Седьмой позвонок

14:43 Я скучаю.

      Когда-нибудь Солнце погаснет.       Казалось бы данное событие из той серии масштабных пиздецов, которые нельзя не заметить, но прикол в том, что жители планеты Земля не сразу сообразят, в какой они теперь глубокой заднице. Ещё целых восемь минут все будут заниматься своими делами, прежде чем некоторые начнут замечать — что-то не так.       Восемь минут — это то время, за которое солнечный свет добирается до поверхности Земли, и о том, что мир накрылся, все заподозрят примерно в оставшиеся тридцать секунд, когда последний солнечный луч принесёт за собой вечную тьму. Эта тьма станет только началом всех возможных плюшек, дальше по списку последуют аттракционы гораздо веселей.       Так что по сути, тридцать секунд — та хлипкая грань, после которой шанс вернуться к прошлой жизни исчезнет.       Тэхён застрял в последних тридцати секундах.       Свет не погас до конца, но привычной яркости у мира тоже больше нет. И о том, что будет, когда тридцать секунд всё же закончатся и наступит следующая стадия — он старается не думать.       

Я скучаю.

      Два неотправленных слова в открытом окне диалога начинают медленно стираться. Набирать и не отправлять сообщения становится не самой плохой привычкой.       

Я ску|

      Курсор мигает, в любой момент готовый стереть остатки фразы, взгляд зависает на нём, на чём-то сквозь (сейчас самое приятное: хоть ненадолго выпасть из этой реальности), и перемещается к центру стола, где изображён логотип компании: уроборос — ещё одна любимая змея отца.       Тэхён всегда их ненавидел.       Эта змея пожирает себя веками — процесс не прервать. Она олицетворяет собой цикличность, закономерность. Отец выбрал её логотипом именно за символизм чего-то вечного, непрекращающегося. Послание для всего мира — его нельзя остановить. Не стоит даже пытаться.       Для Тэхёна уроборос скорее символ безысходности — невозможность свернуть с предначертанного пути, постоянное возвращение к исходной точке, бег по замкнутому кругу без перспективы вырваться из него.       Даже смешно от того, насколько подходит ему.       Но об этом не стоит рассуждать.       Об этом вообще не стоит думать, иначе можно свихнуться.       Он выныривает из вязких мыслей только когда различает шорох одежды и бумаг, которые собирают со стола и прячут в портфели мужчины с деловыми лицами, чопорными манерами, дорогими костюмами. Испорченная вседозволенность, скрытая за искусственным внешним лоском и холёностью — Тэхён знает, как и чем развлекаются большинство из них, считая, что это навсегда останется секретом.       Через несколько минут конференц-зал пустеет. В наступившей тишине слышно, как скрипит ручка — отец оставляет автограф на каком-то документе, что держит перед ним секретарь: девушка с собранными в шишку светлыми волосами.       Алисия?.. Или Элисон?       Кажется, что-то такое…       Тэхён не помнит, как её зовут, точно так же, как не помнит, как зовут её сменщицу, что приносит ему крепкий кофе и всегда кладёт рядом маленькую конфетку горького шоколада в серебристой фольге.       Конфеты вкусные.       Он ещё раз смотрит на полустёртое сообщение и блокирует телефон. Поднимается со своего места.       — Задержись.       Господин Ким умеет так: любое слово из его уст — приказ, не подчиниться которому невозможно. Срабатывает как капкан, что защёлкивается на ноге и парализует: лишнее движение не хочется делать, чтобы не стало хуже. И смотреть на металлические зубы, вонзившиеся в плоть, страшно, но необходимо — по-другому не оценить уровень опасности для жизни.       Разумеется Тэхён останавливается.       Алисия-Элисон — выдрессированный пёс. Не шевелится, пока не ставится последняя подпись, после сразу же прячет документы в чёрную папку-планшет и выходит, аккуратно прикрывая за собой дверь.       У отца хорошо получается обучать командам.       Тэхён никогда не понимал хрень с дрессурой по типу, когда хозяева учат своих собак приносить им тапочки и называют своего питомца при этом «другом». Животное понять проще — его научили трюку, человек отчего-то проявляет благосклонность, пёс это чувствует. Для него довольный человек равняется миске со свежей водой, едой, играм с мячиком и поощрительным поглаживаниям по голове.       Вот только друзей не учат таскать тапки.       Так в систему координат Тэхёна вошло понятие «хозяин-питомец». Таскать тапки к ногам учат хозяева. Дружбой тут не пахнет. Это демонстрация контроля и своей власти над другим существом. Это совсем другое.       И многим нужно, чтобы ими командовали — таким образом им живётся проще. Если ими вдруг перестанут руководить — они потеряются, не будут знать, что делать дальше, как жить. Некоторым данная система действительно подходит. Нет, даже так — она им необходима.       Тэхён больше не входит в их число.       Если раньше он чувствовал, что прицеплен к отцу тросом, то теперь это чувство прочно ассоциируется с поводком: один конец соединён с ошейником на его шее, другой — зажат в кулаке отца. Всё больше похоже на правду.       Сейчас поводок удерживает на месте, заставляет повернуться.       Господин Ким откидывается на спинку кресла, укладывая сцепленные кисти перед собой на столе. Испытывает молчанием. Тэхён держит лицо, спокойно ожидая: нельзя показывать настоящие эмоции.       Нельзя показывать настоящего себя.       Всё вернулось на круги своя. Как было раньше. До столовой.       До случайно брошенного взгляда на человека в очереди.       — Операцию сделали.       — Операцию? — приподнимает бровь. Изображает секундное недоумение, после чего с ленцой понимающе кивает: — А. Операцию. Ну хорошо.       — Странно, что ты ни разу не поинтересовался, учитывая, как просил помочь.       Это похоже на вскрытие, где вместо скальпеля вспарывает голос: так удобней ковыряться во внутренностях, стараясь отыскать то самое уязвимое, что прячется ото всех. Найти не получится в одном случае: если спрятано будет не только от других, но и от себя.       Тэхён без интереса жмёт плечом.       — Знаю, что просьбы от твоего имени будут исполнены на высшем уровне.       Ему известно, как обстоят дела с лечением Алекса — примерно раз в неделю поступает звонок из больницы. Тэхён в курсе: какого числа была операция, сколько часов она длилась, как проходит восстановление организма и кто приходит навещать пацана. В расспросах нет нужды. Он не хочет лишний раз напоминать отцу про трейсеров.       Про Чонгука.       Даже просто мысленное упоминание его имени заставляет сердце жалобно скулить.       Самыми хреновыми были первые дни — первое погружение в тридцать секунд. Было… страшно. Всё равно, что самолично удерживать себя под водой, пока в ушах нарастает тонкий писк от нехватки кислорода, пока тело не начинает пытаться вытолкнуть себя к воздуху. С инстинктом самосохранения тяжело справиться. Помогло лишь осознание: если вынырнет он — ко дну пойдёт другой человек. А этого нельзя допустить. Отец видит всё. Если позволить себе расслабиться хотя бы на миг — ошейник затянется. Подноготные семей всех трейсеров (вплоть до прадедушек и прабабушек) лежали на столе господина Кима в тот же день, как пришлось обратиться к нему с просьбой и отвечать на один единственный мучительный вопрос: кто тебе эти люди?       Ты просишь за них многое, взамен предлагаешь себя, так кто они для тебя?       Какая удача, что господин Ким — бизнесмен, и выгодные сделки — то, что он чувствует интуитивно и от чего не откажется в любом случае. Даже если покупает этой сделкой собственного сына.       Так что следующие два месяца — театр одного актёра. Буквально каждая микрореакция на происходящее отслеживается, каждый разговор, каждый вздох — передаются. Каменный фейс, напускное безразличие и ленивые взгляды — лучшая маскировка. Привычная.       Такая, сука, привычная, что хотелось выть.       Аэропорт, самолёт… да и всё последующее — Тэхён плохо помнит. Помнит только, что больше всего боялся потерять над собой контроль: рвануть обратно в заброшенные складские помещения, найти и…       Сдержался. И сейчас — держится.       Реже сползает с кровати на пол от очередного кошмара, закусывая резцами кулак. Сильно. Больно. Пережидая. Если затаиться, то ноющее и выворачивающее уползает куда-то вглубь, появляются силы добраться до душа, врубить его на всю мощность и долго стоять, зажимая рот ладонью и плотно зажмуриваясь.       Лишь бы стереть — стереть, стереть — из памяти выражение его глаз.       — Думаю, ты будешь рад узнать, что операция прошла удачно.       Верно: он был чертовски рад этой новости.       — Хорошо.       Господин Ким кивает. Ненадолго отворачивает голову в сторону окна, возвращает внимание Тэхёну.       — В следующем месяце к нам прилетает важный гость с семьёй. Его возьму на себя, твои навыки общения не дотягивают до нужного уровня. Ты проведёшь время с его дочерью. И оставишь после себя хорошее впечатление.       Очередная не просьба.       Тэхён вновь лениво жмёт плечом.       — Я должен устроить ей экскурсию?       — Ты должен ей понравиться.       Поводок дёргает к себе — ошейник обхватывает горло плотней.       — Это что — смотрины? — получается несдержанно, резко.       — Если понадобится.       Отец ничего не забывает, он подбирает момент, когда ты не ожидаешь и меньше всего готов к подвоху. Тэхён знает его достаточно долго, чтобы всегда — всегда — быть готовым. Но проигрывает в этот раз.       В позвоночнике что-то напрягается, выпрямляет спину. Тэхён молча стоит, словно ослышался, а потом сильно сжимает челюсти и быстрым шагом возвращается обратно, склоняется над столом, упираясь двумя руками в его поверхность.       — Мне неинтересна женитьба. Для твоего бизнеса — в том числе.       — Моего?       Отец придвигается ближе. И взгляд его становится тяжелее:       — А что тогда тебе интересно?       В груди убито стучит.       Тэхён мог бы ответить честно. Прямолинейно. Получилось бы на удивление легко.       Что-то вроде: мне интересен под завязку набитый разными турниками заброшенный склад, где постоянно долбит музыка и заряжает лучше энергетиков. Перекусы в шумной компании едой, которую ты ни за что не стал бы есть. Люди, отбитые на всю голову — действительно сумасшедшие ребята, — но они ведут себя как настоящая семья: умеют радоваться друг за друга и не бросают в беде. И, знаешь, я бы мог стать частью этой семьи. У меня бы получилось.       И мне интересен человек, которого ты никогда не примешь.       …кроме которого мне никто другой не нужен.       Выпрямляясь, Тэхён делает медленный вдох, так же медленно выдыхает. Даёт себе секунду времени и уже спокойно произносит:       — Я здесь ровно до того момента, пока не истечёт срок договора.       В конце концов, сдерживать обещания он умеет.       Идёт к двери, на ходу вытаскивая телефон. Когда он покидает конференц-зал, в открытом окне диалога набрано: «Я скучаю. Сильно.»       Через четыре широких шага по коридору неотправленное сообщение стёрто.

***

17:06 Ты знал, что в мире несколько миллионов оттенков цветов?

17:06

(сообщение стёрто)

20:20 Мой мир без тебя стал бесцветным.

20:21

(сообщение стёрто)

      У нее зелёные глаза. И точно с таким же оттенком крупный камень в серьгах. Скорее всего — подбирала специально под цвет глаз.       Её зовут Кайси. Она — дочь крупного партнёра. Завидная невеста, и знает это, оттого и знает себе цену. Девушка не обделённая вниманием, привыкшая, что все стараются угодить и оставить хорошее впечатление. Она чем-то напоминает Тэхёну прошлую версию самого себя. Держит яркую красную сумочку тонкими пальцами с ярким маникюром и улыбается такими же ярко накрашенными губами. Ей нравится компания и сегодняшний вечер.       Программа «хлеба и зрелищ» выполнена наполовину: поход в театр традиционно должен продолжиться ужином, а в голове Кайси — более интимной обстановкой. Идея кажется вполне… сносной. Ведь если нет возможности расслабиться мозгом, то должна быть возможность хотя бы физической разрядки. А Кайси по типажу похожа на тех девушек, что были у него до…       Просто — были до.       Кайси уже давно решила, чем закончится сегодняшний вечер. Это чувствуется по уверенным прикосновениям, по оценивающим и одобряющим взглядам на него, а после — на вывеску ресторана, куда они поднимаются по ступенькам.       Мило морщит нос, интересуясь:       — Здесь хорошая кухня?       — Понятия не имею, — отвечает Тэхён честно. — Бронированием занималась секретарша.       Алисия-Элисон сказала, что место тихое для приятной беседы. Ему без разницы сколько звёзд у ресторана, хорошая тут кухня или плохая. У него нет ни желания, ни настроения для разговоров. В идеале было бы молча поесть, а затем разойтись каждый своей дорогой.       Но он находится здесь. Изображает приветливость и поддерживает беседу.       Администратор на входе кланяется, сверяется со списком и, найдя нужную фамилию, расплывается в приветливой улыбке:       — У вас забронирован столик под номером семь. Это лучшее место с прекрасным видом на…       Звук его голоса постепенно глушится, словно кто-то убавляет громкость, пока не выключает её полностью. Тэхён не сразу понимает: что это тонко звенит? Перекатывается по венам сперва одним звоном, а потом ещё и саднящей тяжестью.       С застывшей вежливой полуулыбкой, администратор приглашает следовать за ним, ждёт реакции. Кайси недоумённо смотрит.       Звон продолжается, даже когда Тэхён на автомате шагает за указывающей рукой, отвлечённо замечая, что ему продолжают что-то объяснять: речь звучит громко и чётко, но звон не заглушает — он как россыпь мелких монет, ударяющихся о стекло — прорезает воздух, всё пространство вокруг, искажает время.       Сердце обрывается, когда они оказываются возле столика, на котором стоит карточка с красиво выведенной на ней семёркой: у неё подкрученный хвостик вначале. Чёрная, на белом фоне.       Перед мысленным взором другая семёрка.       Фон по-прежнему белый, но не жёсткий и прямой, а мягкий, тканевый с парочкой заломов чуть ниже поясницы: такие следы остаются после того, как посидишь. И семёрка на этом белом фоне другая. Она крупная. Красная. С чёрной окантовкой по периметру.       (недумайнедумайнедумай)       Не думай об этом.       «Ты слишком часто маячишь на горизонте. Мне это не нравится.»       Тэхён моргает. Тяжело сглатывает.       Табличка с цифрой поднимается и исчезает в руках официанта, что уже отодвигает стул в сторону, готовый прислуживать для Кайси.       У неё зелёные глаза и в ушах серьги с крупным камнем такого же оттенка.       У неё зелёные глаза…       Господи-Боже.       Зелёные.       Ничего общего с цветом пережжённого сахара.       Тэхён пятится назад.       — Извини, — отрывисто бросает севшим голосом. — Я не могу.       И, разворачиваясь, торопливо идёт к выходу. Выскальзывает за дверь, услужливо открытую для него швейцаром. Ступеньки не замечаются, исчезают под подошвами ботинок точно так же, как исчезают последние крупицы самообладания. Опираясь рукой о поручень, Тэхён останавливается, несколько раз с силой дёргает узел галстука, ослабляя его, и, стягивая удавку, расстёгивает первые две пуговицы на рубашке.       Прохлада вечера лижет кожу, остужает её. Должно дышаться легче. Но — почему-то — легче не становится.       Люди уже давно придумали название для его состояния. Пишут про это книги, песни. Кто-то называет болезнью. От неё нет лекарства. Никто не нашёл за столько лет. От этой болезни люди устраивали войны, разрушали города и даже убивали виновных в своём недуге. И всё равно не избавлялись. Оставались неизлечимы.       Тэхён сравнил это с экспансивной пулей, что врезается в тело и застревает в нём.       Цветок Смерти, который невозможно извлечь без последствий.       — Всё хорошо?       Узкая ладонь ложится на плечо. Тэхён выпрямляется, мнёт галстук в кулаке. Кайси стоит ступенькой выше, ёжась от холода. Некрасиво было сбегать и оставлять её одну. Они могли бы поужинать, поболтать. Возможно, подружиться. Она приятная в общении. Красиво улыбается, мило хмурится. Она будет прекрасным партнёром для завершения вечера. Кому-то — прекрасным партнёром для жизни.       Но не ему.       Не для него.       — Нет, — говорит Тэхён правду.       Ничего хорошего.       Он снимает с себя пиджак и накидывает ей на плечи, одновременно с этим обращаясь к швейцару с просьбой вызвать им автомобиль: лучшим решением будет закончить вечер сейчас.       И Тэхён заканчивает. Доезжает вместе с Кайси до отеля, где она остановилась, провожает до дверей, благодаря за компанию и игнорируя явное разочарование на её лице.       Едет к себе.       Квартира до сих пор выглядит необжитой. Пара коробок, которые передали из его студии в Корее, так и стоят запечатанными. Он не удосужился распаковать их. И не станет этого делать в ближайшее время. Там нет ничего ценного. Никакие вещи в коробках не сделают пребывание в этом городе уютней. Не избавят от тоски. Не добавят в мир красок.       С собой надо забирать не коробки, а дорогих людей. Вещи никогда не смогут заменить человека.       Тяжело опускаясь на прикроватную тумбочку, Тэхён машинально потирает большим пальцем шрам на ладони и надолго уставляется на простую чёрную футболку, лежащую на кровати. Она измята, будто на ней спали.       Будто с ней спят каждую ночь.       Тэхён трёт усталые глаза, идёт в душ, делая воду горячее. Избавляется от одежды и встаёт под тугие струи.       Вода смывает с тела этот день, вечер, образ и голос спутницы.       Тэхён упирается одной рукой в стену, другой заводит волосы назад, наблюдает, как закручивается водоворот воды между ступней, похожий на водоворот мыслей в голове. Душ шумит почти так же, как шумел дождь в тот день, когда он признался Чонгуку, из-за чего ходит в зал — срабатывает ассоциативное мышление. Так же, как оно теперь всегда срабатывает при виде семёрки, или когда видео тормозит и появляется значок загрузки. Это происходит… потому что происходит. Есть специальное объяснение, но рассуждать о нём сейчас он не собирается. Сейчас под шум воды он вспоминает, как ему хотелось укрыть Чонгука от дождя, как хотелось обхватить его лицо ладонями и согреть посиневшие от холода губы своими.       Прикасаться к нему губами… Вот о чём хочется думать.       Как тогда, в квартире на одиннадцатом этаже, когда была только музыка и его дыхание.       И его вкус.       Жар в груди скатывается горячей тяжестью к низу живота. Тэхён закрывает глаза, опуская руку к паху.       Кровь закипает, бурлит, бьёт по вискам, подкидывая в мозг картинки обнажённого торса, крепкой шеи, по которой стекают капли пота, после очередной выматывающей тренировки. Нечитаемого взгляда исподлобья и сильных рук, умеющих прикасаться нежно. Игра контрастов.       Дыхание становится громким и неровным, когда ладонь делает пару плавных движений, словно на пробу, а затем начинает двигаться ритмично, подгоняемая воспоминаниями о том, как Чонгук прижимался к нему, как целовал, запуская язык в его рот, как тёрся о его тело — неторопливо, дразняще, а потом всё быстрее, не в силах справиться с собственным возбуждением.       И как он не позволял отодвинуться от себя даже на миллиметр.       Как было восхитительно приятно: задыхаться приоткрытыми губами в приоткрытые губы.       Тэхён заламывает брови, прижимаясь лбом к кафелю, и представляет, что поверх его руки сжимается другая: шире, с шершавой кожей на ладони у оснований пальцев. Как она перехватывает инициативу, меняя скорость движений из тягучих и плавных до частых и рваных… И как мягкие губы целуют в шею, под линией челюсти, и тепло на спине — оно не от горячей воды, а от прижимающегося к нему тела…       Мышцы пресса судорожно поджимаются, когда оргазмом простреливает каждую клетку тела. Движения руки замедляются: раз, ещё один, ещё — и прекращаются полностью.       Смаргивая яркие всполохи и картинки, Тэхён шумно дышит паром влажного воздуха, всё ещё чувствуя к себе фантомное прикосновение его рук, всё ещё слыша за спиной его дыхание. Каким оно могло бы быть.       В груди остро тянет и чем-то жалящим сжимает сердце.       Однажды представлять не надо было — всё произошло в реальности. Всё могло бы повториться снова и не один раз, и совершенно иначе — на другом уровне близости и доверия друг к другу.       Да.       Всё могло бы быть.       Могло.       Но не будет.       От несдержанного злого удара кулаком в кафельную плитку костяшки хрустят, и всё запястье тут же охватывает словно огнём.       Тэхён смотрит, как вода размывает бурые пятна на треснувшей коже и окрашивается под ногами в светло-алый.

***

00:13

Я теряю моменты из жизни. Забываю лица людей. …да и к чёрту. Знаешь, что важно? Я теряю минуты проведённых с тобой общих дней. Я теряю тебя. Это хуже. Мне больно. И мне очень страшно.

00:31

(стёрто)

      Он слышит, как громко скандируют «до дна, до дна!», а затем сердитый крик Чимина:       — Эй, разобьёшь стекло, я воткну тебя туда задницей, понял?! — И недовольно уже в динамик: — За этими придурками нужен глаз да глаз.       — Не надо было устраивать вечеринку дома.       — Меня отец не может пристроить в свою фирму в Америке, поэтому развлекаюсь, как могу.       Тэхён усмехается.       — Предлагаю махнуться местами, не глядя, — игнорирует тяжёлый вздох и ненавязчиво напоминает: — Начало разговора.       Чимин ещё раз тяжело вздыхает.       — Я реально не понимаю, зачем тебе это, — вслушивается в молчание и, соображая, что пояснений не дождётся, продолжает с явным раздражением: — Всё так же, как было неделю назад. А до этого всё было так же, как месяц назад. Ничего не меняется. Этот парень самое стабильное, что я видел за последний год: недовольная рожа и полный игнор окружающих.       Тэхён прикрывает глаза и улыбается: представить его получается слишком легко. Трёт бровь рукой с зажатой пачкой сигарет.       На днях он стал невольным свидетелем обсуждения интрижки одного из коллег: тот в отпуске закрутил роман с девушкой, с которой потом трогательно распрощался в аэропорту. Тэхён поймал себя на размышлениях, что вся прелесть курортных романов в том, что они завершены на самом пике развития событий. На самом пике эмоций. Если бы этот роман перерос в брак, не известно, вспоминали бы супруги о нём с тем теплом, с которым подруги делятся подробностями своей романтичной истории между собой, с тем теплом, которое в голосе парней, когда они рассказывают о «той самой» бармену.       Их историю с Чонгуком нельзя отнести к курортному роману. Тэхён не уверен, что слово «роман» вообще сюда подходит.       Он не знает, как описать то, что происходило.       Нет, не так: «происходило» — это когда в прошедшем времени. В его случае «происходит».       В случае Чонгука…       Он забыл? Он помнит?       Тэхён не знает, действительно ли ему нужен правдивый ответ.       — Долго мне ещё изображать агента ноль-ноль-семь? — интересуется трубка голосом Чимина.       На видеороликах и воспоминаниях получилось продержаться месяц, а потом стало ясно — проще свихнуться, не найдя покоя, чем не иметь даже малейшего представления, что с Чонгуком. Тэхён связался с Чимином, взял с него обещание, что если он заметит в Чонгуке хоть что-то странное — хоть что-то — сразу сообщит об этом. Чимин тогда только озадаченно подвис, а после проворчал: «Чувак, ты шутишь? Он всегда депрессивный, это уже странно», — но не посмел отказать. И Тэхёну было без разницы, как его просьба выглядела со стороны.       Сейчас всё ровно так же.       Главное, он знает, что Чонгук ходит на пары (его не было несколько недель, но потом он опять стал появляться в институте), что он не выглядит болезненно или, например, как после драки. Что он в порядке хотя бы визуально.       Что он просто есть. Пусть и далеко.       Наверное, так мания контроля и проявляется: с мелочей, которые потом перерастают в желание отслеживать каждый шаг. Наследственная зараза — Тэхёну есть у кого её подцепить.       Он тысячу раз спрашивал сам себя: что ты делаешь? Зачем, находясь за тысячи километров, пытаешься быть в курсе событий его жизни?       Убеждаешь себя, что таким образом присматриваешь за ним?       Уверен?       А, может, всё дело в том, что ты просто следишь, кто находится с ним рядом, потому что боишься, что в его жизни появится кто-то ближе, чем тот, кого принято считать другом?       И ведь однажды такой человек действительно появится. Потому что Чонгук заслуживает счастья. Чёрт… Да он просто обязан быть счастливым! И счастливым его может постараться сделать хоть кто. Та же Джису. Или какая-нибудь другая девушка. Или… другой парень.       Эту мысль приходится быстро задушить.       Стереть. Уничтожить на корню.       Углубляться своему воображению в такие подробности Тэхён не разрешает: он попросту не может представлять Чонгука с кем-то. Пусть это эгоизм — плевать. Сил на подобное у него не хватит, они все уходят на то, чтобы держаться и не напоминать о себе.       Он мог тысячу раз отправить хоть одно из тех сообщений, которые продолжает писать. Мог позвонить. Одна его часть, та, что привыкла получать желаемое и отвечает за самолюбие, чувствует себя уязвлённой и каждый день требует: не дай о себе забыть. Не позволяй заменить себя кем-то другим. Да ты лучшее, что могло с ним случиться! Ты буквально спас его серую и скучную жизнь!       А вторая часть исходит ядом: ты спас? Ничего не путаешь?       Это твои дни заканчивались бессонными ночами и тёмным окном, в которое ты таращился. Это ты до сих пор включаешь телевизор, создавая иллюзорную видимость чьего-то присутствия.       Ты никого не можешь спасти.       Спасать всё время нужно было тебя самого.       — Связь кошмарная, нихрена не слышу. Ты со мной вообще?       «Нет. Я в чёртовой Америке.»       Фраза проглатывается. Тэхён выдерживает недолгую паузу. Боится, что голос сорвётся.       — Я здесь, — наконец отзывается.       Он не звонит.       (Лишь шёпотом: хочу услышать твой голос.)       Не отправляет сообщения.       (Лишь мыслями: хочу увидеть тебя.)       Сменил номер в тот же день, как сел в самолёт.       (Лишь сердцем: хочу к тебе.)       Так безопасней. Для всех.       (И всем собой: я ужасно скучаю, Чонгук.)       Остаётся последнее — попытаться сохранить того себя, что был открыт благодаря случайному взгляду в столовой. Остаться настоящим собой и не превратиться в копию отца.       — Можешь считать своё задание оконченным.       — Задание, — передразнивает Чимин. — Спрашивать: и какого хрена это было? — бесполезно, да?       — Да, — легко соглашается. — Иди, проверь гостей, пока они не натворили чего.       — Ага, ловко ты тему перевёл, — фыркает Чимин и включает режим мудрых дружеских наставлений: — Слушай, не знаю, что с тобой творится и при чём этот парень, но… Постарайся с психу не разорить отцовскую фирму. Я в тебя верю, чувак. До связи.       Короткие гудки и Тэхён остаётся один на один с Америкой.       Сегодня. Завтра.       В перспективе — ещё на пару ебучих лет.       Глубокий вдох. Длинный выдох.       Несколько шагов в сторону пешеходного перехода.       Зелёного на светофоре ожидает небольшая толпа людей. Тэхён встаёт рядом, выбивает из пачки сигарету, но так и не прикуривает, замечая недовольство седой женщины сбоку. Прячет пачку обратно в карман, вместе со всеми дожидаясь разрешающего сигнала. Закуривает, оказываясь на другой стороне дороги.       Ещё не слишком поздно, но улицы оживают ночной жизнью.       Тэхён уходит со своего престижного района туда, где могут обчистить и отмудохать лишь за один внешний вид. Богачи с его теперешнего местожительства обходят такие места стороной, стараются не приближаться даже близко. Но в этом и прелесть — здесь он не встретит людей, подобных тем, что занимают руководящие должности в компании отца.       Он одет максимально просто: чёрные джинсы и кожаная куртка, но девочки этих улиц всё равно сразу же чувствуют, что он не местный. Этих дам не обманешь тряпками — породу они различают на каком-то запредельном интуитивном уровне — остаётся лишь восхищаться. Они зазывно улыбаются и красиво, плавно двигаются, приглашая провести вместе время, обещая развлечь и избавить от всех печалей. Последний пункт особенно соблазнителен, но Тэхён лишь негромко смеётся на все попытки привлечь его внимание, называет их «прелестными дамами», с наигранным сожалением отвечая отказом.       Ему не нужна компания на ночь. Достаточно просто дышать воздухом, в котором минимум запаха дорогих духов и максимум запаха улиц.       Он приходит сюда достаточно часто — эти места напоминают ему зал. Ничего странного, здесь тоже никто не притворяется другим человеком, чтобы понравиться искусственным пластиковым людям с нездоровой тягой к сомнительным удовольствиям.       А ещё эти улицы похожи на Чонгука.       У него нет желания нравиться всем. Он подпустит к себе не каждого человека. И сам подойдёт не для каждого. Он немного дикий, грубый, не заботящийся, что о нём могут подумать другие. С покер-фейсом пятьдесят процентов своей жизни. С философией паркура в венах. Упрямый. Настоящий.       Пахнущий свободой.       Пахнущий собой.       Лучший запах, который доводилось чувствовать. Особенный, отличительный. Родной. Тот самый, который узнаешь из тысячи. Из сотни тысяч.       Тэхён останавливается, замечая неоновую вывеску чуть дальше по улице.       Тату-салон.       Иногда Вселенная посылает знаки. Важно правильно уметь понять их.       Время на раздумывания: а может быть?.. а стоит ли?.. — он не тратит. Перебегает дорогу, в качестве извинений выставляя перед собой ладонь посигналившей машине.       Возле входа курит здоровенный чернокожий парень с банданой на голове, из-под которой виднеются косички с синими бусинами. Косится недобро, делая затяжку и выпуская дым.       Тэхён не боится хмурых ребят.       — Не закрыто? — кивает в сторону двери.       Парень смеряет его взглядом. Шмыгает носом.       — Хочешь татуировку?       — День рождения через пару месяцев. Сделаю себе подарок.       — Тигра? Крест? Какую-нибудь символику якудза?       Тэхёну становится смешно.       — Я из Кореи.       — Ага. А Майк с соседней улицы албанец, но набил себе итальянского Дона Корлеоне, — мажет бычком по стене парень и поворачивается к нему. — За работу ночью я беру двойную оплату. Эскиз есть? Или будем часа два листать альбом?       Тэхён с улыбкой качает головой.       — Альбом не нужен. Я знаю, что хочу.       Его ещё раз оценивающе осматривают с головы до ног и обратно, словно прикидывают, стоит или нет связываться. В итоге открывают дверь:       — Тогда заходи.       В подвальное помещение мастер спускается первым, не заботясь о том, идут за ним или нет. Не то чтобы Тэхён ожидал увидеть бардак и повсюду валяющиеся использованные шприцы, но совсем стерильная чистота всё же немного удивляет.       Наблюдая, как он осматривается, парень показывает на кушетку, падая на крутящийся стул напротив:       — Что будем бить?       Тэхён снимает куртку, определяя её на вешалку. Достаёт телефон.       — Я покажу.       Ищет недолго, поворачивает экран, ожидая решения. Тату-мастер приподнимает бровь.       — Уверен? — получает утвердительный кивок и предупреждает: — Будет больно.       Сжёвывая свой нездоровый смех, Тэхён качает головой:       — Боль переоценивают. Есть чувство, справиться с которым гораздо сложней.