он, и всячески напрашивается на похвалу.       Джису заводит прядь волос за ухо и ярко улыбается.       Улыбается она всем. Даже Тэхёну, которого тоже позвали.       Чонгук и сам не знает, чего ожидал, но вынужден признать: то, как спокойно держится Тэхён после всего, что наговорил на мосту, — поразительно.       То, что он ещё ни разу не посмотрел на него — тоже.       Он выглядит как всегда — самоуверенность уровня «Бог». Держит руки в карманах, пока Алекс подводит к нему Джису, и только после упоминания своего имени лениво стягивает с носа чёрные солнцезащитные очки, цепляя их на голову. Делает девушке какой-то заезженный комплимент (что-то про глаза или улыбку) и галантно подаёт руку, предлагая держаться за него, чтобы она нигде не запнулась и не упала.       Джентльмен херов.       Конечно, Джису пользуется его предложением. Заливается смущённым румянцем, осторожно цепляясь пальцами за его согнутую в локте руку.       Отворачиваясь от них, Чонгук на словах повторяет с парнями маршрут. Помогает установить Алексу дополнительную камеру для съёмки общего плана и только после этого вновь находит глазами Джису и Тэхёна. Они так и стоят в стороне: девушка крутит пальцами пуговицу на кармане сарафана, о чём-то рассказывая. Она значительно ниже, и Тэхён смотрит на неё сверху вниз, слегка склоняя голову к плечу.       Тени от его ресниц делают круги под глазами ещё темней. Ещё заметней.       Чонгук хмурится. Подходит к ним, оставляет сумку с вещами возле Джису и объясняет, куда надо смотреть:       — Мы начнём с третьего, — указывает на одно из разрушенных окон. — Доберёмся до седьмого и уже с него попадём на крышу. Близко не подходи, здание осыпается.       — Тогда мы будем здесь, — кивает она.       — Можешь не беспокоиться, — голос Тэхёна впивается в мозг, тянет за какие-то невидимые рычажки, заставляя повернуть к нему голову. — Я прослежу, чтобы с вашей прелестной гостьей ничего не случилось.       Они встречаются глазами ровно на секунду, но сердце всё равно ёкает. Нехорошо. Тревожно.       В следующую секунду Чонгук уже отворачивается, возвращаясь к друзьям. Запрыгивает на первую ступеньку и несётся по полуразрушенным лестничным проёмам вверх. Его грызёт странное беспокойство: взгляд Тэхёна не соответствует его внешнему виду и голосу. Слишком… пустой. Слишком наигранно-невозмутимый, чтобы быть правдой.       Весь маршрут Чонгук не может сосредоточиться. Лажает почти на каждом элементе, путается в направлении, два раза возвращается, начиная всё заново. Он чувствует какую-то беспричинную бесконтрольную злость. Стискивает челюсти, уговаривает себя: не думай, не сопоставляй. Но мозгу плевать на его желания, он для того и создан: думать, взвешивать, сопоставлять. Он работает. И сердце работает. Бешено колотится не из-за несвойственного Тэхёну поведения, а потому что Чонгук бежит: кислород расходуется быстрей, из-за этого сердце вынужденно биться чаще. Весь организм работает, чтобы продолжать функционировать, даже когда внезапно прошибает предположением: Тэхён намеренно себя так ведёт. Он держит себя на дистанции. Специально. Будто даёт время. Себе или Чонгуку — хрен знает.       И это так похоже на правду, что едва удаётся не слететь с крыши. От свёрнутой шеи спасает ролл — всё-таки не зря этот элемент признан одним из самых важных, который нужно отрабатывать до автоматизма. Чонгук рад, что в своё время не стал гнаться за количеством выученных трюков, а сосредоточился на качестве их выполнения, потихоньку добавляя новые.       Мысли о паркуре, как всегда, помогают, позволяют войти в привычное состояние, и в конце тренировки остаётся просто злость на себя: нахрен на него посмотрел? Нахрен опять пытается анализировать его поступки?       Чего бы там себе Тэхён не надумал — Чонгуку не нужно время. Он будет охренительно спокойно себя чувствовать, когда от него отстанут. А если модник это делает для себя — прекрасно. Наконец-то в нём проснулся голос разума. Давно пора.       Останавливаясь на первом этаже и упираясь руками в колени, он позволяет себе отдышаться. Хосок тут же подбегает с улюлюканьями, виснет, несколько раз довольно ощутимо хлопая по спине ладонью:       — Красавчик!       — Это было восхитительно! — вторит ему восторженная Джису, эмоционально прижимая соединённые ладони к груди. — Вы все такие молодцы!       С видом супергероя Чжухон небрежно отмахивается, мол, ерунда, трюки простецкие, мы можем лучше. Позёр. Тэхён никак не комментирует их шоу. Он встаёт рядом с Алексом, негромко интересуясь, всё ли в порядке, и, получая утвердительный ответ, соглашается посмотреть отснятый материал — пацану нужен взгляд со стороны.       Чонгук промакивает лоб подолом футболки, искоса следя за ними. Тэхён, вроде, ведёт себя как обычно, но его рожа застыла в одной фазе — «всё отлично». Будто лимит разноплановых выражений для лица закончился, и теперь он на всю жизнь обречён ходить с этой физиономией. С этим «всё отлично» он знакомился с Джису, наблюдал за их тренировкой. С этим «всё отлично» он смотрит видео, а затем — по сторонам, когда они возвращаются в зал.       Чонгуку должно быть без разницы, что с ним происходит. Но проблема остаётся той же — равнодушие с Тэхёном не работает.       Чжухон и Хосок, облепляя Джису с двух сторон, наперебой предлагают научить её какому-нибудь трюку.       — Сальто!       — Кэт лип!       — Будешь крутить ролл как нефиг делать!       — Отстаньте от неё, — одёргивает их Чонгук, шагая позади них рядом с Алексом.       — Я могу попробовать, — смело кивает девушка, оглядываясь. — Я уже умею садиться на шпагат. Научусь ещё чему-нибудь.       — На шпагат! — хватается за грудь Чжухон.       — Вау! — повторяет за ним Хосок.       Джису застенчиво смеётся. Смех у неё красивый, мелодичный. Можно слушать вечно.       — Приятная девушка.       Тэхён говорит это спокойным тоном, всего лишь констатирует факт. Наблюдает, как Чжухон берёт Джису под руку с одной стороны, а Хосок с другой.       Алекс, продолжая просматривать отснятый материал, рассеянно поддакивает:       — И красивая. Только им ничего не светит. Нуна влюблена в Чонгука ещё с детства.       Секунду слышна только болтовня идущих впереди, а затем:       — Вот как.       Два слова не несут никакой особенной смысловой нагрузки, но Чонгук всё равно напрягается. Буквально кожей чувствует, как меняется атмосфера, хотя внешне всё остаётся прежним. Раздражённо цокая, он за шкирку придерживает пацана, чтобы тот не споткнулся из-за выбоины в дороге:       — Лучше смотри под ноги. И не неси чепухи.       Алекс продолжает пялиться в телефон:       — Это же видно.       Чонгук морщится:       — Мы знаем друг друга с детства. Дружим. Это не значит, что она влюблена.       Тут же мысленно ругает сам себя: с опозданием доходит, что звучит, как оправдание.       — А мне кажется, Алекс прав, — встревает Тэхён и второй раз за день переводит взгляд на него. — Но вопрос в другом: нравится ли она тебе?       Пацан тут же забывает про камеру и с любопытством поворачивается:       — Точно, хён, тебе нравится Джису-нуна? Она клёвая.       Застывшее «всё отлично» так и приклеено к лицу Тэхёна:       — Видишь, как важен ответ. Так нравится или нет?       От вопроса внутри что-то дёргается, царапает по костям. Чонгук встречает внимательный взгляд своим прямым и злым. Вопреки здравому смыслу выплёвывает:       — Да.       На короткий миг глаза напротив словно стекленеют, а затем Тэхён медленно кивает: понял. На его лицо натекает неживая блёклая ухмылка, и Чонгук, не выдерживая, впервые отворачивается сам.       Он никогда не рассматривал Джису, как свою пару. Она приятная, как любой другой человек, который его не напрягает. Есть и есть. Не будет — и тоже нормально.       В зале он бросает сумку в угол и, ни с кем не разговаривая, идёт бегать. Берёт самую максимальную скорость, на которую способен. Воздух свистит в ушах, фоном раздаются голоса парней и Джису, затем кто-то включает музыку. Чонгук не прислушивается, стараясь абстрагироваться от всех звуков, от мыслей в голове. Носится по залу, пока не сбивается дыхание, пока лёгкие не начинает жечь. На очередном повороте спотыкается и катится кубарём ещё метра два, прежде чем неподвижно замереть на спине, раскидав руки-ноги в разные стороны. Глаза щиплет от пота, который заливает лицо, локоть саднит, наверное, ободрал. Но это даже хорошо: реальная боль позволяет хотя бы на время избавиться от фантомного ощущения в груди.       — Эй! Всё в норме? — кричит Хосок.       Чонгук поднимает вверх руку с выставленным большим пальцем.       Всё супер. Просто заебись.       Он лежит ещё несколько минут, восстанавливая дыхание, затем встаёт. Мышцы на ногах словно деревянные, пребывают в шоке от своего хозяина, который впервые с пубертата так нещадно их напряг. Слегка прихрамывая, Чонгук идёт к лавке. Джису болтает с Алексом и Чжухоном. Хосок подтягивается на турнике.       Тэхёна нет.       Чонгук не высматривает его, просто случайно замечает. Только и всего.       — Вас было больше? — всё-таки говорит.       Первой реагирует Джису, выглядывает из-за Чжухона:       — Тэхён ушёл.       — Ему в институте что-то надо, — уже из-за неё выглядывает Алекс.       Надо же. Никогда не уходил, не попрощавшись (подъёбливая фразочка или такая же подъёбливая улыбочка — ритуал, перед тем как свалить), а тут свинтил по-английски.       Хмурясь, Чонгук идёт в раздевалку, зачем-то осматривает небольшую комнату. В раздевалке Тэхёна тоже нет. Не то чтобы он рассчитывал его здесь застать. Всё правильно, Алекс же сказал: ушёл. Сказал: в институте что-то надо. Вот и чудесно. Пусть ему в институте всегда будет что-то надо.       Пусть больше вообще не появляется.       Чонгук стягивает с себя мокрую футболку и мочит полотенце холодной водой из бутылки. Вытирает лицо и шею, проходится влажной тканью по торсу. Движения быстрые и дёрганные. Внутри, на удивление, нет долгожданного облегчения, только необъяснимая тяжесть, будто случилось что-то очень херовое.       Швыряя полотенце обратно в сумку, он надевает чистую футболку и, направляясь к выходу, цепляется глазами за металлический блеск на столе.       Часы.       Те самые, что мудак предлагал отдать Алексу ещё в первый день, как заявился в зал. Оказывается, он их так и не забрал.       Останавливаясь перед столом, Чонгук с секунду раздумывает и прячет часы в карман.

***

      Тэхён не появляется на следующий день.       Чонгук не может нарадоваться — наконец-то свалил. После нескольких месяцев тотального дебилизма всё вновь приходит в норму. Если теперь кто-нибудь скажет, что чудес не бывает, Чонгук не согласится: вот же, случилось одно — Тэхён перестал отсвечивать на горизонте. Чем не чудо?       День проходит великолепно: утренняя тренировка, учёба, вечерняя тренировка, дом, ужин, сон. Чонгук занимается своими делами и всё это время не перестаёт восхищаться тем, как круто, что модник свалил.       На следующий день он не приходит снова. Уже целых два дня глаза не мозолит: в институте они не пересекаются, на тренировках тоже. Кажется, это и правда всё.       Чонгук продолжает радоваться.       Супер. Красота просто. Вообще отлично. Жизнь налаживается.       Он идёт в магазин по просьбе мамы, покупает продукты по списку, на кассе встречает Джису. Она лучезарно улыбается (а не скашивает губы в самодовольной ухмылке), машет в приветственном жесте. Домой они возвращаются вместе. От неё пахнет сладкими цветочными духами (а не древесным парфюмом вперемешку с запахом сигарет), и всю дорогу она о чём-то болтает, бросает быстрые взгляды (другие), проверяя реакцию. Чонгук редко вставляет слово-два и, когда они прощаются, скрываясь каждый за своей дверью, не может вспомнить, о чём был разговор.       Он отказывается от ужина и забивает на задания по учёбе. Просто лежит, глядя в тёмный потолок, и продолжает радоваться тому, что Тэхён исчез из его жизни.       Через несколько таких дней к радости добавляется ещё одна интересная эмоция, но он старается её не идентифицировать. Потом чувствует глухое раздражение. Очередная тренировка заканчивается на разминке. Забираясь с ногами на турник, он минут десять зло пялится в одну точку. Угол с матами, на которых всё время сидел мудак, маячит своей пустотой, и Чонгук в немых психах спрыгивает вниз, направляясь в раздевалку.       — Ты уже всё? — удивляется Алекс.       — Да. Надо зайти кое-куда.       Быстро переодеваясь, он проверяет, с ним ли часы. Их надо вернуть владельцу, нечего, чтобы такие дорогие побрякушки валялись в зале.       Чонгук добирается до дома Тэхёна за час: сперва автобус, потом — пешая прогулка. Перед зеркальным зданием стоит ещё минуты три. Не потому что испытывает волнение, а потому что перед тем, как убрать наушники в карман, их необходимо аккуратно сложить, чтобы они не запутались, а на это требуется время. Только после этого он заходит, решая, что чем быстрее скинет часы владельцу — тем лучше.       За стойкой встречает тот же самый мужик, что желал пьяному Тэхёну доброй ночи. Сначала смотрит с подозрением, а потом на лице проскальзывает узнавание. Ещё бы. Наверное, не каждый день мимо него проносятся гости жильцов, перед этим собрав на себя всю пыль с пола. Не задавая ни единого вопроса, мужик прослеживает, как Чонгук жмёт на кнопку лифта, как заходит внутрь. Только когда двери лифта съезжаются, отрезая их друг от друга, становится спокойней. Ровно до того момента, пока они не открываются вновь, выпуская на одиннадцатом этаже.       Здесь сложней. Здесь сознание внезапно интересуется: а если Тэхён не дома? Что тогда? Оставить часы консьержу?       Скорее всего, да. Оставить. Не тащить же их обратно.       Странно, что эта мысль приходит в голову сейчас, когда он уже стоит у двери и занёс руку для удара. Очень вовремя.       Узнать ответ легко: достаточно постучать и дождаться, когда откроют. Или не откроют, если дома никого нет. Но Чонгук не стучит, решает кое-что проверить: поворачивает ручку, несильно толкая дверь вовнутрь. Раздаётся тихий щелчок и образуется небольшая щель.       Дверь не заперта. Он правда не закрывается.       Не солгал.       И сложней уже оттого, что… если не солгал в этом, в чём не лгал ещё?       Коротко тряхнув головой, Чонгук стучит. Получается громко и сильно. Вибрацией от ударов дверь приоткрывается ещё на пару сантиметров.       — Открыто, — слышится бесцветный голос.       И Чонгук заходит.       Здесь сильно пахнет табаком, хоть и работает кондюк, что ощущается по прохладе воздуха. Квартира Тэхёна представляет собой просторную студию, в которой темно: окна задёрнуты плотными чёрными портьерами. Явно хреново справляясь со своими функциями, пространство освещает только причудливо загнутый металлический торшер рядом с кожаным диваном, что стоит посреди комнаты. На нём и сидит Тэхён. В белой рубашке, не заправленной в свободные светло-серые домашние брюки, в очках.       Чонгук не знал, что у него плохое зрение.       Да и какая разница?..       — У тебя не заперто, — зачем-то озвучивает очевидное.       Тэхён меняет позу: подаётся вперёд, упираясь локтями в колени.       — Знаю, — его голос сухой и ровный. — Я никогда не закрываюсь.       Чонгук помнит. Помнит, хоть и не собирался запоминать.       Голова Тэхёна повёрнута к нему чуть под наклоном, чтобы было удобней смотреть. Сам он какой-то неестественно бледный. Или просто всему виной освещение. Пепельница стоит рядом с ним на диване, тут же открытая пачка. Легко представить, как он курит возле окна. Или просто стоит возле него же, засунув руки в карманы, как любит делать.       Чонгук не знает, зачем рассматривает его. Выглядит тот, будто после тяжёлой болезни. Это необъяснимо злит.       Он отводит взгляд и лезет в сумку. Будет лучше как можно быстрей сделать дело и свалить отсюда:       — Вот, — достаёт часы. — Возвращаю.       Тэхён продолжает сидеть, не двигаясь:       — Как мило с твоей стороны.       Чонгук держит часы в руке — тяжёлый металл холодит пальцы, — понимает, что вставать и забирать их никто не собирается, и, сжимая челюсти, бросает на диван. Тэхён даже головы не поворачивает посмотреть, куда они упали. Он неотрывно смотрит на него. Молча.       Говорить, вроде как, больше не о чем. Часы у владельца, а что там в башке у последнего происходит, Чонгука не касается. Можно уходить. И он идёт к двери. В спину прилетает неуютная звенящая тишина. Она давит на мозг, на плечи (ими хочется психованно передёрнуть), и Чонгук, не дойдя до выхода, останавливается. Поворачивается, делая пару шагов обратно.       — Быстро же потерялся твой интерес к тренировкам.       Приподнимая бровь, Тэхён натянуто усмехается. Коротко качает головой.       — Не ты ли мечтал, чтобы я исчез?       — Да, — не отпирается. — И я этому счастлив.       Тэхён так и следит за ним, прижимая сцепленные вместе руки к подбородку. В плохо освещённом пространстве его силуэт вызывает мороз по коже: как в жутком музее восковых фигур, где представлен всего один экспонат.       — Пришёл мне своё счастье продемонстрировать? — его тон понижается.       Сам он поднимается. Через широкий ворот видны шея и ключицы.       Вот бы он сделал ошибку и решил замахнуться, например. Тогда можно было бы сжать его за глотку и встряхнуть, чтобы он не выглядел так, будто сейчас упадёт и сдохнет.       — Я ещё в зале насмотрелся.       В едком голосе проскальзывают незнакомые до этого нотки, и Чонгук даже закрывает рот, забывая, что хотел сказать.       Молчит недолго и выплёвывает:       — Понял, что не потянешь?       Из открытого ноутбука тихо играет музыка. We can be alone in the castle in the sky, We can run away and leave this world behind, — предлагает исполнитель неизвестно кому. Так легко, когда имеешь достаточно смелости.       Снимая очки, Тэхён устало массирует переносицу двумя пальцами. Когда он говорит, получается тоже устало:       — Понял, что лишь моего желания недостаточно.       Чонгук внезапно начинает беситься.       — А оно было? Желание-то?       Тэхён поворачивает к нему голову. От его взгляда пробирает до мурашек и хочется поёжиться. Мама на него иногда так же смотрит, прежде чем сказать «какой же ты глупый у меня, Чонгуки, это ведь очевидно».       Я схожу с ума, мам. И мне очевидно только это.       Я чокнулся.       — Оно и есть.       Чонгук уже не понимает, только ли о тренировках идёт разговор или о чём-то ещё. И почему он всё ещё не ушёл?       Серьёзно, какого хрена он всё ещё здесь?       — Меня уже задолбали тараканы в твоей голове, — цедит он. — Парни тебя приняли… Нахрена было начинать? Потешить своё ебаное эго? Доказать всем какой ты охуенный, и что все твои прихоти будут исполнены по малейшему желанию? Захотел — появился, захотел — бросил? Теперь всё, наигрался?       Он словно со стороны слышит, как его голос сходит на сипоту. И уже сам не уверен, что говорит о тренировках.       О чём он говорит?       Почему не уходит?       Тэхён тоже слышит в его вопросах нечто другое, сдвигает брови, делает шаг навстречу, но Чонгук отшатывается так стремительно, что он тут же замирает в нерешительности на своём месте. Его лицо становится обеспокоенным, словно смысл этого грёбаного «бросил» относится вовсе не к тренировкам, словно это грёбаное «наигрался» слишком важно.       Чонгук сглатывает, переводит взгляд в пол. Облизывает губы.       — Чонгук…       — Заткнись.       Господи, как же он устал. Как же он заебался от этого всего.       Это просто пиздец какой-то. Этого всего не должно было случиться в его жизни.       Он поднимает голову.       — Я правда рад, что ты ушёл. Просто не подходи ко мне больше никогда. Не смотри на меня. Не разговаривай со мной. Как в то чудесное время, когда тебе не взбрендило в башку доебаться до меня. Охеренное время. Мы не знакомы. Хватит. Моё терпение закончилось.       Всё.       Наконец-то он сказал что-то по-настоящему правильное. Что-то существенное и верное. И это абсолютно не важно, что Тэхён выглядит так, будто сейчас развалится на куски. Будто нитки, которые всё это время поддерживали его, обрываются одна за другой. Чонгук почти слышит, с каким мерзким звуком они лопаются. И это определённо его не пугает. И не из-за этого глотка сжимается спазмом. Не из-за его безжизненного, словно облитого парафином лица.       Не из-за него.       Нет.       Нет.       — Моё тоже, — едва различимо говорит Тэхён и сокращает расстояние между ними за несколько злых шагов.       Чонгук не пытается увернуться, когда Тэхён обхватывает его голову ледяными ладонями, крепко держа, будто боится, что он начнёт вырываться. И, наверное, Чонгук должен бы, но он стоит, стискивая зубы, и шумно дышит, словно зверь, загнанный и пойманный в ловушку.       И он действительно пойман.       И он действительно в ловушке.       Тэхён с отчаянием всматривается в его глаза:       — Это никогда не было прихотью, — зло шипит. — Никогда. Но твоя девочка…       Пальцы хватаются за рубашку на его боку раньше, чем Чонгук успевает это осознать, сжимают ткань в кулаке:       — Она просто соседка, — рычит. — Она — не моя.       — Не твоя… — эхом повторяет Тэхён.       С ним что-то происходит.       С ними обоими что-то происходит.       Между ними несколько зудящих сантиметров и обжигающе-горячее напряжение. Руки Тэхёна расслабляются, соскальзывают с его головы, замирая на шее. Он опять кусает свои губы.       — Что же ты делаешь со мной?.. — произносит на грани слышимости воздухом, выходящим не из лёгких, а откуда-то гораздо глубже.       И это совсем не вопрос, поэтому ответ не нужен. Можно просто следить за тем, как взгляд Тэхёна медленно скользит по его лицу, как он шепчет:       — Ты разделил мою жизнь на «до» и «после». Мой Седьмой позвонок. Нет никакой игры, слышишь?       Чонгук слышит. Слышит его голос, как гулом отдают в голове тяжёлые удары собственного сердца. Слышит прерывистое дыхание — своё или Тэхёна? Слышит музыку из ноутбука, и как шумит кондиционер, гоняющий воздух по кругу…       Тэхён гладит его по скуле.       Он сейчас совсем не такой, каким привыкли видеть его все в институте, и даже не такой, каким видят его парни в зале. Этого Тэхёна Чонгук совсем не знает. Он видел его только когда замечал на себе пристальный взгляд, когда слушал его рассказ о семье, когда укрывал его спящего дома у Алекса. У этого Тэхёна нет в запасе неограниченного количества ехидных ухмылок. Он искренний. И от этого какой-то беззащитный.       Взгляд Тэхёна всё чаще опускается вниз, на его губы, движения пальцев по коже замедляются, становятся подёргивающимися, рваными — будто он изо всех сил пытается себя сдерживать, и ему это явно тяжело даётся.       Чонгук завороженно наблюдает за его борьбой и понимает, что хочет, чтобы он сорвался. Хочет, чтобы он сделал уже хоть что-нибудь. Чтобы перестал так смотреть, перестал быть на этом жужжащем расстоянии, из-за чего внутренности скручиваются, из-за чего всё тело словно охватывает огнём, а в голове остаётся один туман, молочной дымкой затягивающий сознание и голос разума. Из-за чего собственное дыхание становится глубоким и контролируемым.       Что это?       Почему от него так рвёт крышу?       Тэхён наклоняется ближе. Придвигает лицо, сокращая расстояние между ними до незначительного, и зависает на последних миллиметрах от того, чтобы кожа коснулась кожи.       Из динамиков ноутбука звучит: «Each day you pull me closer. No turning back, With you I know, I've met my match. You'll be the death of me», — и на какое-то мгновение кажется, что последняя фраза — приговор. Для них двоих.       Почти страшно.       Чонгук с силой толкает его в грудь.       Тэхён отлетает. Бьётся лопатками о стену, болезненно выдыхая сквозь стиснутые зубы. А в следующее мгновение Чонгук уже придавливает его собой, а губами врезается в горячий рот.       Нет никакой заминки, нет никакой секунды застывшего непонимания — Тэхён отвечает сразу. Бросается в омут с головой. Ныряет в него, не боясь, что не вынырнет. Не думает о последствиях, о том, что есть вероятность захлебнуться, задохнуться, так и остаться под толщей воды. Он весь нараспашку: открыт до оголённых нервных окончаний. Прикрывает веки, вплетая пальцы в волосы, и жадно целует. Одержимо и голодно. Так, будто желал этого последние несколько лет.       Если у сигарет вкус его губ, то он был прав, когда говорил, что во рту после них вкусно. Сейчас этот вкус у Чонгука на языке, и — да, ему нравится. Ему вкусно. Ему хочется ещё. Ему хочется глубже.       И Тэхён это даёт: открывает рот шире, позволяет изучить его, скользить языком внутри, позволяет распробовать. У него закрытые глаза и изломанная линия бровей, и от этого в груди творится какая-то ненормальщина. В венах пульсирует одно желание — доказать что-то себе. Отчаянный вызов: ты для меня никто и навсегда останешься никем.       Но раз он никто — почему тогда ты его держишь и не хочешь отпускать?       Чонгук сдавливает его рёбра, уверенный, что на них останутся синяки от пальцев, ждёт, когда оттолкнут, но Тэхён только жмурится на секунду сильнее, горячо выдыхая в его рот, и ещё крепче вцепляется в него, будто боится: если ослабит хватку — Чонгук исчезнет, испарится, словно никогда и не было.       И пальцы разжимаются сами, губы перестают болезненно терзать чужие, становятся мягкими, ласкающими, зализывающими раны.       Чонгук не хочет делать ему больно. Ему, кажется, больно делали множество раз, и это осознание ломает что-то внутри, крошит не на осколки, а в мелкую пыль.       Он прерывает поцелуй внезапно. Отодвигает голову, наблюдая, как Тэхён по инерции тянется за ним, смотрит пьяным, расфокусированным взглядом. Губы его влажные, и Чонгук заторможенно осознаёт, что они блестят от его слюны.       Он продолжает прижимать его к стене собой, хотя уже можно бы отодвинуться. Хотя Тэхёну можно бы уже убрать руку с его шеи и не поглаживать её успокаивающе по косточке седьмого позвонка.       У него всё ещё тяжёлое дыхание. И его пальцы опять дрожат.       Чонгук держит себя в руках гораздо лучше, пускай и совершенно не знает, что теперь с этим всем делать.       У Тэхёна есть вариант. Он кусает свою нижнюю губу и хрипло просит:       — Не сбегай. Постой ещё немного.       Так и не отодвигаясь от него, Чонгук отворачивает голову. Продолжает сжимать пальцами его бока. Продолжает согревать его теплом своего тела.       У каждого человека есть несколько способов справиться с тем, к чему оказываешься не готов.       У Чонгука их всего два.       Но сейчас, стоя в сумраке комнаты, он выбирает третий. Сухо сглатывает…       И остаётся.