Youth (no more)

Доселе шумное кабаре затихло, встречая музыкантку на сцене лестными взглядами и перешептываниями. Девушка не нуждалась в представлении. Уставшее к концу дня от нагрузок фортепиано послушно запело под пальцами юной Мари Стюарт, приземлившейся за инструмент. Её осанка была безупречна, будто в неё вогнали металлический каркас, без которого хрупкая фигура не продержалась бы в вертикальном положении и часа. Наряд скромен и элегантен — по-другому быть не могло.

♪ ♪ ♪

После выступления исправно последовали заслуженные аплодисменты, которые не заканчивались, пока кулисы перед Мари не сомкнулись. — Ещё одна композиция, — пробормотала она сама себе под нос, свернулась и поспешила удалиться, чтобы не мешать музыкантам, которые шли по программе следующими. Папку с нотами Мари использовала вместо веера, пока непослушные пряди, выбившиеся из высокой прически, вздымались в разные стороны. Стоило девушке подойти к двери общей гримерной, как сзади раздался звук поступи. Хоть в ушах ещё и позвякивал стройный ноктюрн, Мари разобрала чужие шаги. — Ваша игра, без сомнений, лучшее, что я когда-либо слышал, — начал чей-то голос неподалеку, но пианистка не поспешила отыскать его обладателя. Отмерев, она обернулась на каблучках остроносых туфель, и коротко прокашлялась, готовясь заговорить. Солдат перед ней давил через чур самоуверенную лыбу. — Я польщена, — призналась Мари, честно и не лукавя. Сколько бы комплиментов не улавливал её музыкальный слух, Мари всегда будут льстить подобные слова. Потому сейчас она и покраснела ушами и носом. — Джеймс Бьюкенен Барнс. Но для вас просто Баки, — представился он. Юноша поцеловал тыльную сторону её ладони в галантном поклоне, и фуражка, по-бунтарски надетая набок, чудом удержалась на ёжике чёрных волос. — А у нас созвучные имена. «Мари и Баки», — задумчиво протянула Мари в своей манере. — Неплохо звучит, — она беспечно хихикнула и одной свободной рукой поправила вздыбившиеся края бесформенного платья. Баки выпрямился во весь рост и оказался на полторы головы выше миниатюрной Мари. — Для меня уже честь, что вы поставили моё имя в одно предложение со своим. — А ты чертовски обольстителен, — так и обозначая второе слово, вывела Мари. Она решила не этикетничать, потому сразу перешла на ты, будто чужды ей были все эти формальности. Джеймс лукаво улыбнулся и убрал руки за спину. — Я освобожусь в семь, — пианистка игриво, будто бы застенчиво опустила глаза. — Сядем где-нибудь и закажем по бокальчику… — Больше алкоголя я не переношу только заезженные шаблоны первых свиданий, — без зазрения совести выпалила Мари, но тут же смутилась и умерила пыл. — Просто зайди за мной, и мы придумаем, чем заняться. Но в словах её не скрывалось ничего вульгарного. — Договорились.

* * *

В его руке семь белых лилий, казалось, вот-вот распустившихся, только бы предстать перед Мари в лучшем свете. Баки нерешительно протянул букет, а девушка приняла его со всей благодарностью и умилением. — Большое спасибо, сержант, — Мари чуть опустила нос в цветы, вдыхая терпкий аромат. Его широко распахнутые голубые — изумительно голубые по сравнению с бесцветными лепестками — глаза засияли так, что сердце Мари невольно стало отзываться сбивчивым и беспокойным стуком. Лепестки напоминали воздушное танцевальное платье, какое Мари никогда не надевала. — А может… потанцуем? Подол её собственного развивался по ветру, когда пианистка поспешила, таща с собой Барнса, который не успел даже возразить. Они были и без того уставшими, но Мари слишком загорелась спонтанной идеей. — Давай, раз шаг, два шаг, — приговаривала Мари и улыбалась. Баки не умел танцевать, потому Мари принялась учить, а не забавляться, как было поначалу. Сержант ведь крайне неуклюже переставлял ноги, а на особо высоких местах спотыкался. Они кружились посреди площади, наполненной молодыми людьми. Но когда Мари заманчиво протянула Баки ладонь, показалось, будто весь мир опустел для них двоих. Натирать мозоли в дешевых туфлях, которые Мари купила на четверть зарплаты, оказалось слишком переоценено. Но навязчивый мотив лишал обоих желания высказать недовольство. — И туфли почти не затоптал, — рассмеялась девушка, присев, чтобы отряхнуть носы обеих. Барнс шутку не оценил — стыдливо поджал губы, мысленно проклиная себя за сговорчивость. За то, что показал себя в невыгодном свете. — Не страшно, — Мари поднялась, всё так-же нежно прижимая, словно сокровище, к груди подаренный букет. Вечер — пара часов — кончился раньше, чем они успели опомниться. Когда Баки вежливо предложил проводить Мари до дома, девушка напевала заевшую мелодию и чуть пристукивала ногой. Её детское умиротворение билось через край. Погода, на радость, была хорошей: ни слякоти, ни духоты. Тополиный пух путался в волосах и под верхней одеждой. А в спокойном воздухе витал очаровательный запах сирени, хотя цветы в руках пахли приятней. — Мои окна вон там, под крышей, — прижавшись к плечу сержанта, Мари указала пальчиком на нужные окна. — Только серенады не пой, а то у меня соседи ворчливые. Сердцебиение Баки ускорилось от близости, что она дарила. Но он всё же рассмеялся, даже когда лицо Мари в смешливом кивании оказалось ближе. — Не волнуйся. Рокот грома вдалеке прозвучал, как пальба тысячи орудий, и они обои поёжились, вскинув головы к верху. По щеке Мари скатилась первая капля теплого дождя. О землю принялись со звоном разбиваться сырые частички неба. Тогда Мари сделала шаг и украдкой поцеловала солдата в щеку. Простое касание губ, но Баки этого вполне хватило, чтобы забыть, как говорить и двигаться. — Спокойной ночи, сержант Барнс, — притворно вежливо, чуть ли не присаживаясь в реверансе, попрощалась Мари, рассматривая оторопелого ухажера. Когда девушка торопливо забежала в дом, и Баки перестал видеть даже её спину, щека все еще приятно горела. Это вызывало тихие всполохи счастья под ребрами. Барнс коснулся её пальцем, осторожно втирая ощущение в кожу — как будто оно могло остаться там на всю жизнь. Мари, отряхивающая верхнюю одежду и волосы от блестящих капель дождя перед зеркалом, скучающе поджала губы. Из-за воспоминаний о сцепленных ладонях, её лицо скорейшим образом разрезала улыбка — признак безоблачного счастья.

И если ты влюблен, то ты счастливчик, Потому большинство из нас по кому-то грустят.

Когда Баки собрался было уйти, свет в её окнах, только недавно включенный, потух. Не прошло и минуты как из дома выбежала сама Мари, сжимающая в одной руке ключ от квартиры, а в другой — только что снятую шаль. — Не зайдешь ко мне? Даже издалека — на расстоянии трех метров — Баки увидел её приглашающую улыбку. Каждая частичка его тела, а в особенности сердца, желала согласиться. Так Баки и поступил. А Мари приняла гостя с особым радушием. Закрыв дверь, взяла у зеркала букет цветов, которые не успела поставить в воду, и отправилась на поиски подходящей вазы. Мари жила в маленькой квартирке на Клара-стрит, в которой пахло вербой и свежим хлебом. Квартира не отличалась просторностью, величием квадратных метров, но девушку всё устраивало. — В тесноте, да не в обиде, ведь так? Чайник протяжно засвистел, после пары минут кипячения воды и сидящие за столом выпрямили спины. Мари взяла две расписные кружки, которые достала заранее. Хотя «достала» — не самое подходящее слово. Конечно, Мари захотелось покрасивше, но до самой верхней полки руки не дотягивались, потому она поставила стул, чтобы уж наверняка. Тогда Баки вернул самостоятельную девушку на пол и достал необходимое сам. — Спасибо, — Барнс вновь припал губами к согревающей руки посуде, когда убедился, что Мари увидела его улыбку. Девушка отпила немного и незаметно отряхнула платье от крошек, отложив на стол хрупкое печенье. Течение времени было почти ощутимо. А за упоительными разговорами Мари так и вообще терялась в цифрах. Баки рассказывал про однообразные дни в армии так, будто они давно прошли. Мари подперла свою щеку его кулаком, не прекращая наблюдать синее пламя в его глазах. А от поцелуя, ради которого Баки пришлось преодолеть стол, приятно поежилась, как от мурашек. Часы на стене выдали на два часа больше, чем в миг, когда Мари пригласила Баки на чай. Она дала ему в путь складной зонт, и сержант пообещал, что вернет. Мари взыграла духом. Щеки её были красны ни то от горячего чая, ни то от смущающего взгляда напротив. А в сердце притаилась надежда — пусть хотя бы возвращение одолженной вещи станет причиной их новой встречи. Зонт и правда оградил Баки от пыла небес.

* * *

Сколько случилось встреч юного солдата и не менее юной пианистки? Баки уж сбился со счету — забывался каждый раз, когда её лик появлялся пред глазами, так нагло разрушая всю его выдержку. Мари не уступала ему ни в чем.

Мы безрассудны, Мы дико молоды.

Но в тот вечер Барнс всё-таки превзошел её: в сварливости и излишнем волнении. — Ты весь на иголках сегодня, — Мари попыталась подхватить того под локоть, но парень увернулся, по-прежнему держа руки в карманах брюк. Баки провожал Мари привычным маршрутом — длинным путем через освещенные улицы. Вечер кончился рано и, как оба поняли, смеркаться начнет только когда они разойдутся по домам. Хотя, казалось, ещё вчера в это же время Мари с Баки встречали закат вместе. — Джеймс Бьюкенен Барнс, что случилось? Её губы, накрашенные бледноватой помадой, надулись, когда Мари дала волю собственным чувствам и раздраженности. — Ну ты еще громче крикни, — проворчал Баки, оглянувшись по сторонам. — А то не все люди в курсе. На душе от чего-то было мрачно. И лица немногочисленных прохожих, которые в тусклом свете казались неясными тенями, были какими-то неулыбчивыми. Грусть давила на плечи сырым и прохладным воздухом. — Людям плевать, — отчеканила Мари и уперла руки в бока, оттопырив острые локти. Они уже окончательно остановились, когда пианистка решила разъяснить ситуацию. Подул промозглый ветер, принеся с собой несколько капель дождя. И Мари поежилась, поправляя шаль на оголенных плечах. — Я люблю тебя, — Баки не глядел на неё и не хотел знать, каким был её взгляд. Лишь его сильные руки обхватили Мари, которая и не думала сопротивляться, увлекая в цепкие и судорожные — со стороны девушки — объятия. Мари смешливо хмыкнула и уткнулась лицом в форму солдата, вдыхая запах его одеколона. — И завтра я отбываю в Англию.

Мои глаза стали мокрыми от твоих слов, оставшихся Звенеть в ушах, когда ты обнажил моё сердце.

Мари поджала губы и улыбнулась, вымученно, сверкая влюбленными глазами. Их счастье уже потрескалось — точно талый ледок под ногами, который обязательно окунет обоих в непроглядную зиму.