Тяжесть золотых цепей.

Цюань Ичжэню давно говорили, что он сошел с ума. Если точнее, попросту помешался. Он судорожно вдыхает запах чужой одежды, которая уже изрядно потрепалась за много лет, но все равно создаётся ощущение, что Инь Юй сейчас зайдет в комнату — сонный после пробуждения, с растрёпанными темными волосами и лёгкой снисходительной улыбкой, которой он всегда одаривал своего маленького шиди; что зайдет в комнату и попросит эти старые одеяния — форму их ордена; что все станет как раньше. Как раньше по утрам перед Циином будет стоять его красивый шисюн, может быть, даже позволит коснуться его бледной щеки и провести пальцем по родинке под глазом. Ичжэнь готов вечно наблюдать, как Инь Юй щурится от этих действий. Жаль, что это не представляется возможным, и все фантазии рушатся, стоит только посмотреть на человека, лежащего на кровати. Руки сами сжимают старые одеяния, но особой силы в движениях нет — лишь тоска и желание заснуть и не проснуться. Впервые с того момента, как Ичжэнь перестал быть ребенком, шисюн был настолько близко, но и настолько далеко, ведь человек, что сейчас лежал на постели был просто бездыханной оболочкой, бездушной куклой, которой страшно лишний раз коснуться. Инь Юй и так был не смуглый от слова "совсем", а сейчас кожа была белее бумаги - страшно даже подышать рядом. Одеяния, расшитые золотом, определенно идут шисюну, но, увы, мертвый он не такой прекрасный, как живой. Ведь никакие золотые одеяния не заменят тепло взгляда и тела. Цюань Ичжэню остается только упрямо сжимать кулаки, пытаясь передать духовные силы маленькой частичке души Инь Юя - единственному, от чего веяло теплом мужчины. Прискорбно, что от этого огонек становился еще меньше и светил еще слабее. Шисюн всегда относился к Ичжэню как к ребенку и, даже видя перед собой довольно взрослого юношу, не изменял своей привычке гладить того по волосам. Циин особо не возражал — ему нравилось, как Инь Юй проявлял внимание, уважал Ичжэня, не обращая внимания на чужое мнение. Нельзя сказать, что Ичжэнь не пользовался никогда подобным положением вещей, как и то, что Инь Юй не замечал бессовестных поступков своего шиди. Циину было легче носить эту безобидную маску. Было ощущение, будто он каждый раз надевал Багровую парчу, и кто-то управлял им, чтобы не оступиться лишний раз, не показать настоящего себя человеку, который был для него целым миром, семьей. Ичжэнь не простил бы себе того, что разрушил взгляды Инь Юя насчет него. Он совсем не хотел, чтобы под его невинной оболочкой шисюн увидел лишь жалкую пародию - ту часть Ичжэня, которая так настойчиво твердила ему, что люди, находящиеся рядом с его шисюном, не достойны этого, они не смеют даже дышать в его сторону. Как они вообще могут смотреть на Инь Юя свысока, когда он из кожи вон лезет, чтобы достичь хотя бы банального уважения? С другой стороны, пусть так и остаётся, потому что Ичжэнь крайне не любит делиться своим шисюном. Пусть Инь Юй и сторонится людей, но на самом деле он, как и любой другой человек, хочет понимания и теплых отношений с людьми. И он не сможет забыть людей, с которыми сохранял теплое общение. Цюань Ичжэнь знал, что он единственный, с кем Инь Юй мог быть спокоен и более-менее свободен, пусть со стороны шисюна и было лишь снисхождение. В будущем Инь Юю все равно придется осознать, что он не нужен никому, кроме Циина, и никогда не будет нужен, потому что верный шиди никого не подпустит, ведь все люди такие подлые, прямо как змеи. Ичжэнь знает Инь Юя лучше, чем самого себя, и подобное ощущение сладко течет по венам. К сожалению, этой эйфории очень скоро суждено было исчезнуть, ибо Ичжэнь глупо не замечал того, что скрывал сам, у другого человека. За всю свою жизнь Циин никогда не слышал, чтобы его шисюн повышал голос. Но также Ичжэнь никогда не слышал, чтобы Инь Юй говорил то, о чем думает глубоко в душе. В день изгнания Инь Юй сорвал с себя все маски, и до сих пор об этом не жалел, как и о том, что ушел из жизни. Жалел только лишь о том, что когда-то в жизни привязал к себе Цюань Ичжэня. — Он не вернётся, потому что не хочет. Прими это и оставь его в покое, — Собиратель цветов устал, грубо говоря, вдалбливать эту мысль Ичжэню. Устал разъяснять, что у Инь Юя своя мораль, которую никому не понять. Точнее, она до ужаса проста, только все ищут в ней подвох. А Ичжэнь опять кулаки сжимает, не понимая всей ситуации; опять говорит, что сам Хуа Чэн умирал три раза, но всегда возвращался, Инь Юй же тоже достоин подобного перерождения. Шисюн достоин больше, чем перерождения! — Я возвращался в этот мир, потому что был слишком упрям и хотел хотя бы видеть гэгэ. Инь Юй устал от тебя, похорони его наконец и прекрати унижаться. Сомневаюсь, что он учил тебя такому неуважению к себе и другим, — голос Хуа Чэна звучит даже жестче, чем в прошлые разы. Каждый раз ему приходилось объяснять Ичжэню одно и то же и он даже не допускал мыслей, чтобы указать на дверь, однако, постепенно это начало доставать. До Циина вроде бы каждый раз доходило, но он всегда возвращался с одними и теми же вопросами. Какой-то смешной замкнутый круг выходит. Ичжэнь каждый раз сжимал кулаки, со скрытой ненавистью глядя на Князя Демонов. Шисюн потратил множество сил и времени, пока служил ему беспрекословно, а он даже не может помочь ему снова обрести жизнь. И такого демона когда-то уважал Инь Юй? Готов был при любых условиях выполнить поручение? Видимо, шисюн никогда не знал свою цену, но это даже неудивительно. Но ничего страшного, Ичжэнь это исправит, шисюн всегда может на него положиться. Ичжэнь позаботится о самочувствии и окружении шисюна, позаботится, чтобы он всегда был в безопасности. Ведь он слишком доверчивый; возможно, даже более доверчивый, чем гордый. Ичжэнь знает, как можно сломать и на какие точки давить, но пока что это не пригодится. Отныне он будет оберегать шисюна, он знает, как это сделать. Правда, Инь Юю придется испытать адскую боль. Но шисюн сам виноват, раз не хочет возвращаться в этот мир. Чтобы душа упокоилась, нужно похоронить тело со всеми традициями. Что же будет, если оставить тело и использовать остатки души совместно с любым сильным внешним воздействием? Ичжэнь никогда особо в подобном не разбирался, ведь он человек оружия. Если, чтобы спасти Инь Юй, вернуть его в этот мир, Циину требовалось победить какого-то монстра, то он бы даже ценой своей собственной жизни готов был бы убить его. Вообще-то, он готов был сделать все, что угодно, ценой собственной жизни, если это было ради Инь Юя. Вот только сам Инь Юй этого никогда не одобрял, но разве Инь Юй хоть когда-то чему-то учил шиди? Только тогда, когда тот стыдил младшего. Циин всегда был любопытным, поэтому никаких проблем с изучением нужного у него не возникнет. Да, он потратит на это очень много времени, ведь никто так эгоистично, по его мнению, не желает ему помогать возвращать к жизни самого лучшего человека Пройдет век, пройдет два, но Циин не остановится. Будет ходить в библиотеку Линьвэнь, удивляя саму Наньгун-цзе своим интересом, но никому до него все равно не будет дела. До Циина дело всегда было только Инь Юю, но даже с этим сомнительно. Однако, уже поздно что-то говорить, поздно что-то делать, потому что Ичжэнь не примет никаких отговорок. Он судорожно сжимает украшение на шее в своей руке - своеобразная клетка, в которую Циин собирается запечатать остатки души шисюна. Он помнит, что Инь Юй чертовски не любит золото и всегда максимально сторонился украшений, но сейчас особый случай, как считал Ичжэнь. Он осторожно отодвигает темные распущенные на этот раз волосы, застегивая украшение и заботливо укладывая главную часть на грудной клетке, беря в руки небольшой фиолетовый огонек и опуская на нефрит на главной части украшения. Циин заботливо и нежно гладит чужую щеку, с улыбкой на лице и что-то тихо шепчет. Все плохое скоро закончится, все скоро станет как раньше. Золотые цепи с легким звоном застегиваются на лодыжках и запястьях Инь Юя - цепи должны сдерживать духовные силы, словно Вервие бессмертных, но могут также болезненно воздействовать на человека, небожителя - не особо важно, если это требуется. Хотя бы косвенно соединив душу и тело, воздействуя болью и духовными силами, возможно, получится сделать хоть что-то? Хотя бы на короткий срок? Далее Ичжэнь сможет больше подумать над этим вопросом и точно справится, ведь рядом будет его шисюн - тот, кто его всегда признавал и поддерживал. Если он не поддержит сейчас - не страшно, Циин давно научился немного манипулировать эмоциями Инь Юя. Жаль, что Инь Юй не всегда замечал повадки своего "маленького" шиди. Ичжэнь садится рядом с кроватью и берет холодную ладонь в свою, прижимая к себе и прикрывая глаза, начиная передачу духовных сил. Это продлится не один день, и не два, но все равно совсем скоро все закончится. "Остановись, оставь в покое. Это так трудно? Сколько бы я ни просил оставить меня в покое, ты ни разу меня не послушал. Почему? Зачем тебе это? Разве этому я тебя когда-то учил? Ты всегда говорил, что сделаешь все, что шисюн прикажет, так почему ты так настойчиво не желаешь исчезнуть сейчас? Я ведь ничем не провинился, чтобы получить такую судьбу. Даже после смерти ты не желаешь меня оставить, и это самое паршивое состояние преследует меня на протяжение всего времени. Ты снова лишаешь меня всего. Неужели я не достоин даже собственного покоя? Неужели ты считаешь, что, являясь Небожителем, можешь отбирать у меня право на жизнь, Ичжэнь? Разве этому учил тебя твой шисюн?..." Инь Юй никогда бы не смог сказать подобное вслух, даже, когда его переполняет злоба. Естественно, ведь его ненависти и хватает только лишь на пожелание смерти, но и ее после случая с Багровой парчой никогда никому не желал. С одной стороны, нужно ли это, потому что он теперь по сути своей никто; лишь тень того, кто всегда хотел быть правильным и положительным, а в итоге ничего не получил. Имеет ли он теперь право возмущаться и сыпать обвинениями в адрес других, если даже право на смерть, право на его жалкую смерть, у Инь Юя отобрали? У него было много времени подумать над этим вопросом. Пока не упокоится тело, не упокоится душа; если упокоится, то будет лишена перерождения. При перерождении у Циина не будет шансов найти Инь Юя, против чего второй точно не был, но, видимо, на то расчет и вел Ичжэнь. Инь Юй всегда чувствует, как Циин пытается влить в его тело, что сейчас представляет собой обычную оболочку, а потом ощущает, как Ичжэнь обманчиво-нежно начинает делать то же самое и с маленькой фиолетовой частичкой души. Почему обманчиво-нежно? Потому что если Ичжэню дать повод, он сменит эту нежность на..принуждение? Силу? Крокодильи слезы? Есть много вариантов, ведь все-таки у Инь Юя было достаточно времени на раздумья. И достаточно прыти, чтобы не давать духовной силе, что передает Ичжэнь в маленькую частичку души, распространиться и помочь ему. Это не было плохой перспективой, ведь он с каждым разом слабел, растрачивал последние силы. Он был готов исчезнуть из этого мира окончательно, лишь бы не вернуться, лишь бы снова не увидеть перед собой лицо Ичжэня. Инь Юй сам распоряжается своей жизнью и смертью и никто не смеет забирать у него этот выбор. Даже тот человек, который всегда находился рядом; который готов был исполнить любую просьбу; который из кожи вон лез, чтобы получить похвалу старшего. Ведь это все чертова маска. Люди осознают свою глупость, только лишь потеряв что-то по-настоящему ценное. Инь Юй не может подвести остатки своей жалкой гордости. Не имеет на это права. Но сейчас он не был таким решительным. Его окутывала пустота, давила, растворяла в себе полностью. Он знал, что частичку его души Циин куда-то к телу перенес и начал вновь передавать духовные силы, но разве должно это нести такую боль? Или именно так чувствуют себя души, не способные больше переродиться и медленно исчезающие? На секунду Инь Юю почудилось, что он ощущает свое тело, которое до единой клеточки пронзала боль, вызывающая судороги; ощущает прохладную щеку под своей ладонью, которую накрывает другая рука; ощущает, как его тело горит, чего здесь таить. Кажется, что вот, еще секунда, стоит лишь сосредоточиться - Инь Юй сейчас завоет от боли, но вместо этого он проваливается в еще большую пустоту, теряя то состояние нахождения в теле. Только удушающее чувство никуда не исчезает. Это происходит на каком-то ментальном уровне? Циин вообще ведает, что творит? Если бы Инь Юй был в своем теле, то мог бы сказать, что его лодыжки и запястья ужасно ломит, сдавливает почти невыносимо и эта боль медленно и мучительно течет по всему телу, сдавливая горло, почти до ужаса болезненно впивается в кости. Ощущение, будто холодные цепи безжалостно перетягивают друг на друга два настырных демона, а в этих цепях как раз запутался сам Инь Юй. Без возможности выбраться или закричать, зовя на помощь, срывая голос, но не останавливаться. Спастись, убежать, где-то укрыться. Инь Юй не любил боль, сторонился любых ее проявлений, пусть в его жизни ее было предостаточно, но он так и не смирился с ней. Цепи оплетают руки, тонкую талию, оставляя следы, и давят очень-очень больно. Хочется спрятаться, сжаться в комочек, а потом проснуться от этого кошмара. Но чужая рука нежно поднимает подбородок, не давая утонуть в собственных мыслях. - Я очень скучал по вам, Шисюн. Вам больше не будет больно, - и Инь Юй шокировано подскакивает, безжалостно и с характерным хлопком даря пощечину Циину, который в свою очередь лишь удивленно приподнимает бровь, сильнее сжимая другую ладонь. Инь Юя слегка удивила подобная реакция, ведь раньше Ичжэнь на такое максимально бурно отреагировал бы, пустив слезу или бросившись к шисюну, чтобы тот простил недостойного шиди. Внезапно по телу пробегает еще одна волна боли, заставляющая согнуться. Инь Юй закусывает губу, чтобы не издать болезненный стон, но как только чувствует, что чужие руки осторожно заставляют трясущееся тело принять сначала сидячее положение, а затем лечь, он вновь начинает отодвигать от себя чужие руки. Перед глазами все непонятно плывет, отчего становится слишком некомфортно, что вдобавок сопровождается прилипающей к коже золотой одеждой, что уже успела поймать на себе сотню ненавистных взглядов. - Почему шисюн отвергает меня и мою помощь? Раньше бы вы поблагодарили за помощь и улыбнулись, что же сейчас не так? Ваше тело сейчас так слабо, шисюн, что вы не в состоянии даже ходить, скорее всего, так что вам точно понадобится моя помощь! - в голосе Ичжэня столько радости, а глаза светятся, словно у ребенка - Инь Юй даже готов был поверить, что все его мысли и рассуждения были ошибочны. Но бывший бог опускает взгляд на свои запястья и лодыжки, сжимая руки в кулаки. Да, сейчас он будет послабее среднестатистического человека, но Инь Юй бывал в ситуациях куда хуже этой. - Ты думаешь, что раз являешься богом, можешь решать за меня? Я давно тебе все сказал и мнения не поменяю. - Мне и не нужно, чтобы вы его меняли, шисюн. Вы в любом случае останетесь здесь, потому что снаружи вас будет ожидать много трудностей, через которые я не позволю вам пройти. Зря вы отказывались от духовных сил, ведь вы медленно себя разрушили. Инь Юй сжимает губы в тонкую линию, вновь отталкивая от себя начавшего ластиться Ичжэня. Не было ничего удивительного в том, что Ичжэнь подметил эту деталь. Все-таки Инь Юй хорошо его учил, раз даже эти знания не пролетели мимо ушей. - Я не могу сидеть здесь вечно. Ты знаешь, что я никогда не мог сидеть без работы. Оставишь даже без этого? - Инь Юй осторожно прощупывает почву. Никогда не поздно заставить человека сомневаться в себе, но вместо ожидаемых вопросов со стороны Ичжэня, Инь Юю приходится поддаться назад, потому что лицо парня приблизилось слишком близко, а рука сильнее сжала бледное запястье. - Вы хотите вернуться к нему, шисюн? К тому, кто отказывался помочь мне вернуть вас к жизни? - Я не.. - Инь Юй, ты так неразборчив в людях, никогда не обращаешь внимания на то, что происходит прямо под твоим носом. Нужно так отдалиться, чтобы ты заметил, что никому не нужен? Никому, кроме меня. Никому не будет дела до того, вернулся ли ты к жизни. Кроме меня. Никому не будет дела до того, как ты себя чувствуешь и отдыхаешь после возвращения. Кроме меня, - Ичжэнь нарочито спокойным тоном произносил все эти слова, достав из рукава золотую заколку со свисающей цепочкой и нефритовыми цветами на конце. Как раз сочетается с украшением на шее. Он осторожно приподнимает руками темные мягкие и чуть спутанные волосы, собирая несколько прядей в небольшой пучок на затылке и закалывая его украшением, а затем невесомо проводит пальцами по щеке. - Что тебе мешает просто умереть следом за мной или отпустить меня под своим присмотром? - Инь Юй дернулся от прикосновения руки, отворачиваясь и решив пойти другим путем, но незамедлительно чужая рука уже зажимает рот Инь Юя, как бы молча прося не говорить такие вещи. - Я столько времени потратил, чтобы найти способ вернуться вас, шисюн, и я больше не позволю вам так легкомысленно распоряжаться своей жизнью, - Инь Юй порывался что-то возразить, но Ичжэнь неодобрительно покачал головой, вновь укладывая шисюна на постель, - а теперь вам пора поесть, чтобы восстановить силы, шисюн, ведите себя хорошо, - Циин дарит еще одну щенячью улыбку и удаляется, оставляя Инь Юя одного в комнате, который тут же вырывает заколку из волос и принимает сидячее положение на кровати. Чтобы встать, ему приходится опереться на стену. Складывалось ощущение, что цепи как-то тянут вниз, но Инь Юй лишь недовольно дергает ногой, чтобы избавиться от неприятного чувства, но резко сгибается, падая на колени и хватаясь за живот, который пронзила острая боль, заставляющая сжаться, рвано дышать и жмуриться до раздражающих точек перед глазами, на которые постоянно переключается внимание. Но животом дело не оканчивается - вены на висках начинают пульсировать, отдаваясь гулом в ушах и головной болью. Лучше выкинуться из окна, чем ощущать что-то подобное в ослабевшем за десятилетия? Столетия? Не суть - Циин мог поддерживать тело в хорошем состояние хоть тысячу лет. - Я же просил, чтобы вы вели себя хорошо, шисюн, а вы снова не послушались, - Ичжэнь ставит тарелку на пол, присаживаясь на корточки перед Инь Юем и вновь приподнимая его голову, смотря в прямо глаза и не давая отвести взгляд. До Инь Юя медленно доходит одна вещь - каким бы решительным и гордым он ни был; каким бы увертливым и умным он ни был, ему не сбежать от Ичжэня. Он бог; тот, кто разбил, заново собрал, а затем снова разбил жизнь Инь Юя. И он может делать это столько, сколько пожелает, потому что Инь Юй все еще остается жалкой куклой, ощущающей только одну тяжесть золотых цепей на своих запястьях и вспоминая отголоски прошлых бед, которые таковыми даже не являлись.