Седьмой позвонок

      «Маленькая смерть, — глухо слышится в голове свой собственный голос, звучащий на фоне играющей в машине музыки: — Название. Это, знаешь, такая песня-рассказ. Немного мрачная история любви. Не всегда ведь всё заканчивается хорошо…»       Да.       Не всегда всё заканчивается хорошо.       Вакуумная тишина съедает отголоски воспоминания так же, как весь прочий шум с улицы, несмотря на то, что Тэхён не так далеко от парка, где продолжает долбить музыка. Несмотря на то, что вокруг полно людей — они улыбаются, их рты открываются, что-то произносят; да и машины проносятся по дороге, обдавая светом фар, — должно быть слышно урчание моторов, но его нет.       Тэхён слышит только своё дыхание. Сбитое, как после пробежки, хотя идёт медленно.       Со стороны всё выглядит неплохо. Наверное. Трудно знать наверняка. Но спина прямая, его не штормит из стороны в сторону, взгляд не бегает по предметам вокруг, как у какого-нибудь припадочного. Люди не смотрят на него настороженно и не пытаются отодвинуться, стараясь держаться подальше.       Обычный человек. Обычно идёт. Только часто останавливается, чтобы дать себе передышку, возможность глубоко вдохнуть, медленно выдохнуть. Продолжить движение, с каждым шагом становясь от него дальше, с каждым шагом самолично загоняя нож в спину глубже.       Всё верно: маленькая смерть — вот на что это похоже.       По ощущениям — каждая нога весит с тонну. Переставлять их очень тяжело. Наверное, нечто подобное испытывают астронавты, когда возвращаются из космоса: вот ты паришь в невесомости, а вот тебя придавливает земным притяжением, расплющивает по поверхности реалиями жизни. Интересно, сколько им требуется времени на адаптацию?       Сколько времени потребуется ему?       Тэхён осознаёт, что идёт в сторону работы, только когда замечает, что деревья и кусты сменяются знакомыми домами, вывесками, фонарными столбами. Что ж. Так даже лучше: пойти на квартиру, значит, один на один остаться со своими мыслями. Не самый предпочтительный вариант.       За ближайшим поворотом встречает подсвеченный логотип уробороса, расположившийся на крыше рабочего здания. Это здание отличается от того, что в Корее. То похоже на высотку, где на одиннадцатом этаже теперь стоит пустая студия, — новёхонькое, состоящее из стекла и металла, с ключами-картами для входа. Здесь же всего пять этажей, и нет окон в пол. Оно старого строения. С широкими подоконниками и окнами-аркой, с медленным лифтом и пропускной системой охраны.       Пропуск остался в кармане пиджака, но охранник узнаёт, отстёгивает связку ключей от пояса, выделяя один и отпирая им стеклянную дверь. Удивляется: рабочий день с восьми утра, а не с одиннадцати ночи. Тэхён лжёт про проект, который не выходит из головы, про надежду, что на работе ему будет думаться лучше над решением поставленной задачи, и идёт наверх.       Кто знает, может, если он засядет в кабинете и зароется в бумаги, ему получится думать о работе, а не о том, как Чонгук смотрел, не о том, что он говорил, не о том…       Не о нём.       Или получится не думать вообще.       Не думать вообще — было бы просто замечательно.       Поднимаясь на третий этаж, Тэхён вспоминает, что в баре конференц-зала должна стоять бутылка коньяка. Она там на случай успешных сделок, откупоривается отцом после подписания контракта.       К чёрту контракты. К чёрту отца.       Дверь не заперта. Тэхён щёлкает выключателем, прищуриваясь от яркого света, обходит стол для переговоров, направляясь прямо к шкафу с документами, в нижний отсек которого встроен бар. Бутылка стоит на своём месте, блестит квадратным боком. Тэхён цепляет её за горлышко двумя пальцами, стягивает с полки.       Он не сможет работать. Он не сможет ничего.       Действительность его душит.       К горлу подкатывает. Что-то тяжёлое, плотное. Вынуждает на несколько секунд застыть, надеясь, что сейчас отпустит, пройдёт, но не отпускает, продолжает разъедать внутренней ржавчиной, и Тэхён направляется к окну, импульсивно дёргает ручку, распахивая створку — ему нужно больше воздуха, — идёт ко второму, открывая и его — ещё больше, — и так, пока все окна не оказываются открытыми нараспашку.       В стеклянных тонированных поверхностях хорошо видно его отражение.       Вот он — наследник многомиллиардной корпорации. Продолжение рода Ким.       С бледной рожей, с приклеенной кривой ухмылкой. С бутылкой в руках.       По очереди смотря на каждое своё отражение, Тэхён пятится назад, пока не упирается в стол. Забирается на столешницу, свешивая ноги, салютует центральной створке, поднимая бутылку вверх. Центральная створка салютует в ответ: тарой алкашки и чем-то перекошенным, похожим на попытки удержать привычную уверенность в себе.       Чем-то дерущим. Кричащим.       Размахиваясь, Тэхён со всей дури швыряет бутылку, целясь в своё отражение. Промахивается: коньяк вылетает в окно и со звоном разбивается где-то на улице.       Руки обессиленно падают на бёдра. Ссутуливаясь, Тэхён упирается локтями в колени, зарываясь пальцами в волосы, сжимает их у основания.       Он с рождения привык ко всему самому лучшему, самому качественному — такие привычки чертовски живучи. Они проявляются во всём. Даже если падать — то грандиозно, чтобы оглохнуть от оваций: аплодисменты этому мудаку, так восхитительно расхреначиться ещё надо суметь!       И зрители аплодируют. Задаются вопросом: всё, конец истории? Сдался? Ушёл?       Тэхён и сам не верит: я реально смог уйти?       И следом: надолго ли?       Он тихо смеётся себе под нос.       Чёрт.       Что за немой спектакль с несуществующими зрителями?       …Шум со стороны окна заставляет отвлечься от режущих мыслей. Тэхён не поднимает голову, обходится взглядом исподлобья, стараясь понять, что является источником.       Понимает и меняется в лице.       С подоконника спрыгивает Чонгук.       Он кажется… встревоженным. Быстро стреляет по Тэхёну ощупывающими прицельными взглядами: в лицо, в грудь, на руки — и после этого визуального обстрела заметно расслабляется. Очевидно, увиденное его устраивает. Внутрь комнаты он не делает ни шага. Будто подоконник — безопасная зона, зона комфорта. Нейтральная территория или типа того. Чонгук просто опирается на него, располагаясь, таким образом, напротив.       Тэхён не шевелится. Замирает в позе, в которой сидит. Даже не моргает. Словно любое проявление жизни с его стороны может спугнуть Чонгука. Словно, если он сейчас кашлянёт или на долю мгновения позволит себе смежить ресницы — Чонгук выскочит обратно в окно.       Тэхён по-настоящему удивлён. Шокирован.       Здесь нет музыки и вопящего ведущего, нет спасительной темноты, где можно спрятаться от себя и других, нет всех людей с парка, нет парней. Они здесь одни. На расстоянии двух-трёх метров, в полной тишине, в молчании, которое скрывает много недосказанных слов, несделанных действий.       В здании уробороса.       Осторожно выпрямляясь, Тэхён запрокидывает голову, смотря на Чонгука из-под полуопущенных ресниц. Объяснять, что всё это значит, тот, судя по всему, не собирается. У него вообще сложно с этим делом: со словами, с объяснениями. С доверием. Он сам — сложный. Под стать своему паркуру.       Тэхён прочищает горло:       — Проходил мимо и решил заскочить на огонёк? — первым нарушает тишину. — Я бы предложил тебе выпить, но знаю — ты не пьёшь. Да и пить нечего.       Чонгук тихо хмыкает себе под нос без всякого выражения.       — Я видел бутылку.       Исправляется:       — Осколки от неё.       Он так и стоит со скрещенными в щиколотках ногами, привалившись к подоконнику, держится за него обеими руками. С показным равнодушием медленно осматривается: голые стены под дерево, пара кожаных диванов, ряд стульев, шкаф.       Стол с логотипом змеи. На нём — Тэхён.       — Значит, здесь ты… — запинается, будто чуть было не сказал того, что лучше не произносить, и заканчивает: — Работаешь.       В конференц-зале много лампочек, рассмотреть лицо человека — плёвое дело. Тэхён играет в игру «найди пять отличий»: сопоставляет образ из своих воспоминаний с оригиналом. Стопроцентное попадание. Глаза цвета пережжённого сахара при этом освещении кажутся светлее (такой же цвет у них утром, когда Чонгук спросонья), ресницы — острее. Изгиб губ Тэхён сможет нарисовать по памяти. Открытые плечи и руки: линии, по которым хочется провести пальцами, чтобы убедиться в их твёрдости.       Тэхён знает — будет приятно. И знает — ему не позволят прикоснуться.       Он соображает, что опять залип, только когда сталкивается с таким же пристальным взглядом. Отвечает:       — Здесь я пытаюсь жить.       — И? — приподнимает подбородок Чонгук. — Получается?       Без вызова, без наезда — с интонацией вежливого интереса. Своеобразная прелюдия, без которой нельзя приступить к основному действию, потому что создаётся стойкое впечатление — он хочет спросить совершенно другое, но почему-то передумывает.       В окне за его спиной ночь, небо, идущее чёрной сплошной полосой поверху, ещё неспящий город…       Как Чонгук здесь оказался?       Вряд ли он хорошо знает окрестности, чтобы без проблем добраться сюда. Конечно, ему мог сказать адрес Алекс. Мог проводить. Или отправить на такси. Теория годная, Тэхён даже готов в неё поверить, останавливает одно «но»: каким образом Чонгук понял, что он пошёл сюда, а не на квартиру?       Ответ настолько прост, что по шее расползаются мурашки. По шее, по лопаткам, по всему телу. Есть всего один верный вариант: Чонгук шёл за ним. От парка. Маловероятно, что лишь потому, что ему было жутко любопытно посмотреть, где Тэхён коротает рабочие будни. Иначе он не забрался бы с таким обеспокоенным видом на третий этаж, через несколько минут после того, как из окна вышвырнули бутылку.       Но он забрался. Он здесь.       Стоит напротив.       Кадык дёргается. Тэхён больше не раздумывает:       — Я скучал, — произносит вслух.       И после стольких раз, когда слова проглатывались и не озвучивались, когда сжёвывались, силой заталкивались внутрь себя обратно, оседали на глубине и носились тяжёлым грузом, — становится просто до абсурда легче.       Равнодушие на лице Чонгука идёт трещинами. Он пытается держаться, но Тэхён не даёт возможности, добивает откровением:       — Ужасно скучал. По тебе.       Надо было сказать раньше.       Чонгук издаёт звук очень похожий на насмешливое фырканье. Только насмешки в нём примерно ноль целых ноль десятых. У него напрягаются челюсти, крылья носа. Он пытается выглядеть спокойно, но тщетно — его нарастающей злостью можно подзарядить какую-нибудь скромную атомную станцию.       — Так скучал, что не посчитал нужным позвонить? — сдерживает голос, хотя видно — хочет громче и эмоциональней. — Ни одной сраной смски за год.       «Ни одной отправленной, — поправляет Тэхён мысленно. — Если бы ты только мог знать, сколько их было.»       Выдерживает паузу и провоцирует:       — А ты ждал?       Это срабатывает. Всегда срабатывало.       Внутри вспыхивает ебанутый восторг, когда Чонгук теряет над собой контроль. Свирепо отталкивается ладонями от подоконника и делает непроизвольный шаг к нему, совсем немного, но сокращая дистанцию. Почти рычит:       — Ждал.       Удивительно, как много способно показать одно короткое слово, сказанное со смесью ярости, неоправданных надежд и разочарования, о том, кто его произносит.       И как способно ударить не хуже пощёчины.       Открытую правду всегда тяжело принимать. Тэхён медленно разжимает сжавшиеся в кулаки пальцы.       Хорошо.       Хорошо, потому что Чонгук наконец-то показал свои эмоции. Они сдвинулись с мёртвой точки. Это уже не тишина, это уже похоже на начало разговора — сложного, необходимого. Этот разговор откладывался непозволительно долго. Дальше тянуть попросту нельзя, иначе обернётся всё непоправимой катастрофой.       — Я писал, — признаётся. — Каждый день. Не хватило смелости отправить.       Чонгук дёргает бровью, кривится.       — Да, конечно, — издаёт искусственный смешок. — Не хватило ему смелости.       Возвращается назад, к подоконнику. Дистанция между ними увеличивается вновь. Желание сократить её — тоже. Но Тэхён продолжает сидеть, не предпринимая попыток приблизиться. Наблюдает за его мимикой и мягко интересуется:       — Не веришь?       — А ты бы поверил тому, у кого самоуверенность и наглость едва ли не из ушей лезли всё время общения? — сцеживает. — Для… всего у тебя хватало смелости… — добавляет слегка дрогнувшим голосом и не заканчивает.       Прибивает словами, как молотком.       Ему не всё равно. До сих пор.       Знание, что ты сделал больно единственному человеку, которому никогда и ни при каких обстоятельствах не хотел — оно ничего не упрощает. И не изменит. Больно уже сделано. Уходом. Молчанием. Даже сегодняшней встречей. Никто не предупреждает тебя при входе в Жизнь, что каждый раз, подпуская к себе кого-то достаточно близко — есть нехилый риск не только пораниться, но и ранить. Так глубоко, что раненому придётся шарахаться от остальных до конца дней. И временем это не исправить — его не отмотать назад, чтобы прийти к себе тому, из прошлого, и сказать: это хреновое решение, чувак, давай-ка лучше поступим вот так.       У тебя нет возможности изменить то, что было. Остаётся разгребать последствия. Здесь и сейчас. В настоящем. Ведь по факту: настоящее — единственное время, которое ты живёшь.       Его нельзя упускать.       Задирая голову к потолку, Тэхён считает лампочки, мучительно подбирая слова: нелегко рассказывать о том, в чём даже себе стремновато признаваться. О том, что может посчитаться обычным оправданием. Он сцепляет пальцы между собой и говорит как есть:       — Я не хотел, чтобы отец узнал о моём отношении к тебе. Не хотел привлекать к тебе ненужное внимание.       Чонгук едва заметно сужает глаза. Легко понять: он пытается распознать лгут ему или нет. У него проблемы с доверием — Тэхён помнит — и прошедший год вряд ли исправил ситуацию в лучшую сторону. Но другой правды нет, пусть и эта звучит неубедительно.       — Что ещё за «ненужное внимание»?       Тэхён поднимает на него взгляд. Долго смотрит, а потом произносит ровным голосом, констатирует факт:       — Мой отец не самый приятный в общении человек. Он очень хорошо умеет ломать людей. Если у него возникает необходимость — он подминает под себя любого. У него действительно есть такой… талант, — натянуто усмехается, чувствуя, как кожа рук становится ледяной и влажной. — Он привык получать желаемое любыми способами. Любыми, — подчёркивает. — Мне передалось от него это нездоровое стремление получать то, что хочется. Я узнал об этом, когда встретил тебя.       Обрывает сам себя, делает передышку. Он много о чём узнал, когда встретил его, но сейчас не об этом.       — И вот я оказываюсь в чёртовой Америке, где плюсом к расстоянию идёт охерительный бонус в виде трёх лет, а это такой немаленький срок. Думаешь, я бы смог общаться с тобой и не иметь возможности… прикасаться к тебе? — голос начинает вибрировать от эмоций, но он не замечает: — Желание быть рядом перевесило бы всё. Мне сносит голову, когда дело касается тебя, всё остальное просто становится несущественным. Я бы сорвался. Прилетел. И тогда бы отец обо всём узнал: что ты — один из тех трейсеров в истории Алекса, один из бывших участников его соревнований. Вряд ли бы ему зашла эта информация. Он мог… сделать что-нибудь нехорошее.       Не так: он бы сделал что-нибудь нехорошее.       Но произносить уточнение вслух нет нужды — Чонгук правильно понимает, что может скрываться под «нехорошим». Никак не комментирует, только брови сдвигает сильней, отворачивая голову в сторону, и сосредоточенно смотрит в одну точку.       Тэхён — на него.       Он не хочет звучать по-геройски — он не тянет на героя, поэтому вместо «желание быть с тобой уступило желанию не подвергать тебя опасности», говорит:       — Есть поступки, которые не надо совершать, — так, будто пытается убедить в этом в первую очередь себя. — Просто… не надо. Даже если очень хочется. Мне хотелось, Чонгук. Но это могло повлечь за собой последствия, изменить которые будет невозможно. В жизни есть моменты, которые остаётся только пережить. Ничего не делая. Не предпринимая попыток что-то сделать. Как бы тяжело ни было.       Чонгук так и смотрит в стену. Не ясно, что именно он думает обо всём услышанном, не ясно, как реагирует. Если вообще как-то собирается реагировать, а не уйти прямо сейчас. Пока не уходит. Просто стоит. Просто молчит.       Крепко сцепляя кисти в замок, Тэхён чувствует, как всего знобит. Не от холода — на улице тепло.       — Я собирался вернуться в Корею, когда закончится контракт, — звучит настолько тихо, что нет уверенности, говорит ли он вслух. — Не хочу иметь ничего общего ни с фирмой отца, ни с ним самим. Меня пугает перспектива даже немного стать похожим на него. Пугает, что если останусь, — он прогнёт меня, как делает это со всеми. И я потеряю всё: тебя, себя. Превращусь в его замену.       Последний спрятанный ото всех страх.       Тэхён не знает, что ещё говорить. И так сказал чересчур много. Высказал то, чем не мог поделиться ни с кем, что привык скрывать. Каждым озвученным словом, кирпичик за кирпичиком вскрыл то, что было старательно замуровано в груди.       Раньше он даже не пытался выстроить цепочку «причины-следствия». А тут выстроил и… Обалдеть. Ну и жуткий стрём оказывается у него в мозгах творится.       Что это? Не проработанная травма детства, доставшаяся от папеньки? Боязнь, что однажды и он станет силой или страхом удерживать рядом с собой людей, которым не нужен? Или что чудное прозвище «акула с дохлыми глазами» перейдёт ему по наследству и приклеится, потому что действительно будет подходить?       Или же это первый тревожный звоночек: крыша течёт, дружище. У тебя там такая дырень, что её таблеточками уже не залатать. С такими загонами не к людям лезть надо, а к психиатру.       Ему, если честно, не интересен свой диагноз. Он уверен: единственное, что не даёт ему потерять себя, единственное, что не даёт сдаться — мысли о человеке, плотно держащие за шкирку и напоминающие, что есть он — настоящий он, а не образ, который удобен другим.       Чонгуку плевать на статусность людей, на то, сколько у них денег, кто их родители, — для него это не представляет ценности. Его этим не расположить к себе и не заинтересовать. Его интерес может вызвать только сам человек, таким, каким является на самом деле.       С ним не надо быть сыном господина Кима, с ним можно позволить себе быть Тэхёном.       Настоящим.       Вселенная дарит не так много людей, с которыми можно быть настоящим собой. Тем они ценней.       И тем тяжелее возвращаться к жизни «до», когда знаешь, что может быть иначе.       Чонгук продолжает стоять у подоконника, но теперь смотрит. Строго, серьёзно. Таким же серьёзным тоном нарушает тишину:       — Превратишься в его замену, — с выражением повторяет и коротко качает головой, будто не может поверить в услышанное. — У тебя и раньше с черепушкой проблемы были, но чтоб такая каша…       Тэхён невесело усмехается, поднимая руки и разводя их в стороны: что поделать — вот он я, настоящий.       — Хороший экземпляр для начинающего психоаналитика, да?       В конференц-зале открыты все окна и не заперты двери: Чонгук волен уйти в любой момент. После всего, что Тэхён наговорил — они уже точно больше не встретятся.       Но он остаётся, и это отчаянно что-то значит.       Тэхён держится ещё пару секунд и устало роняет руки обратно на колени:       — Почему ты здесь, Чонгук? — и выходит так же — устало.       Я честен с тобой. Наверное, только с тобой и был всегда честен. Сам не знаю, как ты это делаешь, как ты проворачиваешь все свои фокусы, и почему они срабатывают со мной.       Я обнажён перед тобой чем-то более важным, чем просто тело.       Молчание затягивается.       И с досадой приходит понимание: всё будет как всегда. Бетонная стена никуда не исчезла — мячик будет отлетать от неё снова и снова. И снова. Пока не перестанет пытаться пробиться. Или пока не сломается окончательно.       — Потому что ты единственный, кто ушёл не ради себя и своих интересов, — прерывает тишину негромкий голос. — Ты сделал это ради других.       Чонгук мнётся и добавляет с некоторым сожалением:       — Я не сразу смог понять. Не сразу смог… принять твоё решение.       Уточнять: «ненавидел меня?» или «сильно злился?» — Тэхён не собирается.       Знает: ненавидел.       Знает: злился.       Гораздо важней другое:       — А теперь?       Теперь — понимаешь? Теперь — не злишься?       Нахмурившись, Чонгук наклоняет голову вперёд, почти касаясь подбородком груди. Зависает в этом положении на какое-то время. В зале он так же настраивался перед выполнением сложного элемента. Тэхён знает. Запомнил.       Легко запоминать всё, что связано с Чонгуком.       — Моего присутствия мало для ответа?       — Ну… — криво усмехается Тэхён, дёргает бровью, плохо скрывая, что его задело всё происходящее в парке. — Ты приехал, потому что здесь соревнования…       Чонгук поднимает голову:       — Здесь ты, — не даёт закончить.       Дыхание сходит в ноль.       От каждого удара в грудной клетке по телу проходит вибрация — сердце будто положили на динамик аудиосистемы и врубили на всю мощность басы. Чтобы заметить, не потребуется даже присматриваться.       Чонгук делает медленный шаг вперёд — дистанция начинает сокращаться, от этого сокращается способность держать себя под контролем.       — У твоего отца три дочерних предприятия в Америке. Одно в Сиэтле. Одно в Портленде, — пауза и: — Одно здесь.       Тэхён не особо понимает, зачем Чонгук рассказывает ему об этом (он не особо понимает всё — отслеживает сокращающееся между ними расстояние). Адреса дочерних предприятий можно найти в интернете. Они не являются тайной.       Чонгук останавливается за пару вдохов до него. Это близко. Это то самое интимное расстояние, где границы личного пространства стираются. То самое расстояние, на котором носоглотка забивается горячим запахом его тела, выжигающим все остальные: запахи с улицы из открытых окон и отдушку чистящего средства, оставшуюся в кабинете после влажной уборки.       — Мы были во всех трёх городах, — его голос падает, становится немного чужим, хриплым. — Не знали, в какой из них тебя перевели — по телефону отказывали в информации. Мы искали тебя. Парни, чтобы поблагодарить за то, что ты сделал для нас. Алекса. А я…       Он протягивает руку, осторожно обхватывая подбородок Тэхёна прохладными пальцами, приподнимает, всматриваясь в лицо. Впервые с начала их разговора в его глазах проявляется что-то безотчётное, болезненно мягкое.       — Даже уехав, ты был в зале, в институте, в парке по дороге домой. Все места напоминали о тебе, были пропитаны тобой. Тобой была пропитана моя голова, а значит, ты был везде, куда бы я ни пошёл, куда бы ни смотрел, о чём бы ни думал, — его большой палец притирается к уголку губ, слегка надавливает, приоткрывая рот. — Каждый раз, закрывая глаза, я мечтал обо всём забыть. Отключить свои эмоции. Но ничего не чувствовать — верх гуманизма, поэтому эта функция недоступна людям.       Когда он настолько близко, тяжело сконцентрироваться на смысле слов, что он произносит. Тэхён думал, что больше никогда не почувствует на себе тепло его взгляда, тепло его дыхания, тепло его пальцев. Тэхёна ведёт от одного только прикосновения, и если Чонгук сейчас уберёт руку — он упадёт.       Развалится.       Разрушится.       Чонгук не убирает. Наоборот — наклоняется ближе, настолько, что приходится опереться второй рукой в поверхность стола, чтобы удерживать равновесие. Он, кажется, сам не понимает, что творит.       Или же — понимает очень хорошо.       — Я помню каждую из твоих ебучих ухмылок, — понижает шёпот до еле различимого. — Каждый твой взгляд, каждое прикосновение… Я помню твой запах.       Его слова оседают на губах, заставляют их инстинктивно приоткрываться: ловить всё озвученное. Чонгук опускает на них взгляд.       — Помню вкус сигарет на твоём языке.       Не спеша подаётся вперёд, задевая виском висок, воспламеняет, касаясь горячим дыханием кожи, выдыхая прямо на ухо:       — Я помню, как ты стонешь.       Сухо сглатывая, Тэхён не выдерживает, закрывает глаза. Осыпается внутренней дрожью.       Безумие заразно. И оно у них всё ещё общее.       Повисшая тишина звенит своим искрящимся напряжением. Чонгук не отодвигается. Он тоже тяжело дышит, и жаром его тела буквально сносит.       Но гораздо сильнее сносит шёпот:       — И чувствую.       Совсем тихий:       — Из-за тебя. К тебе.       И пульс останавливается. Пульс превращается в сплошную нить.       Маленькая смерть — вот на что это похоже.       Тэхён пропускает момент, когда Чонгук отодвигает от него голову, когда в поле зрения появляются его глаза и его губы, когда его рука отпускает подбородок и невесомым движением соскальзывает на изгиб между шеей и плечом. Он пропускает момент, когда осторожные пальцы высвобождают одну пуговицу его рубашки, вторую, и так — пока не становится видно неприлично много обнажённой кожи. Пропускает момент, когда под белую ткань подныривает ладонь — она прохладная, но почему-то обжигает, — ложится на грудную клетку, где по рёбрам колотится — колотится, колотится — лихорадочными ударами сердце; спускается по скату рёбер и перемещается на бок, а потом — на спину.       Он пропускает момент, когда отключается сознание.       Чонгук одним движением притягивает его к себе, и Тэхён, прокатываясь задницей по столу, врезается вздыбленной ширинкой в его тело, едва успевая подставить назад руки, чтобы не упасть на изображение змеи. Прямо на её голову с открытой пастью, где клыки прокусывают хвост.       Не падает. Его удерживают: накрывают затылок рукой, а губы — губами.       Чонгук целует медленно и влажно. Со вкусом. Не пытаясь скрыть, что получает не меньше наслаждения, что хочет. Беззвучно выдыхает стоном в рот, несдержанно сжимая пальцы на коже. В поцелуе становится столько языка, словно он собирается вылизывать Тэхёна изнутри: долго и тщательно. И это пьянит. Расплёскивается по венам самым крепким алкоголем, самым сладким кайфом.       Позвоночник прошивает раскалённым прутом возбуждения и судорожной дрожью. Член давит на ткань трусов, на ткань джинсов, и Чонгук не может это не чувствовать, потому что находится между разведённых ног, потому что прижимается к промежности, потому что Тэхён чувствует, какой твёрдый и горячий сам Чонгук. Спортивные шорты плохо скрывают возбуждение, но зато их лёгкий материал в полной мере даёт ощутить, как Тэхён опускает ладонь на его пах, жадно разводя пальцы и прижимая их плотнее. И это единственное, что заставляет Чонгука сперва замычать вибрацией скрытых звуков, а затем оторваться от его губ.       — Тэхё-он…       Ещё никто и никогда не произносил его имя так — на грани надрывистого удовольствия, разжигая в груди пламя.       Тэхён не разбирается: призыв это остановиться или продолжить — однозначно сработает второй вариант. Надавливая через ткань, он ведёт большим пальцем по стволу члена вверх, неотрывно наблюдая за реакцией, за тем, как Чонгук крупно вздрагивает, и опять что-то шипит, может быть, что-то осмысленное и разборчивое, может быть, матерится, — Тэхён не понимает ни слова.       Глаза у Чонгука почти чёрные, с разбитыми зрачками, затопившими собой всю радужку. Обдолбанные, возбуждённо блестящие. Тэхён видит в них своё отражение, задирая до груди подол его майки, обнажая скаты паховых мышц.       Когда он гладит их подушечками пальцев, у Чонгука поджимаются мышцы живота. Когда осторожно тянет за шнурок на шортах, ослабляя узел, Чонгук начинает дышать чаще.       От желания в горле сохнет, но Тэхён не торопится. Растягивает эффект томления. Плавится от жара тела напротив — оно как пустыня, способная довести до обезвоживания. Каждое прикосновение отпечатывается в сознании ожогами раскалённых углей. Шнурки уже не удерживают, они свисают вниз, едва касаясь друг друга, и Тэхён елозит задницей по столу, садясь удобнее. Облизывает сухие губы и цепляется пальцем за пояс, приспуская шорты немного вниз. До резинки трусов.       Подсовывая под неё ладонь, Тэхён не сводит с Чонгука глаз, не разрывает зрительный контакт.       «Останови, если не хочешь этого».       Медленно спускается рукой глубже.       «Останови, если не готов».       Чонгук только сильно сжимает челюсти и не отводит взгляд.       Ровно до того момента, пока Тэхён не обхватывает ладонью его пульсирующий и липкий от выделяющейся смазки член.       Плотно зажмуриваясь, Чонгук рвано выдыхает приоткрытым ртом и подаётся бёдрами навстречу руке.       Зрелище, убивающее остатки разума.       У Тэхёна давно не было секса. У него давно не было Чонгука. Он хочет видеть всё. Одной рукой продолжая его ласкать, другой он стягивает с него трусы вместе с шортами — они повисают где-то в районе колен. От осознания происходящего, от открывшегося вида — не хватает дыхания.       Член в кулаке скользит, блестит мокрой головкой. Тэхён двигает рукой так, как нравится ему самому: по всему стволу до самого верха, чувствуя каждую проступающую вену, размашисто, плотно обхватывая и постепенно увеличивая частоту рывков, от которых вздрагивает всё тело Чонгука. Одержимо ловит каждую реакцию, всматривается в эмоции на его лице, потому что сейчас они есть, их видно, их больше не прячут.       И спрашивать: тебе хорошо? — не обязательно.       Спрашивать: тебе нравится? — лишнее.       — Какой же ты красивый сейчас, — заполошно шепчет Тэхён. — Такой красивый…       Что я схожу с ума от твоего вида. Я теряю остатки разума от твоей красоты.       И мне совсем не жаль.       Совсем не жаль…       Чонгук болезненно изламывает брови и перехватывает его руку. Останавливает.       Они замирают в этой позе на несколько секунд: в шумном дыхании — одном на двоих, в ускользающем пространстве и времени, в пульсации, бьющей по коже ладони, в терпком, мускусном запахе секса.       Чонгук тянется к пряжке ремня на его джинсах. И терпения у него совсем нет: он щёлкает металлической застёжкой и подрагивающими пальцами пытается расстегнуть тугую пуговицу, едва не вырывая её к хренам. Тэхён помогает и задерживает дыхание, когда молния вжикает, разъезжается в стороны, даря облегчение от исчезнувшего давления плотной ткани и белья. Чонгук зависает тёмным взглядом на его члене в ширинке джинсов и решительно придвигается плотнее, зарываясь одной рукой в волосы на затылке Тэхёна — так, как уже было, так, как Тэхён помнит, — а второй обхватывает ладонью оба члена.       Подчиняться ему выходит слишком легко. С готовностью, с наслаждением и полной отдачей — «я весь твой». Отвечать губам, чередуя мелкие кусачие поцелуи с долгими и трепетными, лизать в ответ и прихватывать зубами кожу на шее, срываясь с хриплого загнанного дыхания на рычащие звуки от трения ладони, от трения горячей плоти о горячую плоть. Следовать за ним до края и останавливаться возле него, отсрочивая накатывающее, разливающееся в паху приближение оргазма. А затем с голодной жадностью продолжать подставляться под движения руки, сопровождающиеся то ли чавкающими, то ли хлюпающими звуками, от выделяющейся смазки.       И так — несколько раз: от полной остановки до бешеного темпа — пока в глазах не начинает темнеть, а зубы не сводит от желания кончить.       Невыносимо хорошо. Убийственно приятно.       Сжимающей лёгкие асфиксией, когда нарастающий звон в ушах сменяется на тягучий жгучий кайф долгожданной разрядки.       Чонгук кончает с низким задыхающимся звуком, пачкая спермой руку, ширинку джинсов, грудь и живот, — и Тэхён следует за ним секунды через три: цепляясь до судороги в пальцах за его плечи, хватая воздух ртом.       Мир вокруг вращается лопастями вертолёта.       Возвращение в реальность происходит постепенно, вместе с тем, как грудная клетка тяжело поднимается и опускается, пока сердцебиение пытается выровняться, успокоиться. А в глазах…       В глазах отчего-то щиплет. В глазах отчего-то ебучий дождь.       Эта реакция организма странная, незнакомая. Вызывающая растерянность и смесь стыдливой злости на себя. Тэхён прячет глаза, опуская голову и стараясь скорее проморгаться. Думает: как же хорошо за это время он научился сдерживать эмоции, что стоило потерять над собой контроль — и они тут же оказались снаружи, проявились через влагу в глазах.       Слёзы после оргазма. Твою-то мать.       Какого чёрта?..       Дальше что: начнёт затариваться коробками с бумажными салфетками для просмотра мелодрам? Какой же пиздец.       Эти мысли смазываются на фоне тёплого прикосновения: упираясь руками в стол по обе стороны от его бёдер, Чонгук прижимается губами к его макушке. Таким правильным, родным жестом, что сердце горько сжимается.       Со спущенными штанами обсуждать что-то — дебильная затея. Да и обсуждать тут по правде нечего, но Тэхён говорит:       — Я не могу.       Искренне.       — Не могу держаться подальше.       Искренне.       — Не могу отпустить тебя.       Чонгук не отходит. Не отодвигается. Продолжает спокойно дышать в его волосы:       — И не надо, — произносит. — Не отпускай.       Тэхён оглушённо застывает.       Вскидывает голову.       Чонгук понимает, на что соглашается? Понимает? Ведь это не просто слова: Тэхён действительно не может его отпустить. Чонгук выжег в нём всё, что было до него, вложил внутрь совершенно другие вещи, другие знания, другие смыслы. Весь мир вокруг заполнен им. Голова. Сердце. И если он исчезнет, если исчезнут мысли о нём — кто от Тэхёна останется? Кем будет этот человек? Каким он будет — этот другой он?       Чонгук необходим ему.       Чтобы быть собой.       Чтобы не потерять способность чувствовать.       Чтобы жить.       Чонгук всех этих мыслей не слышит. Скользит расслабленным взглядом по его лицу и, прежде чем Тэхён успевает открыть рот, прежде чем успевает вывалить все свои умозаключения, — повторяет:       — Не отпускай.       И добавляет:       — А я буду держать тебя.       И все слова исчезают из головы. Они теряют к чертям всю свою надобность.       Наверное, в этом и есть смысл: за настоящие опоры не приходится цепляться — они держат сами. По умолчанию, до последнего. Пока не сломаются. Остальное — фальшь, видимость поддержки.       Говорить больше ничего не нужно. Таким простым действием сложное уравнение решено.       Его может испортить только один элемент.       От этого внезапно окатывает стальной яростью. Нечто подобное Тэхён испытывал лишь однажды — когда в зале увидел ссадины на лице Чонгука. Тогда тряхнуло настолько, что попадись кто-то из «Вызова» под руку — его не смог бы остановить никто. Сейчас это чувство в сотни раз сильней.       И в сотни раз сильней понимание: есть только один способ всё решить.       Обхватывая шею Чонгука обеими ладонями, Тэхён привлекает его к себе, вынуждая наклониться ближе:       — Я никому не позволю навредить тебе.       Чонгук задумчиво вглядывается в его лицо, опускает взгляд вниз, возвращает обратно к глазам:       — Ага. Только штаны сперва надень, герой.