Восставший из пепла

Многие люди довольно активны в детском возрасте. Они любят играть, веселиться, заводить друзей — в общем, жить ярко, смотря на мир взглядом, полным наивности и каких-то детских надежд. И почти никто из них по-настоящему не ценит своих родных. Им кажется, что родители всегда были, есть и будут рядом. Разве есть что-то необычное в теплых материнских объятиях, если тебе их дарят ежедневно? Что значит гордая улыбка отца, когда он награждает ей за любой пустяк? Ведь любящим родителям свойственно гордиться своими детьми, оберегать их и бояться потерять. Пожалуй, мы начинаем ценить мгновенья, проведенные с близкими, намного позже и, может быть, даже тогда, когда уже поздно и некому сказать то, что до этого казалось необязательным. Родители же обычно ловят каждый момент, проведенный со своим ребенком. Они радуются любой победе (даже маленькой и незначительной) и постоянно качают головой, недоумевая, когда их ребенок успел вырасти. Родителям свойственно возлагать ожидания на своих детей, им кажется, что именно их ребенок будет самым красивым, самым успешным и самым лучшим. Но никто не готов к потерям, да и вряд ли это то, к чему можно подготовиться. Крах собственноручно возведенного воздушного замка всегда болезненный. Дверь больничной палаты открылась, в комнату вошла женщина. — Привет, Наруто! — она постаралась широко улыбнуться, как когда-то прежде, но непослушные губы скривились в какое-то жалкое подобие. Её глаза отражали боль, печаль и безысходность. Мешки под глазами так же не придавали живости взгляду. Некогда красивая молодая женщина была тенью самой себя. Она честно пыталась не опускать руки и вести себя естественно, но смотря на мальчика, сидящего на кровати, чувствовала отчаяние и крах надежд. Она подошла к окну и приоткрыла его, чтобы проветрить комнату, надеясь, что вместе с духотой уйдет и эта безысходность, царящая в воздухе. Женщина подошла к прикроватной тумбе и взяла вазу с цветами, положив новые на поверхность. Не спеша, она слила воду в раковину, находящуюся прямо в палате, и выбросила старый букет. Кушина вернулась к тумбе, поставила в вазу с чистой водой цветы и с удовольствием рассматривала свою работу. — Наруто, посмотри, какая красивая композиция! — мальчик ожидаемо не ответил, женщина же преувеличенно-восхищенно смотрела на букет с георгинами, астрами и камелиями. — Согласись, Яманака настоящие знатоки своего дела! В ответ прозвучало лишь молчание, которое она могла воспринимать так, как сама того хотела. Кушина аккуратно поправила подушку под спиной мальчика и одеяло, укрывающее ноги. Он продолжал безучастно разглядывать что-то в окне, женщина с трудом проглотила вставший в горле ком, зажмурила глаза и сделала глубокий вдох в попытке успокоится. Сейчас явно не время и не место разводить нюни. Она не должна плакать. Женщина медленно опустилась на стул, стоящий рядом с кроватью. – Знаешь, а Менма сегодня пошла в академию. Она так рада, что наконец-то станет шиноби! — ее губ коснулась печально-ласковая улыбка. А в голове пронеслись воспоминания, как сын кричал, что станет Хокаге, как отсчитывал дни до своего поступления и пытался выторговать тренировки. — Жаль только, что ты не был на вступительной церемонии. И снова эта оглушающая тишина. Незаметно для самой себя, она сжала подол своего болотно-зеленого сарафана. Второй же рукой (уже вполне осознанно) женщина взяла ладонь сына, застывшего в одном положении. Она смотрела и не узнавала в этом мальчике своего ребенка. Не меняющий положения, с лицом-маской, он напоминал скорее статую, чем ее некогда веселого и подвижного мальчика. Выражение его детского лица было безразличным и безучастным, даже каким-то туповатым. Нет той широкой, ослепительной улыбки, нет того кристально-чистого взгляда голубых глаз, в которых плескалась жизнь — теперь там отражалась лишь пустота. Если так подумать, эта пустота стала жестоким спутником их семьи, давая о себе знать во всем. Она преследовала, забиралась в душу и пускала свои корни, убивая все хорошее и светлое, как червь-паразит. А ее собственный ребенок (ее любимый, маленький сынок!) стал воплощением их страданий. Невозможно было смотреть в его глаза, на его бледные губы, застывшие в одном положении. Белизной своей кожи он мог посоперничать с привидениями — не осталось ни следа прежнего загара. Одна мысль о том, что она больше не увидит его радостно-наивную улыбку и хитрый-прехитрый прищур глаз, как у лисенка, ввергала Кушину в ужас. Она ненавидела себя за это, но навещать своего ребенка стало подвигом, заканчивающимся рыданиями и жалкими попытками сделать вид, что все прекрасно, а она сама — самая счастливая женщина, жена и мать своих детей. У нее просто заканчивались силы видеть своего сына таким. Да, возможно, она ужасная мать, но смотреть на этого незнакомца было настолько больно, что все ее травмы на миссиях казались ерундой. Когда-то ее ребенок был воплощением тепла и света, он был ярким и ослепляющим. Но сейчас единственная яркая деталь в нем – это синие вены, просвечивающиеся через кожу на его тонких, слабых руках. Волосы мальчика, некогда напоминающие цветом спелую пшеницу, были похожи на старую, видавшую виды солому. В одной из рук был катетер, подключенный к капельнице. Женщина тщательно всматривалась в ребенка, пытаясь найти хоть одну черту своего мальчика в этой жалкой копии. Но все попытки были тщетны. — Я знаю, ты расстраиваешься из-за того, что они к тебе не приходят, но… — слезы стало сдерживать еще труднее. – Но у твоего отца действительно много работы, а Менма ужасно устает на тренировках, ты же и сам понимаешь. Кстати, твой дуралей-брат опять на миссии. — она неодобрительно покачала головой. — Поэтому, прошу, не злись на них. Они обязательно тебя навестят. Оторвав руку от подола платья, она ласково погладила сына по голове и, не выдержав, крепко, но осторожно сжала мальчика в объятиях. — Маленький мой, ты обязательно поправишься! И все будет, как раньше… — смахнув слезу со своей щеки, она оторвалась от ребенка, придерживая того за плечи. Всматриваясь в его лицо, она надеялась на какое-нибудь (хотя бы малюсенькое) изменение. Однако, зря. Он так и сидел сломанной куклой, смотря в пустоту. Кушину охватило едва сдерживаемое отчаяние. То, что она гнала от себя в течение последних несколько лет, затягивало в свои объятия. Женщина прикусила щеку, в надежде прийти в себя, она отчаянно твердила себе: «нельзя сдаваться». Кушина Узумаки всегда была волевой, упертой, безрассудной и никогда не отступала от своего. И в любой другой ситуации поступила бы как всегда – не сдаваясь, шла бы напролом. Но происходящее не могло не надломить ее внутренний стержень. В конце концов, какая мать может наблюдать, как ее ребенок проживает жизнь безвольного овоща? — Возвращайся, сынок. – еле слышно проговорила уставшая женщина. Она старалась не терять надежды, но уже сама не верила в лучший исход.