Седьмой позвонок

— Спичек не будет? — Не курю.

***

      …Секретарь испуганно округляет глаза и подпрыгивает с криком:       — К нему нельзя!       Не останавливаясь, Тэхён бросает на неё холодный взгляд, под которым она вся скукоживается, втягивая голову в плечи, и медленно оседает на рабочее место. Наблюдает, как он берётся за ручку двери, и меняет стратегию, суетливо хватается за телефон, сообщая по внутренней связи:       — Ваш сын…       Остальное Тэхён уже не слышит: тяжёлая дверь отрезает кабинет от всех звуков за его пределами. С грохотом захлопывается, привлекая внимание человека в кресле.       Господин Ким держит палец на кнопке телефона и сдержанно произносит:       — Да, вижу. В следующий раз предупреждайте о визите своевременно, а не по факту.       Перед ним на столе лежит планшет, где наверняка открыта новостная лента, которую он читает. Отец не признаёт газет, он за новые технологии и всё современное. Газеты для него — прошлое, каменный век. Ненужный мусор, захламляющий пространство.       От всего ненужного он привык избавляться.       — С каких пор ты решил, что имеешь право врываться ко мне…       — Это мой кабинет.       Отец замолкает на полуслове. Звук его голоса словно кто-то отхватывает ножом, отсекает лишнее. Он поднимает голову, отрываясь от изучения новостей. У него даже выгибается бровь. Совсем немного. Но Тэхён замечает. И в груди вспыхивает крохотная порция ликования: господин Ким не ожидал. Господин Ким удивлён.       — Не забывай, кто тебя сюда посадил.       — С радостью уступлю это место другому.       Отец хмурится, блокирует экран: его стеклянная поверхность становится чёрной. Складывает руки перед собой, по привычке переплетая вместе пальцы.       — Пришёл по делу или продемонстрировать мне свою юношескую непокорность?       Игнорируя вопрос, Тэхён небрежно бросает на стол документы: он в течение месяца вёл переговоры с небольшой, но перспективной компанией, изучил рынок, изучил отчёты по росту их доходов за прошедший год, рассмотрел, какую пользу они могут принести в случае сотрудничества и все возможные риски. Вчера был отправлен запрос на утверждение контракта, а сегодня утром пришёл:       — Очередной отказ.       Веером рассыпанные листы бумаги не удостаиваются внимания.       — Коммерчески невыгодно.       — Каждое мною принятое решение ты отклоняешь. Не было ни одного одобрения с твоей стороны.       — У тебя не хватает опыта.       — Ты контролируешь каждый мой шаг.       — Никто именно тебя не контролирует. Ты не в тюрьме. Ты на работе.       — Тогда уважай моё право самому решать вопросы по работе, за которую я отвечаю.       Он говорит спокойно, не повышая голос, но отца коробит — это видно по всему.       Они не первый раз расходятся во мнениях, только обычно всё заканчивается тем, что Тэхён уходит, уступает, как и все вокруг — у господина Кима подавляющая аура: её не выдерживают, предпочитают отступить, склонить голову, сделаться маленькими и незаметными, лишь бы не накликать на себя его недовольство.       Тэхён в курсе, что сотрудники между собой называют своего работодателя акулой с дохлыми глазами. Причина — стылый мёртвый взгляд, перед которым все пасуют. Не убийственный, а именно мёртвый. Человек с таким взглядом ни перед чем не остановится, не побрезгует любыми методами добиться желаемого. Деньги и власть — комбо, внушающее страх, а страх рождает покорность, потому что всем есть что терять.       Сейчас, смотря на застывшее лицо напротив, до Тэхёна с опозданием доходит, что он впервые разговаривает на равных.       Он впервые даёт отпор.       Страха нет. Ведь у него имеется одно существенное преимущество перед всеми вокруг: ему нечего терять. А когда нечего терять — нет смысла бояться.       Ну что отец ему сделает?       Отнять важное он не сможет. У Тэхёна уже нет всего, что для него важно.       А какие там ещё остаются варианты давления?       Понизить в должности, которая нахрен не упирается? Уволить с неё? Применить физическую силу? Наорать?       Смешно.       Ничего из этого списка не пугает. А для первых двух пунктов Тэхён сам готов поиграть в секретаря и подержать перед ним папку-планшет, ожидая, когда соответствующие приказы будут подписаны.       И отец это понимает. Именно поэтому в его глазах такое странное выражение. Смесь небольшого хорошо спрятанного изумления и… ещё чего-то. Есть ещё какой-то ингредиент, которого раньше никогда не было.       Нечто похожее на осознание, что поводок из его пальцев ускользает.

***

      Сахарница громко звякает о плитку, но каким-то чудом не разбивается. Катится по полу, оставляя за собой дугу из белого песка. Замирает, касаясь выгнутым стеклянным боком носка туфли.       Тэхён пустым взглядом смотрит себе под ноги на дорожку из мелких кристаллов.       Секунду. Две.       Три.       Он находится в состоянии какого-то ровного спокойствия. Оно не обречённое и не смирившееся. Оно именно ровное. Как затишье перед охерительной бурей.       Наклоняясь, он поднимает банку. Ставит её обратно на столешницу и в этот момент понимает две вещи.       Первое: поодиночке крупицы сахара выглядят почти прозрачными и только вместе дают уверенный белый цвет.       Второе: когда его контракт закончится — он уйдёт из компании отца и разорвёт с ним все связи.       Некоторые люди тоже обретают цвет только в толпе, но стоит им оказаться без тех, кто вокруг, — и что от них остаётся? Полупрозрачный образ? Тэхён не будет полупрозрачным образом, обретая свой цвет только потому, что носит одну фамилию с господином Кимом.       Он устроится на работу в какую-нибудь маленькую фирму, где его опыт пригодится. Его не пугает перспектива остаться без финансового попечительства своего родителя, как Хаюн. Он всего добьётся сам.       К счастью, имеется отличный пример того, как люди добиваются всего сами без полезных связей и крутых родителей. У них есть только желание и собственные силы.       И заброшенный склад, который становится отличным помощником для достижения поставленной цели.       — Ой…       В косяк вжимается взрослая женщина в форме уборщицы, прижимает к себе чёрный мешок для мусора и какой-то распылитель с жидкостью. Выглядит взволнованно и растерянно: он входит в круг «верхнего» руководства и не должен находиться на кухне рядовых сотрудников. Отсюда и её удивление.       — Я здесь немного намусорил, — отступает Тэхён от столешницы. — Извините.       Ловит ещё один удивленный взгляд. Очевидно, вежливость от тех, кто выше по статусу, здесь редкость.       — Ничего… я уберу, — робко бормочет в ответ женщина и по стеночке протискивается мимо него, затягивая за собой тележку с ведром и швабрами.       Не собираясь контролировать уборку, Тэхён покидает кухню. Сворачивает по коридору в сторону лифта. На первый этаж спускается в одиночестве. Слушает ненавязчивое треньканье музыки и, встречаясь глазами со своим отражением в зеркальной стене, позволяет себе мысленно вернуться в тот день, когда они с Чонгуком стояли напротив друг друга в таком же зеркальном лифте. А потом зашла какая-то нетрезвая парочка.       Он не знает, почему вспоминает именно это.       И именно сегодня.       Выходит из здания, спускаясь по широким ступеням, и встаёт подальше от центрального входа, выуживая из пачки сигарету и наблюдая, как на другой стороне улицы дорогу на перекрёстке перебегают два молодых парня. У одного под мышкой зажат скейт. Парень ставит его на асфальт, преодолев бордюр, и запрыгивает сверху, отталкиваясь ногой и неторопливо катясь следом за своим спутником, что бежит в спортивных шортах, сосредоточенно тыча пальцем в напульсник. Видимо, у него пробежка, а скейтер составляет компанию.       На перекрёстке пытается повернуть крузак, чтобы влиться в ряд таких же торопящихся по своим делам автолюбителей, пропускает девушку с царственно вышагивающим догом. Какое-то время Тэхён смотрит на них, а потом вновь на спортсмена и его друга, что наверняка направляются к соседнему кварталу: с него как раз начинается лесопарковая территория с большой площадью, где часто устраиваются концерты. И там, похоже, намечается очередное мероприятие: до ушей доносятся отголоски динамичной музыки, хотя на улице хватает шума и от своего движняка. Тэхён не в курсе, что происходит в парке. Он не следит за культурной программой города.       Он вообще просто вышел покурить.       Зажимая, наконец, фильтр губами, он чиркает спичкой о коробок и, поднимая руку, замечает фигуру, что сидит на одной из ступенек ниже с фотоаппаратом в руках.       Тэхён никогда не был на ринге, он и в драках участвовал пару раз. Он не занимался боксом, он не занимался борьбой. Ему никогда не прилетало в голову ударом так, чтобы отключиться, он не знает, что такое состояние полной тотальной дезориентации.       Точнее — не знал.       Сигарета так и не прикуривается, рука зависает на полпути в воздухе. Тэхён зависает вместе с ней. Застывает в этой нелепой позе. Его словно пригвождает к месту, пока пламя не добирается до пальцев и не обжигает подушечки.       Это выводит из ступора.       Шипя от неожиданно лизнувшей кожу боли, он роняет спичку, на миг отвлекаясь от человека, сидящего к нему спиной, но тут же вскидывает взгляд, находит глазами, боясь упустить его из вида. Убеждает себя обойтись без поспешных выводов: в конце концов, это просто может быть кто-то похожий, — но пульс уже частит с запредельной скоростью.       Футболка, светлые шорты (на заднице сто процентов останется пыльное пятно), рюкзак, брошенный в ногах.       …кепка, надетая козырьком назад.       Сигарета, зажатая между губ, убирается заторможенным движением, сжимается в кулаке. Тэхён оказывается с фотографом на одной ступеньке и тихо зовёт:       — Алекс?..       Камера опускается на уровень груди.       У него всё так же вьются волосы, и он всё так же прячет их под кепкой.       Пацан щурит глаза от солнца, прикладывая руку ко лбу на манер козырька, с секунду всматривается, а затем его губы разъезжаются в широкую радостную улыбку:       — Хён!       Тэхён поражённо уставляется на него, неверяще выдыхает короткий смешок:       — Глазам не верю.       Алекс уже поднимается, откидывает камеру на рюкзак. Тэхён впечатлённо осматривает его: с их последней встречи пацан как будто вытянулся, стал одного роста с ним, хотя был ниже на полголовы. Неизменными остались улыбающиеся глаза и лёгкое рукопожатие. Тэхён притягивает его к себе, хлопает ладонью между лопаток:       — Господи, я чертовски тебе рад!       Последний раз они виделись на заброшке, когда Алекс вытанцовывал походку Майкла Джексона на противоположной крыше, перед тем, как она…       Клубы пыли, машина скорой помощи и равнодушный голос: «У мальчика двойное повреждение шейного отдела позвоночника…»       Голос затухает. Обрывки воспоминаний гаснут.       Внимание против воли заостряется на его шее, а после перемещается к ноге.       — Как ты себя чувствуешь?       Алекс трёт загривок ладонью и предсказуемо отмахивается, выставляет ногу вперёд, демонстрируя оставшийся на коже белый шрам.       — Полный порядок. Ещё немного прихрамываю, но получается даже прикольно — я весь такой загадочный, девчонкам нравится, — смеётся и, шмыгая носом, уже не так бодро продолжает: — С паркуром правда пришлось завязать. Поэтому, — машет на камеру, — теперь я занимаюсь только съёмкой и монтажом.       Ненадолго замолкает. Его лицо становится непривычно серьёзным:       — Я твой должник, хён. Знаю, что ты сделал. Если бы не ты…       Тэхён прерывает, качая головой. Сжимает его плечо:       — Я рад, что смог помочь, — искренне говорит и тут же переводит тему самым простым из способов. — Но встретить тебя здесь, — он неопределённо отводит руку в сторону, словно демонстрирует все улицы Америки разом. — Каким ветром тебя занесло так далеко от Кореи?       — Так я тут родился, даже родственники остались, — и ещё до того, как он заканчивает, Тэхён начинает понимать: — Думаешь, как мой отец оказался на предприятии господина Кима? Работал у него сперва здесь, а потом получил предложение о переводе с повышением по карьерной лестнице и согласился.       Ну конечно, мог бы сразу сообразить.       — Скажи, клёвое совпадение, что тебя перевели именно сюда?       Учитывая, что у отца несколько дочерних предприятий: два в Китае, три в Корее и три в Америке, — совпадение получается и впрямь… интересным.       Алекс отступает и шутливо показывает на себя:       — Если присмотришься, то заметишь, что здесь я больше вливаюсь в массовку, чем в Корее. Смахиваю на местного, а?       Тэхён смеётся. Встреча с Алексом отдаёт теплом внутри, светлой ностальгией о тех временах, когда ещё было всё… просто. Тогда самым важным было задержаться в зале, показать, что он хоть и несколько отличается, но может стать своим.       Готов стать своим.       — А ты теперь важная шишка, да? Ну, в смысле, ты и раньше ничего был…       Тэхён усмехается.       — Был? Вот спасибо, — и без тени веселья добавляет: — Ты единственный в этом городе, кому я действительно рад.       — Да жесть, я думал, вообще не получится к тебе подобраться, — указывает Алекс на поглядывающего в их сторону охранника. — Торчу тут уже часа полтора, думал, так и не дождусь, внутрь тот Цербер меня не пустил…       — Не дождёшься? — непонимающе переспрашивает Тэхён.       — Я же тебя искал. И есть ещё несколько человек, которым ты можешь обрадоваться.       И вот оно — чувство полной тотальной дезориентации.       Ему шибает под дых всем разом: удивлением, надеждой, волнением и… ноющей тоской. К ней он настолько привык за последнее время, что почти не замечает. Но внутренности — они всё равно будто обрываются.       Он осматривается, крутит головой — этот порыв не удаётся сдержать:       — Ты… не один?       Алекс оглядывается через плечо, показывает в направлении парка:       — Там все. Мне одному можно было слинять, остальным пока нельзя, они, наверное, уже осматривают споты, — спохватывается, соображая, что так ничего толком и не объяснил: — А, я же не сказал. У меня после анестезии теперь бывают траблы с памятью, могу подумать, что сказал, а на деле только подумать… В общем. Нас пригласили на показательные выступления. В смысле, только парней, я же теперь в отставке, типа — талисман команды, знаешь… Ну и парни взяли меня с собой. Мы остановились у моей тётки, — и торопливо уточняет: — У нас не соревнования. Мы приглашены вполне официально.       Он тараторит что-то ещё. Что-то про размах и «там столько участников — ты охренеешь!». Тэхён рассеянно кивает почти на каждое предложение: как китайский болванчик — кивок, кивок, кивок… Чувствует, как пальцы сжимают сигарету сильнее и почему-то начинают трястись.       Он здесь.       Чонгук здесь.       В долбанной Америке.       Их пригласили на соревнования в тот же самый город, где всего в паре кварталов находится здание, крышу которого венчает эмблема пожирающей свой хвост змеи.       Это какой-то новый вид изощрённого юмора. Очередное забавное совпадение.       Тэхён настолько погружается в собственные мысли тихой скрытой истерики, что даже не сразу замечает, как рядом вырастает охранник:       — У вас всё в порядке?       И китайский болванчик оживает: кивок — да, кивок — в порядке.       Алекс тут же перестаёт улыбаться, переводит взгляд на охранника, возвращает обратно.       — Тебе надо идти. Я понял. Ща, подожди секунду.       Он бросается к рюкзаку, роется в нём, вытаскивает маркер и, сдёргивая зубами колпачок, хватает Тэхёна за руку, быстро выводя на ней слова, пока тот тупо наблюдает, как на его коже появляются и остаются буквы с рядом цифр.       — Мы будем здесь, — частит пацан. — Сегодня в семь. Приходи, хён, — пятится спиной: — Сегодня, хён! Приходи обязательно. Парни тебе будут рады.       Алекс показывает растопыренную пятерню в прощальном жесте, подхватывает рюкзак и камеру и, прихрамывая, перебегает дорогу, не забывая посмотреть по сторонам.       Тэхён провожает его глазами. Опускает взгляд на свою исписанную ладонь.       Правда в том, что его ломает до сих пор. А ломка, как известно, опасна тем, что зависимый в любой момент может сорваться, и все те аутотренинги, которые проводил сам с собой, все доводы разума и уговоры — всё это сотрётся. Исчезнет. Перестанет существовать.       Тэхён думает: я не должен туда ходить.       Думает: я не пойду.       Думает: нет.       Нет.       Достаёт телефон и делает фото адреса, боясь, что может нечаянно стереть маркер с кожи.

***

      Если не в теме, можно решить, что у какой-нибудь модной группы намечается бесплатный концерт — вот сколько людей в парке.       Тэхён пробирается к центру, где должна находиться сцена. Отвлечённо замечает, что на выступления пришли поглазеть не только подростки, но и достаточно много взрослых, даже пожилых людей и молодых родителей с детьми. Вход свободный, поэтому зевак и любопытствующих более чем достаточно. А ещё для некоторых это неплохой способ заработать на продаже прохладительных напитков и хот-догов, потому что автолавок хватает.       Сцена действительно в центре. С неё раздаётся голос ведущего, что толкает торжественную речь о программе на вечер (выступления и вечеринка) и заканчивает мотивирующими орами в микрофон: «А теперь поднимите руки, если вместе со мной ждёте участников! Ещё выше! Вот так! Вы останетесь с нами отмечать закрытие сезона? Не слышу! Вы останетесь с нами?!»       Толпа исходит одобрительными визгами и воплями.       На площади построены три разных спота: на двух нечто вроде лабиринта из высоких блоков и балок с турниками, лесенкой расставленными по периметру; на третьем — что-то похожее на скалодром. Возле каждого спота столпотворение из людей — не разберёшь, где участники, а где зрители.       Тэхён не идёт в толпу. Отходит к выставленным специально для зрителей трибунам, на которых практически никого нет (все предпочитают держаться ближе к командам трейсеров), поднимается на самый верх. Отсюда удобнее всего высматривать парней, тем более, вряд ли на соревнованиях будет много корейцев.       Поправляя сползающие провода наушников, что свисают с двух сторон через шею, Тэхён скрещивает на груди руки. Он так давно не надевал что-то кроме костюмов, что чувствует себя бунтарём в обычных голубых джинсах с рваными коленями и в просторной белой рубашке с закатанными рукавами. Эта внезапная мысль веселит. Только веселье какое-то истерическое. Наверное, это нервное.       Он не звонил Алексу, не предупреждал, что придёт. Сам не знает — почему. Может, из-за того, что решил всё в последний момент. Может, ещё по какой причине. В любом случае, он здесь, крутит головой по сторонам: на одном из спотов уже выступают девушки, на втором — со скалодромом — прыгают парни.       Тэхён сдвигается вбок, чтобы легче рассмотреть третий, последний спот, и…       Видит.       Короткостриженый ярко-красный ёжик Чжухона как мишень — целиться сюда. Сам парень сидит на корточках, дёргает себя за майку с принтом огня, запуская к телу воздух, к кому-то недовольно обращается. Кем-то оказывается Хосок, которого Тэхён не сразу замечает, потому что его закрывает незнакомый мужик, судя по микрофону у уха и планшету в руках — кто-то из организаторов. Рядом с ним стоит Алекс, активно жестикулирует, говорит что-то парням, потом опять организатору. Скорее всего, выполняет функции переводчика.       Пацан вертит головой, всматриваясь в людей вокруг, и, подпрыгивая на месте, чтобы его было лучше видно, машет кому-то рукой, призывая поторопиться.       Тэхён прослеживает направление и…       Ему кажется, что мышца в груди больше никогда не застучит.       Он не страдает повышенной сентиментальностью, но словно глохнет. Исчезает всё вокруг: все звуки, все люди, — всё растворяется в молочной дымке, из всего мира остаётся только человек, идущий сквозь неё. И полноценный вдох сделать так же тяжело, как отвести взгляд. Нереально.       Невозможно.       А затем Тэхён буквально давится ударами сердца в глотке — сильными и редкими.       Его узнать так легко, что это кажется невероятным по истечении такого длительного промежутка времени.       Чонгук выглядит взрослее: что-то в движениях, в походке, в осанке. Он в камуфляжной майке, открывающей вид на крепкие плечи и руки, и чёрных шортах. Выражение лица всё такое же отстранённо-сосредоточенное и немного хмурое. Неизменными остаются легкий налёт похуизма на происходящее и независимость, что легко считывается во всём: начиная от того, как он смотрит на окружающих, заканчивая движениями — собранными и спокойными.       Тэхёну до спокойствия далеко. Порой люди встречаются после долгих разлук и чувствуют разочарование, начинают сомневаться в собственной адекватности: «И вот по этому я сходил с ума? Оно вообще того стоило?» Они с облегчением выдыхают, и их жизнь играет всеми цветами радуги. До следующего раза. Но это уже после.       Тэхён заранее знал, что данный вариант не про него. Надежда на такой исход даже не успела зародиться на кромке его подсознания, как тут же погасла.       Человек, подошедший к Алексу, стоит всего.       И тогда.       И теперь.       Тэхён трёт подбородок и замирает так, прижимая кулак к губам. Чувствует, как подрагивает рука.       Организатор что-то говорит парням, указывает на площадку с турниками. Хосок кивает, Алекс хватается за камеру — видимо, подошла их очередь выступать.       Они идут к споту, а Тэхён не сдвигается со своего места, боясь упустить любой даже незначительный микрожест. Он не видит ничего из того, что они демонстрируют. Спроси его кто-нибудь: было ли сделано хоть одно сальто? — Тэхён не ответит. У него нервная система вытворяет такие сальто, что закачаешься. Всё, что он делает во время их выступления — следит за каждым взмахом его рук, за тем, как он поправляет волосы, заводя их назад, за тем, как часто поднимается грудная клетка, когда он пытается отдышаться и выровнять дыхание.       Тэхён скорее сдохнет, чем отведёт от него взгляд хоть на один миг.       О том, что выступление оказывается закончено, он понимает по гулу и одобрительному свисту. Парни спускаются с площадки вниз, возбуждённо переговариваясь между собой. Чонгук садится рядом с сумками, настороженно наблюдает, как к нему приближается здоровенный детина, тянет ладонь для рукопожатия, начиная тараторить на английском. Чонгук не понимает ни слова, но внимательно слушает. У него ощутимо расслабляются плечи, только когда здоровяк оставляет его в покое, переключаясь на Чжухона: фоткается с ним, выставляя вверх большой палец. Чонгук что-то коротко говорит Хосоку и подхватывает сумку, закидывая её на плечо. Лавирует между людьми, не обращая ни на кого внимания.       — Мама, я хочу быть таким же крутым! — восторженно шепчет рядом шкет лет десяти, не сводя с него сияющих глаз.       Степень всеобщего восхищения зашкаливает.       Улыбаясь в угол губ, Тэхён прячет руки в карманы. Следит, как Чонгук досадливо морщится, отклоняется в сторону, уходя от столкновения с каким-то тощим подростком, и, поворачивая голову, встаёт на полушаге.       Врезается в невидимую преграду.       Он выглядит как человек, который не понимает, что происходит. Который абсолютно не готов к тому, что увидит.       Кого увидит.       Кадык натягивает тугую кожу, когда он сглатывает, не отрывая взгляда от Тэхёна.       И Тэхён не отводит свой. Ощупывает им, словно проверяет на реальность — от лица до кроссовок. На них — никаких липучек. Только плотно затянутые шнурки.       Военная шнуровка.       Они не разрывают зрительный контакт до тех пор, пока Чонгук заторможенно не возобновляет движение, делая неуверенные шаги.       Тэхён делает свои шаги в его направлении, стараясь не упускать из вида из-за людей. Шаг. Ноги как ватные, он их почти не чувствует. Ещё один шаг. Ещё один. Вырастает перед ним, преграждая собой путь дальше: обойди меня или остановись.       Обойди.       Или остановись.       Чонгук сжимает ремень сумки и выбирает второй вариант.       — Привет, — улыбается ему Тэхён.       И получается на удивление спокойно, вразрез с тем, что происходит внутри него.       Он не улыбается в ответ. Чонгук — это Чонгук. Верен своим привычкам. Придвигается ещё немного, сокращая расстояние, и оказывается к Тэхёну так близко, что между ними не смог проскочить бы и тот тощий подросток.       Организм по прошествии года не растерял всех реакций на него и сейчас захлёбывается приступом почти безумного восторга. Тэхён даже дышит с осторожностью, боясь, что позволит его запаху слишком глубоко проникнуть в лёгкие, и ему сорвёт от этого голову. Хорошо, что нет визуальной шкалы для всеобщей демонстрации уровня эндорфинов, иначе он бы уже спалился: их уровень у него сейчас запредельный. Он как оголодавший, что внезапно дорвался до любимого блюда и восполняет запас долгого отсутствия. Его не интересует ни выступление остальных трейсеров, ни почему так громко визжит чей-то ребёнок, ни у кого в руке пшикает бутылка газировки, когда с неё скручивают крышку.       Только он. Потому что Чонгук тоже не отворачивается. Смотрит в ответ сложным взглядом. Тэхён не берётся его идентифицировать, лишь с некоторой долей облегчения отмечает, что он не раздражённый и не хмурый.       — Здорово получилось… — он без понятия, какие элементы выполнялись, поэтому просто беспомощно крутит пальцем в воздухе, изображая воронку.       Пытается прервать затянувшееся молчание, понимая, что нервничает.       «Скажи хоть что-нибудь».       Чонгук будто трезвеет. Моргает и оглядывается туда, где остались парни.       — Алекс не упоминал, что нашёл тебя, и ты придёшь.       — Видимо, хотел сделать сюрприз.       — Видимо.       И — видимо — сюрприз вышел неудачным.       — Хён! Ты пришёл!       — Охренеть, Алекс, и ты ничего нам не сказал?!       — Вот это люди!       Их радостные вопли раздаются почти синхронно, отвлекают на себя, давая передышку для растрёпанной психики. Занятно, что утром этого дня Тэхён с безразличием реагировал на одного из самых влиятельных людей Кореи, а сейчас стрессует, стоя перед человеком, которого большинство из присутствующих зрителей на следующий день и не вспомнит.       Чонгук отодвигается, пропуская Чжухона и Хосока вперёд. Те налетают вихрем, не церемонятся — сгребают в охапку, треплют. Составило бы проблему посчитать, сколько раз они произносят «охренеть, вот это да!», поочерёдно сдавливая его в объятиях. Парни ведут себя так, будто и не было прошедшего года. Будто они не виделись максимум месяц.       — Не вздумай слинять с закрытия, — трясёт его за плечо Чжухон. — Тут обещают зашибенную вечеринку. Отметим встречу и наше выступление.       — Разрешена алкашка? — с радостным удивлением реагирует Алекс.       — Кого ты слушаешь, — отмахивается Хосок.       — Всё правильно слушаешь: кто ищет — тот найдёт, — подмигивает Чжухон.       Они гогочут.       Ведут себя так привычно, что складывается впечатление: они все находятся в Корее, среди заброшенных складов, один из которых оборудован под зал, и сейчас заиграет Фабиан Мазур или что-то похожее, парни пойдут делать разминку, станут друг друга подкалывать, а Тэхён будет сидеть в углу на старых матах, наслаждаясь зрелищем.       От этого ощущения сдавливает в районе диафрагмы.       От этого ощущения по-настоящему тяжело избавиться.       Ведущий кричит в микрофон, заряжая толпу своей энергетикой. На английском.       Наваждение пропадает.       Они не в Корее. Они в Америке. И весь прошедший год был. Его не выкинуть из жизни, пусть и очень хочется.       Чонгук трёт костяшкой пальца переносицу, молча слушая, как на Тэхёна сыплются вопросы, сам не задаёт ни одного. Тэхён отвечает на всё поверхностно: как он, где он. Никто ни словом не заикается об операции и его внезапном исчезновении. Несложно догадаться: они знают про его договорённость с отцом. Чонгук сказал им.       Тэхён задаёт в ответ свою порцию уточняющих: как жизнь, как вы оказались на соревнованиях здесь?       (У тебя кто-то есть?)       (Был?)       (Вспоминал обо мне хоть изредка?)       У Чонгука он не спрашивает ничего. Они едва перебрасываются парой ничего не значащих фраз.       От парней Тэхён узнаёт, что организаторы соревнований вышли на них через директора батутного парка, где работает Хосок. Директор — кажется, его имя Сокджин — показал их видео своим знакомым, те заинтересовались, предложили поучаствовать. Алекс вскользь упоминает, что они посещают уже третий город Америки, но не уточняет детали, и дальше эта тема не развивается.       Оставшиеся выступления участников никто из них не смотрит — у них слишком много тем для разговоров. Они даже не замечают, как на улице темнеет, как музыка из колонок становится громче, и по парку включаются фонари, освещая пространство. Ведущего на сцене сменяет какая-то кавер-группа — открывает обещанную вечеринку, исполняет что-то зажигательное.       Приходится перебраться на трибуны — там людей совсем мало: взрослые и с маленькими детьми отсеялись, остались те, кто не против повеселиться, часть их уже оккупировала танцпол.       Тэхён с неподдельным интересом слушает, что нового произошло за время его отсутствия: Чжухон начал встречаться с девушкой и собирается с ней съехаться (впрочем, это не мешает ему обмениваться многозначительными взглядами с одной из участниц женской команды трейсеров). Алекс после долгого периода реабилитации нагоняет пропущенный материал по учёбе и планирует окончить какие-то крутые курсы по фотографии и монтажу, которые пообещал ему оплатить отец. Хосок договорился с директором, что тот организует при батутном парке небольшую секцию для детей, желающих начать обучаться паркуру. Пока всё ещё на стадии подготовки, но по возвращении в Корею он намерен заняться этим вплотную.       — А как зал? Вы ещё тренируетесь там?       Хосок и Алекс переглядываются:       — Само собой. Зал навсегда наш дом. Правда, его пришлось долго восстанавливать после разгрома.       — Разгрома?       — А-а, ты же не в курсе… — тянет Чжухон и с психом рассказывает: — Да какие-то козлы забрались и разнесли всё. Как раз через несколько дней после твоего отъезда. Расхреначили раздевалку, разбили колонку, часть турников… короче, раскурочили всё, что можно. Мы сперва думали, что это мудаки из «Вызова» постарались, но Чонгук с чего-то решил, что это не они.       — «Вызов» не знают, где находится зал, — подаёт голос Чонгук.       — Конечно, проследить-то нельзя, — раздражённо фыркает Чжухон.       Чонгук недовольно морщится и повторяет ему, кажется, уже не в первый раз:       — Это не они.       — Да, блин, откуда ты знаешь! — вскипает Чжухон, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Нехер защищать этих козлов!       — Вы достали сраться из-за этой темы, — вздыхает Алекс. — Вот Тэхён-хёну интересно это слушать.       Определение «интересно» сюда не подходит. Скорее — необходимо.       Тэхён видит недовольство Чонгука, который упрямо избегает его внимания, делая вид, что ничего не замечает, — и понимает: «Вызов» действительно ни при чём.       В груди моментально нарастает жжение. Он опускает взгляд, трёт машинальным жестом шрам на ладони.       Чжухон сжимает кулаки и цедит:       — Найти бы, кто это сделал, и разукрасить их ро…       — Чжухон, по-моему, та девчонка с тебя глаз не сводит, — толкает его плечом Хосок.       — Какая? — тут же вытягивает тот шею, вглядываясь в толпу и забывая, про что говорил.       Переключить его выходит чересчур легко. Уже через несколько минут он материализуется рядом с незнакомкой и утягивает её на танцпол. Ещё через парочку к ним присоединяются её подруги и Алекс с Хосоком.       Тэхён отходит к одной из автолавок, где импровизированная барная стойка. Ему хочется чего-нибудь крепкого, но алкоголя здесь нет — Хосок был прав — только коктейли, соки и минералка. Конечно, если озадачиться этим вопросом всерьёз — он найдёт желаемое, но напиться можно будет и позже. Когда он один вернётся в квартиру, например.       …сука, и обычной воды нигде нет: везде одна газировка.       Длинно выдыхая, Тэхён упирается в прилавок, понимая, что дело вовсе не в воде. Прикрывает глаза, призывая себя успокоиться.       — Держи.       У Чонгука в руках две маленькие бутылки воды, одну он протягивает ему. Тэхён смотрит на этикетку: без газа, — принимая подношение. Пластик ещё тёплый в том месте, где его касались пальцы Чонгука.       — Спасибо.       Они вместе возвращаются на трибуны, молча садятся рядом, наблюдая за парнями, вовсю флиртующими с девушками.       Чонгук откручивает пробку и, делая глоток, кивает подбородком, указывая на Алекса.       — Знаешь, что первое он сказал, когда нас пустили к нему? «Жаль не забились на спор, я ведь перепрыгнул».       Переваривая, Тэхён со смешком качает головой:       — Господи, Алекс, — он помнит, как сильно хотел пацан сделать прыжок.       — Ага, — кивает Чонгук, тоже приподнимая уголки губ. — Балбес.       Балбес на танцполе что-то заливает смущённой девушке, показывает на камеру, на ногу, на парней. Чонгук продолжает смотреть на него, пока Тэхён продолжает смотреть на самого Чонгука. Он прекрасно осознаёт, что вряд ли делает это незаметно, но не может иначе. Срабатывает сила притяжения. Он никогда не мог ей сопротивляться.       — Надеюсь, ты никого не терял, — негромко произносит Чонгук. — Сам знаешь, у нас был такой… опыт. И если бы мы потеряли Алекса, или… если бы он больше не мог ходить… — он запинается. Хмурится, словно сама мысль об этом для него невыносима, сжимает пальцы на бутылке так, что мнёт её. — Короче. Я так и не поблагодарил тебя за помощь, — молчит и, поворачивая голову, смотрит прямо в глаза. — Спасибо.       Тэхён вскидывает брови.       Просто… Ого.       Он ожидал всего что угодно. Господи, да он пережил как минимум три собственных Армагеддона, пока настраивался сюда прийти! Перевернул в голове тысячу сценариев его реакции на своё появление: от тотального игнора до желания начистить фейс, и даже то, что Чонгук попросту уйдёт, едва его завидев, — но, как и всегда, не предугадал ни одного.       Чонгук ведёт себя непредсказуемо с самого начала их знакомства, невозможно понять, что в его голове и как он будет действовать. Тэхён знает: пытался — не удалось ни разу. Так что нечему удивляться. И всё же то, что Чонгук делает сейчас, как говорит — искренне, будто ему это действительно необходимо, будто эти слова рвались из него весь прошедший год — удивляет. И неслабо.       Проходит немало времени, прежде чем Тэхён берёт себя в руки. Прочищает горло.       — Вау, — выдыхает многозначительно.       Втыкая локти в колени, тоже смотрит на танцпол. Поражённо качает головой и не может отказать себе в удовольствии.       — Знаешь, это достаточно серьёзный поступок.       — О чём ты?       — Ну, ты приехал в другую страну, чтобы найти меня и сказать спасибо… — голосом полным пафоса произносит Тэхён.       Чонгук ошарашенно уставляется на него и, понимая, что за этим последует, предупреждает:       — Даже не думай заканчивать.       Тэхён с трудом удерживает на лице серьёзное выражение, пряча улыбку.       — Хорошо, — легко соглашается. Выдерживает паузу и начинает заново: — Но, знаешь, для меня никто не совершал ничего подобного. Я впечатлён: приехать в другую страну…       — Господи, — закатывает глаза Чонгук, не желая слушать дальше. — До чего ты самовлюблённая задница.       И Тэхён не выдерживает. Негромко смеётся, разводит руками, как бы говоря: какой есть, — поправляет сползающий с шеи наушник.       Его действие не остаётся незамеченным: Чонгук недолго гипнотизирует чёрный провод, протягивает руку и подцепляет его. Какое-то время просто держит навесу, а потом начинает медленно вести по нему пальцем вверх до воротника рубашки и выше, до места, где провод касается шеи.       — Все уже давно пользуются беспроводными наушниками, — произносит. — Они удобней.       На секунду рецепторам удаётся уловить тепло от его тела, но следом за этим всё заканчивается: Чонгук замирает на последних миллиметрах от того, чтобы задеть кожу, и, будто опомнившись, убирает руку.       Тэхён тихо выпускает воздух из лёгких, только сейчас соображая, что всё это время не дышал. Сглатывает:       — В мире много чего удобней, но не подходит мне.       — Спички вместо зажигалки, провода вместо их отсутствия… Ты ужасно старомоден.       Он перечисляет вещи очевидные для любого, кто хоть мало-мальски знаком с таким понятием, как наблюдательность, а мозг цепляется за слова, выделяет их, придаёт им собственный смысл: он помнит. Помнит о твоих привычках.       Даже спустя год.       Тэхёна окатывает всеми желаниями разом. Оказывается, очень тяжело держать себя в руках, когда в душе сходишь с ума просто от близости с человеком, к которому нестерпимо хочется прикоснуться. Хочется поступить отчаянно-неправильно: погладить по плохо выбритому лицу, положить руки на шею, рвануть на себя, выдохнуть в губы — я словно мёртв без тебя, веришь? Я ужасно скучал.       Яужасноскучал.       Тэхён заставляет себя оставаться на месте.       — У меня есть свои предпочтения. И я остаюсь им верным, — произносит сжатой глоткой.       …и всё портит.       От его умиротворенного вида не остаётся и следа. Чонгук поднимает взгляд потемневших глаз к его лицу, долго сверлит его, а потом отворачивается: под кожей отчётливо проступают желваки.       Браво.       Надо быть супермудаком, чтобы суметь всё пересрать в два коротких предложения. Но врождённые таланты не пропадают при долгом отсутствии практики, верно?       До Тэхёна с опозданием доходит, как это могло звучать со стороны. Как это мог услышать Чонгук.       Что-то вроде: так верен своим предпочтениям, что не посчитал нужным выходить на связь и обрубил все пути выхода на связь с собой? Или, может, кто-то вылетел из списка предпочтений? Может, кого-то больше не предпочитают?       Даже у него в голове всё звучит довольно унизительно, а если хоть сколько-нибудь похожие мысли появились в голове у Чонгука, то…       Ч-чёрт.       Зубы скрипят.       Тэхён сам себя ненавидит в этот момент. Трёт лоб пальцами, грызёт губу, мучительно рассуждая: стоит ли попытаться объяснить своё молчание? Стоит извиниться за это? Теперь это вообще будет иметь хоть какое-то значение для него?       Решается:       — Я хо…       — Не надо, — перебивает Чонгук.       Давит интонацией — ослушаться невозможно.       Тэхён закрывает рот, сжимая челюсти. Подчиняется: хорошо. Переводит взгляд перед собой.       Для всех вокруг Чонгук наверняка выглядит обманчиво-отстранённым — трейсер, который отдыхает после выматывающего выступления. Но Тэхён знает: несмотря на внешнее спокойствие, его что-то гложет.       «Например, твоё присутствие», — подсказывает ехидный голос в голове.       Верно. Например, оно.       Чонгука сложно винить. Тэхён и не собирается.       Происходящее чем-то напоминает их первую встречу: солнечный свет, скамейка, Тэхён спрашивает спички у парня, что пытается перекусить в одиночестве, всем своим видом демонстрируя незаинтересованность в общении…       Незаинтересованность.       Слово горчит на уровне кадыка. Тэхён сглатывает.       Он никогда не мог точно определить эмоции на его лице, но сейчас ему кажется, что Чонгук ведёт себя так, словно встретил знакомого, с которым когда-то что-то связывало, и теперь вспоминать об этом неловко, почти стыдно, самое лучшее решение — вообще сделать вид, что ничего не было.       Время упущено. Время прошло.       И то, что было — прошло тоже.       Вряд ли у них получится разговор по душам. Никогда не получался. С чего бы этому измениться теперь? Они не виделись и не общались год.       Год, блять.       Это охренеть давненько.       Бесполезно делать вид, что ничего не случилось и всех всё устраивает. Понятно ведь, что Чонгуку некомфортно от этой встречи. Понятно ведь, что эта встреча тяготит. Любой дурак бы понял.       Тэхён дураком не был никогда.       Хлопая себя по коленям, он натягивает улыбку и, придавая голосу ровный тон, спрашивает:       — Как называется элемент, когда оставляешь препятствие позади?       Прослеживая за тем, как он поднимается, с невозмутимым видом поправляя штанины джинсов, Чонгук приподнимает бровь:       — Об этом хочешь поговорить?       — Почему нет? — жмёт плечом Тэхён и демонстративно стучит пальцем по циферблату на часах: — У меня пятнадцать минут до того, как приедет такси, как раз время на пару-тройку вопросов. И вот первый — название элемента.       Чонгук бросает быстрый взгляд на танцпол, где в толпе продолжают скакать парни. Вновь смотрит на него.       — Четырнадцать минут. К парням не буду подходить, попрощаешься с ними за меня…       — Ты не вызывал такси.       — …знаю, что ваш рейс не завтра, так что…       — Тэхён.       Он замолкает против воли. Из-за того, как звучит собственное имя, произнесённое его голосом. Пытается подсчитать: сколько раз Чонгук обращался к нему по имени? Раз пять от силы? Меньше?       — Ух ты, — впечатлённо хмыкает, едва заметно качнув головой.       Приятно до мурашек в районе затылка.       Кажется, Чонгук в шаге от того, чтобы поинтересоваться, не поехал ли он крышей, настолько говорящая виснет тишина.       Тэхён и сам не понимает, что за чушь несёт.       Улыбается. Чувствует, что ещё немного, и улыбка пойдёт трещинами.       По-настоящему жалкое зрелище.       — Вызвал. Через приложение, — показывает телефон. — Так какое название у элемента?       Выдерживая озадаченную паузу, Чонгук вглядывается в него. Дёргает бровью, меняет положение, сдвигаясь ближе к краю, сцепляет кисти рук, оставляя их свисать меж разведённых колен. Движения резкие, рваные. Он ведёт себя так, словно… раздражён?       — Нет отдельного элемента. Весь паркур построен на этом.       — Точно, — криво ухмыляется Тэхён, щёлкая пальцами.       А вся жизнь трейсеров построена на паркуре. У них это в крови — преодолевать препятствия и, не оглядываясь на них, идти вперёд.       Здорово, что Чонгук смог перепрыгнуть своё и оставить его позади. Всё хорошо. Правильно. Он пошёл дальше, оставил прошлое в прошлом. Так и должно быть. Тэхён ведь и хотел этого для него: чтобы жил, чтобы был счастлив. И он должен быть за него рад. И он, наверное…       Да. Рад. Точно рад.       Но ему будто вспороли старые шрамы, залезли в рану руками и ковыряются в ней, пытаясь что-то найти.       Успокоение? Удовлетворение?       Этого нет. Потому что его прошлое так и не стало прошлым. Оно совсем рядом с ним — протяни руку. И мысленно он протягивает, но так и не прикасается. Не смеет прикоснуться. Из прикосновений позволительны только взгляды. А этого так чертовски, так катастрофически мало, что злость появляется сама собой. На себя, на всю ситуацию в целом. Чонгук ему ничего не должен, ничем не обязан, и чьи-то там надежды — не его проблемы. Ожидания не оправдались — не могли оправдаться — Тэхён сам приложил к этому руку. И злость полностью необоснованная. Но она густеет в венах, ищет выхода. Усталая. Безнадёжная.       Тэхён держит лицо. Хлопает себя по карманам и с хитрым прищуром спрашивает:       — Спичек не будет?       Чонгук внимательно на него смотрит. И, вероятно, что-то для себя понимает. Немного хмурится и предсказуемо отвечает:       — Не курю.       Потому что действительно не курит, а не потому что…       Да пошло оно всё.       В прошлый раз у Тэхёна были спички. В прошлый раз Тэхён сказал, что, оказывается, у него есть свои, и нагло примостил задницу рядом с человеком, которому это было не надо.       Сейчас спички тоже есть. И человек, которому уже не надо, находится рядом.       Такой неожиданный — да просто очуметь какой внезапный — сюрприз, что Тэхён бы даже оценил, изобразил удивление, если бы его настолько всё не заебало. Все эти поворотные повороты, шутки и интриги Вселенной… Он как хомяк в колесе: бежит, бежит, бежит — а по факту всё равно остаётся на том же самом месте.       На том же самом месте...       Цикличность. Ебучий бег по замкнутому кругу. Если сделать что-то нестандартное — его получится разорвать?       Из него вообще реально вырваться?       Тэхён мысленно прокручивает: «Надеюсь, ты никого не терял…», — и думает: не так, Чонгук.       Думает: я считал, что потерял, а оказывается всё ещё продолжаю.       Это — знаешь — страшнее. Потому что время не прошедшее, а настоящее.       Моё настоящее.       Потому что происходит всё сейчас, прямо в этот момент, пока ты ещё смотришь на меня. Пока ты ещё рядом. Но скоро не будешь. Отвернёшься, или отвернусь я. И этот день закончится — дни всегда заканчиваются, всё всегда заканчивается, — ты улетишь обратно, домой, продолжишь заниматься паркуром, продолжишь оставлять препятствия позади, а я…       А я продолжу тебя терять.       И — ч-чёрт — гляделки между ними затягиваются. Какие-то поцыки сбоку замечают, начинают пялиться, перешёптываться.       Тэхён впитывает Чонгука каждой клеткой своего сознания, решает, что сказать. У людей же как-то находятся нужные слова для подобных ситуаций. Они составляют из них красивые предложения, красиво произносят эти предложения вслух. Он ничего из этого не умеет. У него в голове рваные мысли, в такие же рваные джинсы видно колени. И такое же рваное сердце в груди. Трепещет ошмётками. Бьётся. Пытается жить.       Ему с переменным успехом удавалось держаться весь год, а теперь он не знает, что делать, настолько запутался.       Он не вызывал такси, эта ложь нужна только как предлог: не создавать ещё большей неловкости.       Попробовать разорвать цикличность круга, не допустить повторения. Сделать то, на что не хватило сил в первый раз: переступить через себя и отстать от человека, который не хотел подпускать.       Препятствие должно остаться позади.       До последнего удерживая зрительный контакт с Чонгуком, Тэхён отступает, едва не врезаясь спиной в проходящую мимо пару.       — Рад был повидаться, — негромко произносит.       Разворачивается.       И идёт в сторону выхода.