Ты только танцуй, дурочка

С самого утра квартира наполнена ароматом свежеиспеченных блинов и щекочущей нос ноткой горящей свечи. Даже не смотря на календарь, она может сказать, что это за день. Тот, который когда-то стал моментом потери половины ее жизни. Не говорит «всего» лишь потому, что это самое «все» перечеркнулось лишь полгода назад. А тогда – лишь часть. Но, безусловно, важная. У нее не было папы. Точнее не так. Папа был, конечно же. Но лишь до момента ее рождения. О дальнейшей судьбе этого человека никому не было известно или же, кто-то предпочитал молчать. Но неполной свою семью она назвать не могла. Ее растила не только мать, ради дочери отказавшаяся от возможности сделать саму себя, посвятив все время и силы ребенку, но и дядя. Родной брат ее отца, почему-то привязавшийся к черноволосой малышке с самого первого ее дня. У него не было своей семьи, и, возможно, именно поэтому он стал «папой» для маленькой девочки. Он вечно отшучивался, что хочет повзрослеть, прежде чем жениться и заводить детей. И что сейчас тренируется на племяннице. Но истинная причина оказалась куда более жесткой. И, конечно, от ребенка тщательно скрывалась. Именно дядя в первый раз взял с собой пятилетнюю девчушку на турнир по спортивным бальным танцам, где она увидела волшебную сказку на паркете. Где нашла сошедших со страниц толстой книжки с картинками принцев и принцесс, кружащихся в вальсе. Где громко заявила, что тоже хочет стать Золушкой и попасть на свой первый бал. И, конечно, мужчина не смог отказать племяннице, с трудом уломав ее мать и даже предложив оплачивать тренировки. И тогда юная мечтательница получила первые «хрустальные туфельки» из сатина с серебристым напылением. Весь период в Детях и Юниорах она провела под крылышком дяди, всячески потворствовавшего ее серьезным занятиям. В конце концов, они с матерью бы не потянули иностранных педагогов, заграничные турниры и шикарные платья. А он с таким удовольствием вкладывался в племянницу, будто мог с этого иметь огромную прибыль. Что, конечно, невозможно. И она никак не могла взять в толк – зачем он это делает? Сколько раз пыталась понять, но правда открылась лишь на семнадцатом году жизни.

David Bustamante – Cuanto te ame

Подкрашивает губы и напряженно изучает собственное отражение в зеркале. Неоново-зеленое платье с трехслойной пышной юбкой из воланов значительно выше колена сидит четко по фигуре, на запястьях множество тонких браслетов: желтых, зеленых, красных. Камни ловят свет прилепленных над зеркалом ламп, ослепляя своими бликами. Темные волосы собраны в привычный пучок с начесом, тщательно загелены и залиты огромным количеством лака. Этот противный, но такой родной запах до сих пор витает в воздухе – комнатушка небольшая, да еще и окно сломано, никак не проветрить. Ей, в общем-то, плевать, но неприятная мелочь. Тишину нарушает трель мобильного телефона, лежащего где-то в необъятной сумке – она носит только такие: в них помещаются тренировочные вещи и ноутбук. Другие попросту не функциональны. Несмотря на то, что аппарат где-то в глубинах баула, самба, стоящая на звонке, играет на полную громкость. Если бы здесь были соседи, они бы точно не обрадовались импровизированной дискотеке. Раз-а-два. Чуть поводит бедрами, прищелкивая пальцами. Следит за тем, чтобы верх держался статичным и работали лишь ноги. Лок-степами приближается к стулу, на котором свалена повседневная одежда, накрытая портпледом – под ней и покоится сумка с чудом техники. …и-а-два. Рукой нашаривает вибрирующий смартфон, не прекращая движений бедрами. Заодно разогреется перед выступлением. Скользит пальцем вправо, принимая вызов и с сожалением прерывая трек. И испуганно замирает, слыша срывающийся мамин голос. Раз-два. Сердце пропускает удар. Слабеющие пальцы чудом удерживают мобильный у уха, пока женщина, захлебываясь слезами, что-то пытается объяснить дочери. Последняя стоит с широко открытыми глазами, не способная даже моргнуть, забыв, как дышать. Это неправда. Слышите, неправда! Хрипло, словно кто-то за нее, что-то отвечает матери и кладет трубку. Невидящим взглядом сверлит свое отражение в зеркале, совершенно не замечая того, что по щекам вырисовывают черные дорожки смешавшиеся с тушью слезы. Она совершенно ничего не ощущает. И только где-то внутри гулко-гулко отдается пульс. Раз-два. Если бы не мальчишеский голос, окликнувший ее, она бы так и стояла, словно живая статуя. Сердце бьется, а чувств нет. Раз-а-два. Недоуменно моргает, будто просыпаясь ото сна. Лихорадочно убирает темные разводы на лице влажной салфеткой и оборачивается, уверяя, что не плакала. Всего лишь переволновалась. Но все в порядке, правда. Она обязательно расплачется, когда вернется домой и увидит безнадежность на лице матери. Потому, что только тогда будет можно. Что ей стоит натянуть широкую улыбку, вырисовывая восьмерку бедрами и вытанцовывая на середину сцены? Вроде бы, как обычно. Вроде бы, не в первой. А почему-то внутри она задыхается, хоть и старается как можно убедительнее изобразить счастье. Потому, что он не простит иного. …и-а-три-и-а-четыре. Две вольты и, наконец, не только на нее направлены взгляды экзаменаторов. Получив незримую поддержу от партнера, может позволить себе расслабиться на одну тысячную. Не больше. Он не одобрит ее малодушия. И ее слез. Он слишком многое отдал за то, чтобы она танцевала. И хотя бы ради него, она сейчас завершит то, что начала. Тем более, она пообещала. А он не любит, когда люди нарушают данное слово. Потому продолжается карнавал на осколках жизни. …и-а-пять-и-а-шесть. Роллы пошли. А значит, концентрацию на движениях впору увеличить. Помнится, над этим элементом они бились очень долго. Красиво, да – давно просили в вариацию, - но и сложно. Хотя, закономерность-то есть. И все равно взяли для показательного. «Скучно ж им будет на один бейзик смотреть, да и мы не Дети!» вспомнилось возмущение партнера. Она, как сторона подневольная, да еще и вынужденная всегда слушаться, не стала спорить. Подняла руки кверху и заявила, что все будет так, как он скажет. В конце концов, это его вступительный экзамен. …и-а-семь-и-а-восемь. Жалеет ли она, что не стала поступать вместе с ним? Безусловно. Да только это лишнее сейчас чувство. Не осталось ему места внутри. И образование хочется более серьезное, и не мешает никто ей тренировать без корочки. На крайний случай, получит второе высшее, если не перегорит к тому моменту. Но сейчас, все же, нужно сделать базис собственному будущему. Вдруг, не приведи Господи, травма? Кому она будет нужна со своим дипломом тренера? Но сейчас зато есть возможность засветиться перед приемной комиссией и попробовать на вкус «творческий экзамен». А вдруг? Раз-а-два. Привычно выходит на поклон после двух быстрых поворотов, улыбаясь судьям. А за спинами экзаменаторов видит призрачное, до боли родное лицо, так привычно одобрительно улыбающееся и показывающее большой палец, поднятый вверх. И по губам читает последнюю волю. Танцуй, дурочка, и улыбайся. И покорно исполняет. Другого не дано.