Тяжесть золотых цепей.

Слабое тело и слабый дух не были чем-то новым для Инь Юя. Он был слабее многих небожителей, когда занимал пост Западного бога войны, а после изгнания он тем более не смог бы продемонстрировать свои умения. Но одно дело — сила физическая, совсем другое — моральная. Этой силой мужчина мог похвастаться, чего не любил. Инь Юй никогда не позволял себе жалеть самого себя — ни при нахождении в монастыре, ни при бытии богом, ни при изгнании, ни при дальнейшей работе. Единственный раз, когда он себя пожалел — это когда вновь встретил Цюань Ичжэня и дал себя узнать. Инь Юй привык быть с собой честным в независимости от ситуации — теперь это было его единственное достоинство. Но иногда возникает мысль, что, когда лежишь изо дня в день, не шевелясь и пусто смотря в потолок, уже пора бы начать себя жалеть. Эта мысль противно скребется где-то на закромках сознания, давая себя поймать и заманчиво зазывая в свои объятия. Но какой смысл? Разве кто-то ему поможет? Разве кто-то услышит его мысли? Хоть кому-нибудь есть до него, Инь Юя, дело? Растворяясь в собственных раздумьях, негативных мыслях, Инь Юй медленно чах, превращаясь в куклу, ту самую пустую оболочку, в которую так упорно его душу возвращал Ичжэнь. Бледная рука неизменно лежала на животе, а взгляд устремлен в потолок; черные волосы беспорядочно рассыпаны по мягкой подушке, и шиди боится к ним прикоснуться — больно почти до слез на них смотреть, ведь они тусклы и хрупки словно отслужившая свое паутина. Циин видел состояние своего дорогого шисюна, чувствовал, как в груди что-то болезненно сжимается. Его никогда не учили тому, что правильно, а что нет в этой жизни. Он всегда полагался на одобрение и улыбку своего шисюна кроме тех случаев, когда он дарил их кому-то другому. Ичжэню хотелось ощутить себя тем самым ребенком, которым он был, когда его нашел темноволосый юноша и стал кем-то вроде покровителя, хотел просто свернуться калачиком под теплым боком и почувствовать на спине чужую/родную/ руку. Хотел просто спрятаться, но не мог. Он слишком долго ждал и еще подождет, ибо время для него — сущие пустяки, и, пока он находится с тем человеком, которого не достоин ни один взгляд в мире, Ичжэнь готов медленно размешивать очередное лекарство для Инь Юя с улыбкой на лице. Циин знал, что, если люди находятся рядом друг с другом в конфликте слишком долго, то один из людей ломается. И Циин был совершенно не против "собрать" своего шисюна заново. Немного с другими взглядами по отношению к нему, но это все еще останется Инь Юй. Его Инь Юй. Если для Хуа Чэна богом был Сяньлэ, то для Ичжэня единственным богом был Бывший Западный бог войны. И нынешнему Западному богу было больно видеть непонятный страх в чужих редких действиях ровным счетом так же, как и стыдно признавать, что он сам до оцепенения боится. Эта неизвестность, слишком пугающая неизвестность давила со всех сторон. Но что скрывать, Инь Юй правда частично не желал двигаться и реагировать из-за страха перед всей ситуацией. Откуда ему знать, что, если он не сделает что-то не так, цепи вновь до дикой боли не сожмут тонкие запястья, доводя до паники, ведь воспоминания все ещё свежи? Иронично, что даже сейчас Инь Юй не жалеет себя, потому что считает, что не имеет права на это. Он лишь корит себя за то, что не смог научить своего шиди самым главным вещам в этой жизни, и удивлялся, как Цюань Ичжэнь еще его не ненавидит. — Шисюн, ты все время молчишь, — каждый вечер Инь Юй слышит одни и те же слова, которые въелись в его память навсегда. Ичжэнь прижимается к шисюну со спины, заключая в кольцо рук и осторожно сжимая в руке украшение с остатком души, — почти как во времена обучения в монастыре, ты теперь меня даже взглядом не удостаиваешь. Я настолько для тебя жалок?...Или противен? Почему? Я же...я же готов для тебя все сделать, ты это знаешь. — Я не прошу тебя об этом, — только слышит в ответ Ичжэнь. Все время, каждый день. — А мне должно быть важно? Такое ощущение, что ты специально стремишься умереть. Что тебе все равно и на меня, и на себя, - юноша сильнее прижимает к себе чужое тело, почти не давая вздохнуть, но мужчине, кажется, до этого и дела нет. — Что будет, если мне правда все равно? — Тебе даже сейчас все равно на меня, шисюн? На мои старания, на мои стремления? Даже во время обучения ты удостаивал меня лишь усталым взглядом. Я понимаю свою назойливость, но для других вы всегда вежливо улыбались в независимости от состояния, шисюн. Или я даже этого не достоин? Инь Юй, ты мучаешь себя в надежде, что тебе помогут, потому что ты сам боишься — я это вижу, но никто за столько времени не пришел. Я правда для вас настолько ужасен, что вы упорно игнорируете мои чувства даже сейчас? — ответом всегда служила тишина, которую впредь потом никто не решался нарушать. Инь Юй знал, что Циин прав, просто не хотел соглашаться с этим. В моменты непонимания у человека наступает паника, которая каждый раз появлялась у Инь Юя. С одной стороны, видимо, он и правда не особо важен, раз никто так и не явился, но с другой, более трезвой стороны, которая, как ни странно, еще не затерялась, никто и не знал, что у Ичжэня получилось наконец-то воскресить Инь Юя. Но неужели Циин нигде никак не показал, что теперь он не один? Хотя, на что мужчине надеяться? У всех есть свои заботы и обязанности. А Инь Юй просто обычный невзрачный слуга, который скорее похож на ненастоящую оболочку, которые обычно так любят создавать, чтобы за кем-то следить. Удивительно, как быстро отрицание может прийти к пониманию. Отрицание, злость и торг смешались в один большой ком, сразу же растворяясь в депрессии и дальнейшем принятии. Если Инь Юй как-то выберется и отправится к градоначальнику, то зачем слуга, который еле на ногах держится, нужен непревзойденному демону? Чисто по-человечески он поможет, но вряд-ли в его идиллии с Наследным принцем нужна такая помеха, как Ичжэнь, что всячески будет стараться заполучить обратно темноволосого мужчину. Инь Юй не бог и не демон, в своем состоянии он ничего не сможет. Ничего. В голове вновь возникает мысль — не виноват ли ты сам в своем состоянии, Инь Юй? Оглянись, вспомни, как Ичжэню почти насильно приходится тебя кормить, сжимая рукой твою челюсть; вспомни, как ты отказался от прогулки по саду, которую предложил уже отчаявшийся Циин. Можно только дивиться тому, что его шиди выдерживает подобный ужас и шисюна-эгоиста. Нигде больше с Инь Юем не стали бы так возиться, и нигде больше Инь Юй не услышал бы того, что его любят. Это кажется таким обычным словом, которое мужчина слышал от шиди множество раз, но никогда не думал о вложенных чувствах и смысле. Инь Юй больше не отвечает теми холодными предложениями каждую ночь, а лишь вслушивается в чужой моментами убаюкивающий голос, бессознательно пододвигаясь ближе к теплой груди — темноволосый только сейчас заметил, как сильно мерзнет, а Ичжэнь начинает медленно замечать, как оттаивают чужие глаза, с каждым днем все больше сдерживаясь, чтобы не улыбнуться удовлетворенно. Не каждому дано понять, какое же блаженство, когда ты наконец-то можешь аккуратно касаться губами кисти руки любимого человека, ощущая лишь легкое подрагивание и замечая только слегка нахмуренные брови — Инь Юй вспоминает, что подобный жест в прошлом мелькал чуть ли не каждый день. Мужчина никогда бы не подумал, что, относясь к жизни проще, он будет так легко засыпать, краем глаза видя отчего-то довольную улыбку своего шиди. — Ты столько раз меня оставлял, шисюн. Прошу, не делай так больше, — невзначай обронил фразу Ичжэнь во время очередного ночного разговора и замер, когда чужие пальцы перестали выводить узоры на его руках, которые как всегда обвивали кольцом рук талию мужчины. На какое-то мгновение повисла тишина, что ее можно было физически услышать, и Ичжэнь начал опасаться, что одной своей фразой разрушил то, над чем так долго бился. Подобное беспокойство было несвойственно, но никто же не хочет потерять плоды своих упорных трудов, верно? Мужчина медленно переворачивается на другой бок лицом к юноше, заглядывая тому в глаза, над чем-то раздумывая. Для него было бы вполне естественным сказать что-то вроде "Разве у меня есть выбор?", но вместо этого он растянул чуть суховатые губы в улыбке, кладя ладонь на щеку юноши, слегка поглаживая ее большим пальцем. — Кроме тебя у меня никого нет. Даже если я тебя оставлю, скоро я вернусь, — все с той же улыбкой, поглаживая по щеке, произносит Инь Юй и убирает руку, но Ичжэнь сразу же резко возвращает ее на место, успев прижать к себе ближе, чтобы коснуться суховатых губ своими, почувствовав отдающий горечью привкус. Инь Юй не отпрянул, только пальцами сжал чужие плечи. Если ничего не усложнять, жизнь и правда будет легче. Если довериться тому, кто все для тебя сделал, она будет легче в два раза.