Ты только танцуй, дурочка

Mr. Bond & Pat Appleton – Golden Eye

От предложения вызвать скорую отказывается, не желая показать партнеру, что что-то не так. Отмахивается, мол, перегруз, скорее всего. И присаживается на подоконник, пытаясь немного помассировать шею. Неловкие действия для нее не впервой: сколько раз на танго перебарщивала – не сосчитать. Но ни разу еще не было этого странного чувства, когда перед глазами все начинает плыть, а к горлу подкатывает тошнота. И голову нормально не повернуть – становится еще хуже. На грудь что-то давит, и паника уже обхватывает своими липкими пальчиками. Неужели и вправду переборщила с нагрузкой? Конечно, организм за последние месяцы получил убойную дозу тренировок, но… Она же не первый год танцует, не может же ее просто так сорвать. Или, может? Дает себе пять минут передышки, клятвенно обещаясь сходить к врачу. Ну, в конце недели например. Если будет время. Давно уже пора, но она все оттягивает – ежедневная практика в зале отнимает все время. Спрыгивает с широкого подоконника и, чуть неуверенным шагом, приближается к партнеру, предлагая временно переключиться на джайв. Потом еще раз пройдутся по пасодоблю. Сейчас она отчего-то боится прорабатывать второй акцент. Но это все не повод завершить их занятие. Стопы начинают отбивать удары, сердце вновь заходится, вынуждая дыхание сбиваться. Она игнорирует, вцепившись взглядом в свое отражение, следя за коленями и натянутостью взъемов. Но как только дело доходит до трех поворотов по технике фуэте – с запоздалым и резким доведением головы, – она сбивается уже на первом. Уши закладывает, к губам приходится приложить руку: чудится, что сейчас вывернет, хотя и не от чего, и нечем – почти не ела с утра, только перехватила банан и чашку кофе. Партнер внезапно выключает музыку, отказывая в дальнейшем продолжении тренировки. Она недоумевает, но, бросив взгляд на зеркальную поверхность, уже не требует ответа на незаданный вопрос: неестественно побледневшее лицо, в то время как ей нестерпимо жарко, наводит отнюдь не на позитивные мысли. Ее начинает колотить мелкая дрожь. Трясущимися руками стягивает туфли, путаясь в застежке и готовая уже так пойти – меньше всего сейчас ее заботит вопрос внешнего вида. В сумке – никаких медикаментов, да она и не знает, что нужно принять. С трудом натягивает теплое платье и сапоги, подхватывает пальто, объемный баул с вещами и, на негнущихся, практически ватных ногах, выползает на улицу. Холодный морозный воздух немного приводит ее в себя, касаясь разгоряченной кожи и словно чуть приподнимая тяжелую плиту, давящую на грудную клетку. А внутренний тремор уже становится внешним. Кажется, будто она психически больная: только у них так мелко-мелко трясутся руки, а рот закрывается и раскрывается в немом крике и попытке сделать успокаивающий глоток воздуха. Она не знает, как именно доходит до ближайшей аптеки, что говорит фармацевту. Не знает, какое лекарство ей капают, какие цифры выдает предложенный пожилой женщиной тонометр. Только руку сдавливает манжета, набирая показатели, и ей кажется, что вместе с пережатой артерией, кто-то сводит сильнее свои пальцы на ее горле. Предлагают какие-то таблетки, что-то говорят, но все так смазано. Чувствует резкий, противный запах успокоительного, ментол, обжигающий язык; словно со стороны наблюдает за тем, как вызывает такси – садиться в таком состоянии за руль смерти подобно. Она просто не доедет, разбившись на первом же повороте. И почти не понимает, как оказывается дома, как вообще умудряется открыть дверь, раздеться, сбросив одежду, куда пришлось, и упасть на постель. И даже не хочет вспоминать, как весь день пытается отключиться – в голове шум, все происходящее, будто в тумане, тошнота не прекращается, и лишь сменяющиеся цифры на электронных часах говорят о том, что время еще не остановилось. А она словно в бреду, молится, чтобы все быстрее прекратилось. И уже не важно, каким станет исход. Проваливается в тяжелый, беспокойный сон, лишь ближе к ночи, чтобы просыпаться каждые полтора часа, не совсем понимая, где находится, какой день, месяц и год. Изредка даже не соображая, кто она и что случилось. Кажется, что нужно просто крепко уснуть и проснуться, чтобы все встало на свои места. Но кошмар не хочет прекращаться, желая мучить снова и снова. А утром вызывает врача, потому, что уже искренне не понимает, что произошло. Сухонький старичок-участковый, что-то черканув в карточке, задав пару вопросов и смерив давление, пожимает плечами. «Авитаминоз и перегруз, попейте валерьяночки, витаминчики поешьте, не перетруждайтесь». И уходит, обнадежив простым диагнозом, который не способен перечеркнуть ее планы. И она набирает уже сообщение партнеру, назначая занятие после обеда. До двенадцати еще отлежится, а потом поедет. Да и машина осталась припаркованная у ДК. Не обращает внимания на легкую муть, отчего-то стучащий в ушах пульс и нестабильность картинки перед глазами: после вчерашней страшной сказки еще и не такие последствия возможны. Словно впервые у ее организма стрессовая ситуация. Ничего, клин клином вышибают. Сейчас сосредоточится на технике киков и забудет обо всех болячках. Доктор же сказал, что это несерьезно. Старается закрыть глаза на отчего-то душный зал, хотя окно приоткрыто, а отопление вновь отключили, на густой воздух и тянущее ощущение в шее. Вместо этого переключает внимание на колени, следя за тем, чтобы они поднимались на необходимую высоту, просчитывает каждую долю, обозначая ее акцентом стопы, и убеждает себя в том, что накатывающая тошнота – иллюзия. Пульс почти перекрывает громкая музыка, отчего-то раздражающая ее сейчас. И осознает серьезность происходящего лишь в момент, когда вместо спокойного ухода на опорную ногу после двух вращений падает на паркет. Ноги не слушаются, будто парализованные, руки, на которые опирается, трясутся. И по сравнению со сдавливающим виски обручем внутричерепного давления, выступившие на глазах слезы – мелочь, которую она не осмысливает даже. Вызванная партнером скорая, приехавшая лишь спустя полчаса, измеряет давление, вкалывает что-то в вену и просит полежать. А она не знает, как успокоиться – истерика оказалась столь внезапной и непривычной для нее, что ей попросту страшно. Ситуация иррациональна. Жестокая логическая ошибка, приводящая к краху всей системы. И слышит все тот же диагноз: «Авитаминоз и перегруз, попейте валерьяночки, витаминчики поешьте, не перетруждайтесь». Но уже в него не верит. Не может от такой мелочи ей быть настолько погано, что смерть стала бы самым гуманным выходом. И стартует бесконечный бег по врачам. И начинается череда диагнозов, один другого лучше. И ни одного верного. Лишь травит себя таблетками, не дающими положительного результата, лишь выбрасывает деньги на ветер, узнавая о себе много нового. Но так и не приближаясь ни на шаг к разгадке истинной причины. И только совершенно случайно оказавшись в одной из частных клиник, замеченная незнакомым врачом, ожидающая своей очереди на прием, попадает совершенно к другому мужчине с морщинками у глаз и посеребренными висками. И вновь отстраненно рассказывает историю болезни, вручает толстую папку с результатами обследования, которую он изучает, нахмурившись и что-то себе под нос бурча. Она не вслушивается. Она слишком устала. Поэтому абсолютно не сопротивляется, когда он предлагает подключить какие-то проводочки. Что угодно делайте с этим телом, внезапно оказавшимся таким чужим. Таким неподъемным. И дайте спокойно вдохнуть. Полной грудью. На треть часа теряется в небытие, послушно расслабившись и закрыв глаза. Лишь только какие-то мурашки бегают по голове от импульсов тока. А перед глазами вспыхивают и пропадают цветные круги. А потом – много-много новых слов, перемешивающихся в мыслях, будто скачущих в безумном джайве. И из них вычленяет лишь более-менее знакомые. И самое страшное, что могла услышать. Вы больше не сможете танцевать. Этой фразой вся жизнь делится на две части, словно кто-то точным ударом расколол стекло аккурат по одной линии. И теперь, даже если его склеить, останется уродливая граница. Друзья и родственники, звонящие справиться о самочувствии, не понимают. Все в один голос твердят, что это к лучшему. Что, значит, не судьба. Они радуются возможности, наконец, встретиться, сходить в кино, погулять. Разве кто-то из них думает, что болезнь затянется? Кто-то говорит, что пора взрослеть. Не всю ж жизнь на танцульках проводить. Кто-то, что она изначально зря так много себя вкладывала – «чем это обернулось, смотри». Тем более что никто не запрещает другие виды спорта, правда, не профессионально уже. А ей хочется лишь одного. Закрыть глаза и больше не открывать. Хуже, чем ей - бесконечно лежащей на высоких подушках и не замечающей непроизвольно бегущих слез вот уже который день, питающейся одной водой, от которой тошнит чуть меньше, чем от еды, - только матери, переживающей за единственную дочь. Матери, которая больше не видит на родном и любимом лице, как-то враз осунувшемся и побледневшем, улыбку. Не слышит голоса, не замечает блеска в покрасневших глазах. Матери, которая не знает, каким богам молиться, кляня врачей. Потому, что этого можно было избежать, если бы заметили раньше. А теперь, даже если все и обойдется, это больше года лечения, которое еще необходимо подобрать. Интенсивный курс не сделать – ей может стать еще хуже. Нужно ждать. И никто не в силах сказать – сколько именно. И когда она теперь снова сможет жить, как человек.