Back to Neverland

      Сказать, что Чуя был зол, значит ничего не сказать.       По небу над Неверлендом плывут белые облака. Солнце светит ярко, заставляя пирата щуриться, но не обжигает, а лишь приятно греет. Он сидит на маленьком пляже, полностью скрытом от чужих глаз, а особенно — от людей на находящемся в непосредственной близости мысе. Звуки с лагеря врага сюда почти не долетают. Под ногами — нагретый солнцем песок золотисто-белого цвета, в лицо дует лёгкий свежий ветерок, а прямо впереди раскинулось столь любимое Чуей море.       Тишь да гладь. И с чего бы ему злиться?       Сбоку от Чуи шуршит песок и слышится негромкий кашель.       Ах, ну да, точно.       Пират повернул голову. Рядом с ним на песке развалился Дазай. Выглядел он совершенно безмятежно: вытянул ноги, положил руки за голову и теперь лежит как ни в чём не бывало, задумчиво глядя в небо. Его, похоже, совершенно не волнует, что его одежда промокла насквозь и вся в песке. Впрочем, мужчину выдаёт прерывистое дыхание и лёгкий кашель — плавание в море не прошло для него бесследно.       Придурку невероятно повезло. Чуя, недовольный тем, что приходится отсиживаться в стороне, решил на всякий случай проследить за лазутчиками. И, конечно же, стал свидетелем чужой поимки и шествия на казнь. И Дазаю опять же повезло, что пират достаточно знал берег, чтобы незаметно нырнуть за ним.       А потому сейчас Чуя очень и очень злился. Наорать на Дазая ему мешало только одно — усталость. Пират просто чудовищно устал, не столько физически, сколько морально, и всё, на что он в данный момент был способен, это буравить Дазая тяжёлым взглядом.       А этому хоть бы что. Лежит и отдыхает, будто так и надо.       — Не желаешь ничего сказать? — не выдерживает Чуя.       Дазай поворачивает в его сторону лицо. Хлопает ресницами — сама, чёрт побери, невинность.       — Что ты хочешь услышать?       Чуя снова отворачивается в сторону моря — ему неприятно видеть чужие мёртвые глаза.       — Я хочу услышать причину, — голос пирата звенит от сдерживаемого гнева, — хоть одну, разрази меня гром, причину, по которой твой гениальный план по спасению твоих мелких подопечных и моего корабля обернулся тем, что тебя, тупая ты тухлая скумбрия, пустили, чёрт побери, по доске!       — А кто сказал, что это был план по спасению?       -…Что?       — Ах, Чу-у-уя, ты такой глу-у-упый, — противно тянет Дазай и удручённо вздыхает, невыносимо раздражая собеседника, — неужели ты думаешь, что план, который я разработал за пару минут, а потом отправился осуществлять в-одиночку, был планом по разгрому вражеского лагеря? Я просто хотел разведать обстановку.       Несколько секунд пират хлопает глазами, после чего раздаётся возмущённый вопль.       — Триста якорей тебе в глотку, Дазай, ты мог бы так и сказать!       — Я думал, это очевидно. Это вы с Элис почему-то решили, что я собираюсь устроить полномасштабную спасательную операцию.       Чуе нечего на это ответить.       — Ладно, пускай разведка, но это не объясняет, почему тебя схватили, — проворчал он.       — Как раз таки объясняет, — возразил Дазай, — много бы я узнал, просто прошвырнувшись туда-обратно? А так меня даже на экскурсию к начальству сводили.       — Бушприт твою в компас, скумбрия, тебя чуть не убили!       Пират снова оборачивается к нему и видит хитрую усмешку на чужих губах.       — И правда, — говорит Дазай, — как же мне повезло, что ты не пошёл с нами, а остался в кустах. И потом совершенно неожиданно решил проследить за мной. И хорошо, что меня пустили по доске, а не отправили на виселицу, а то ты бы не смог меня спасти. Как удачно получилось.       Чуя смотрит на него и чувствует, как в голове у него словно бы образуется вакуум.       — Ты…ты спланировал всё это?       Дазай молча улыбается. Другого ответа Чуе и не нужно. Этот прищелыга и правда спланировал это — если не всё, то большую часть.       Накахара ощутил какое-то странное облегчение. Неясная тревога сжимала его изнутри с того самого момента, как бледное подобие его старого врага столь неприветливо встретило их с Элис в своей квартире. Это беспокойство возросло, после того, как Чуя узнал, что Дазай Осаму разучился летать. Разучился. Забыл то, что считалось неотделимой его частью.       Однако теперь, глядя на столь знакомую улыбку, пусть и неуместную на этом взрослом лице с помертвевшими глазами, Чуя почувствовал, что тревога наконец-то отпускает его.       Пират некоторое время помолчал, прежде чем задать новый вопрос.       — А леди Динь? Как быть с ней? Или её поимку ты тоже предвидел?       — Нет, — покачал головой Дазай, — я не ожидал, что она так выскочит. Впрочем, эта её выходка позволила мне узнать много чего интересного.       — Тебя, я смотрю, не слишком волнует её положение, — заметил Чуя без грамма удивления.       — Волноваться тут не о чем, — пожал плечами бинтованный, — ей не причинят вреда. Если Достоевскому придётся договариваться с феями, Элис выступит идеальным заложником.       Пират задумчиво кивнул — не столько Дазаю, сколько самому себе.       — И каков твой дальнейший план?       Бинтованный некоторое время молча разглядывал облака в небе. Потом вдруг поднялся резким рывком и принялся отряхивать плащ от песка. Раздражённо цыкнул — неудивительно, песок теперь наверняка везде: и на одежде, и под одеждой, и в ботинках, и в волосах.       Пират внимательно смотрит, как Дазай поправляет ослабившиеся бинты на руках и шее. Эта новая деталь в облике старого знакомого настораживает его. Язык чешется спросить, но Чуя интуитивно понимает — не стоит.       Не хватало ещё, чтобы Дазай решил, будто пират о нём беспокоится.       — Нам нужно к Древу Фей.       Задумавшись, Чуя даже не сразу понимает, что бинтованный ответил на его собственный вопрос.       — Зачем? — хмурится рыжеволосый.       Феи недолюбливают пиратов, хотя большинство не так сильно, как Элис. Этот народец вообще предпочитает держаться подальше от людей, а особенно — взрослых. О местоположении Древа Фей во всём Неверленде знал лишь Дазай Осаму — желанный гость всегда и везде. А вот Чуе там вряд ли будут рады.       — Ты знаешь, кто такая Агата? — спрашивает Дазай.       — Нет. А…       — А о сокровище Неверленда?       — Нет. Но какое отношение…       — Вот и я не знаю, — вздыхает Дазай, — а надо бы. Так что мы идём к Древу.       И, не дожидаясь ответа, он развернулся и быстрым шагом направился прочь по пляжу.       — Эй, эй погоди, — зовёт Чуя, но его игнорируют, — подожди, эй! Чёрт!       Он ни черта не понимает, и это заставляет его чувствовать себя ужасно беспомощным. Рядом с Дазаем это чувство не ново, но это не делает его менее отвратительным.       Пират быстро отбежал назад — туда, где лежали оставленные рапира, сапоги и камзол с треуголкой. В спешке похватав свои вещи и натягивая их на ходу, он бросился догонять своего нынешнего вынужденного союзника.       — Эй, ты! Ход сбавь, кому говорю!       Скрытый пляж, на который пират вытащил Дазая, был отделён от остального острова высоким крутым склоном. Конечно, Чуя не упустил возможности напомнить, что это не стало бы проблемой, не потеряй темноволосый способности летать. Дазай в ответ засыпал его колкостями, пройдясь и по низкому росту пирата, и по его стилю в одежде, и по умственным способностям. Чуя в долгу не остался, вываливая на собеседника отборнейшие пиратские ругательства.       Впрочем, эта их грызня не имела особого смысла. Им всего-то нужно пройти вдоль берега, пока они не доберутся до Бухты русалок. А там уже войти в лес не составит труда. После этого, по словам Дазая, необходимо было добраться до лагеря пропащих детей, а там уже и до Древа Фей недалеко.       Пока они шли, Чуе всё же удалось вытянуть из Дазая подробности его встречи с Достоевским.       — Заветная книга, значит… — пират в задумчивости пнул ракушку, — сколько плаваю, ни о чём таком раньше не слышал. Вообще, если так подумать, Неверленд сильно обособлен от остального Верхнего мира — большинство даже не слышали об этом острове.       — Именно, — кивнул Дазай, — чем бы ни было это сокровище Неверленда, Достоевский узнал об этом от Агаты.       — А если учесть, что и на острове этой информацией владеет далеко не каждый, — продолжил Чуя, — то, думаю, в своё время эта Агата занимала не последнее место среди фей.       — Ух ты, Чуя, неужели ты научился думать? — паясничает темноволосый.       — Кошку тебе в пятки, заткнись, тупая скумбрия! — тут же огрызается пират, — Бесишь!       Дазай смеётся ему в ответ, и Накахара невольно морщится, слушая этот смех. Помнится, раньше он смеялся иначе. Более… искренне, что ли.       Дальше они идут в молчании.       Чуя снова чувствует усталость. Слишком многое произошло за последние несколько дней. Две вещи давят на него особенно сильно: потеря «Смутной печали» и возвращение Дазая.       Отсутствие любимого корабля заставляет Чую чувствовать почти что физический дискомфорт. За сотни лет плаваний пират почти что сросся со «Смутной печалью». Она была самой верной его подругой, его подарком и утешением. В жизни Чуи случалось много дерьма, он злился, ему было больно, он тосковал, он чувствовал усталость. Но стоило огладить нежно дерево мачты, крепко сжать пальцы единственной руки на штурвале, ощутить под ногами родную палубу — и ему становилось легче. Чуя любил свой корабль, и тот отвечал ему взаимностью. Да-да, «Смутная печаль» была живой. И, потеряв её, Чуя чувствовал, что потерял не просто судно, а лучшего друга.       Пират готов поклясться чем угодно, что вернёт его.       Что касается второй проблемы…       Чуя закусил губу. Этот повзрослевший Дазай рождает у пирата огромное количество вопросов. Целый рой мыслей жужжит в голове Чуи, и все, чёрт побери, крутятся вокруг Дазая. Грудь почти ощутимо сдавливает от тревоги и раздражения.       Когда пират, вняв настойчивым просьбам маленькой феи, отправился за Дазаем, он ожидал обнаружить молодого раздолбая и весельчака, того же ребёнка, просто сменившего детские игры на более взрослые развлечения. Сейчас Чуя понимает — это было глупо. Люди ведь растут не только физически, но и внутренне. Вот и Дазай вырос. Но всё же…       С возрастом приходит усталость, серьёзность, ответственность, это верно. Но откуда у Дазая этот мёртвый взгляд? Откуда бинты? Почему он больше не может летать? Отчего в его квартире так пусто и одиноко?       Тот мальчик…нет, уже мужчина… Одасаку, кажется? Разве он не должен был позаботиться о Дазае? Где он вообще?       Чуя раздражённо помотал головой.       Святые каракатицы, почему он вообще об этом думает?       Какое вообще имеет значение, что там случилось с идиотом Дазаем в процессе его взросления? Чую разве должно это волновать? Да плевал он с высокой мачты на то, что происходит в душе у этого придурка! Главное, что тот мозги не растерял. Главное, что помогает. Главное, чтобы вернул корабль. Что там дальше с Дазаем будет — это не его, Чуи, забота.       Пират прикрывает глаза, прислушиваясь к рокоту волн. Ничто, так не успокаивает его, как эти звуки. Море представлялось Чуе огромным могущественным существом, а шум волн — его сонным дыханием. Этот шум, равномерный и спокойный, с мягкой настойчивостью заглушал все тревоги пирата.       Солнце, бывшее в зените, стало медленно клониться к западу, когда к звукам волн прибавились звонкие девичьи голоса, возвещавшие о приближении к Бухте русалок.       Даже несмотря на то, что именно русалки совсем недавно помогли ему, Чуя не питал к этим существам особенно тёплых чувств. Конечно, с ними у пиратов не было такой неприязни, как с дикарями или феями, однако Накахара твёрдо знал — доверять и расслабляться в присутствии русалок не стоит.       Русалки были…как Дазай. Ну, то есть, как дети. Весёлые и беспечные, но при этом очень эгоистичные и даже бессердечные. Ещё они были чересчур болтливы и безумно любили украшения.       Впрочем, причина недоверия была даже не в этом. Просто русалки, не имеющие ни единого сородича мужского пола, проявляли весьма однозначный интерес ко всем мужчинам, так или иначе забредающим к ним в бухту. Интерес этот выражался по-разному: от простого кокетства, до совершенно нездоровой похотливости. В своё время Чуя потерял почти десяток матросов в Бухте русалок. Они соблазнились девичьими прелестями, и русалки с удовольствием затянули их в вихрь страсти и наслаждения, не позволив пиратам прерваться и на секунду даже тогда, когда вода поглотила мужчин с головой. Так, в пылу безумной оргии, все и утонули. После этого случая капитан строго настрого запретил своей команде бывать в бухте.       Сам Чуя не особо боялся русалок - в отсутствии своего интереса к ним он был более чем уверен. Не то что бы пират не любил секс, у него даже были все основания полагать, что он в этом деле чертовски хорош (пара веков практики — это вам не хухры-мухры). Но чем-то необходимым для жизни Чуя это не считал, а потому потеря самоконтроля из-за одного лишь вида женской груди была ему совершенно не понятна. Тем более, если знаешь, чем это может кончиться. Русалки, конечно, пытались его соблазнить, но быстро поняли — бесполезно. К тому же определённое опасение у морских дев вызывал крюк капитана — вещь не только не безопасная в постели, но и порождающая инстинктивную тревогу у их рыбьей половины сознания.       Вскарабкавшись на крупные камни, ряд которых преградил им дорогу, мужчины наконец увидели Бухту русалок.       Вода в бухте казалась немного светлее, чем в море. Дно здесь было достаточно неглубоким (метров пять, не больше), а вода почти кристально прозрачной. Сквозь неё были прекрасно видны подводные камни, кораллы и морская живность, в том числе — резвящиеся русалки.       Особенно активными морские девы становились ночью — пели, танцевали в воде, расчёсывали волосы и играли в разные игры. Сейчас же у них было время «завтрака». Кто-то из русалок ещё спал, кто-то собирал моллюсков и ловил рыбу, а кто-то уже вовсю наслаждался едой, сидя на камнях и болтая с подружками.       Как раз такая компания и заметила их первой, когда Чуя и Дазай стали осторожно спускаться к воде.       — Смотрите, кто к нам идёт! — воскликнула одна из русалок, — Это же Капитан Крюк!       Она весело помахала ему рукой. Чуя на приветствие не ответил, хмурясь на ненавистное прозвище.       Морские девы, заметив гостей, побросали все дела и устремились к берегу. В воде тут же образовалась небольшая толпа. Пират недовольно цыкнул, глядя на них, — он предпочёл бы пройти незамеченным.       Все русалки были практически на одно лицо. Чуя думает, что это тонкий расчёт матушки-природы — будь у попадающих сюда мужчин хотя бы малая свобода выбора, то русалки бы просто передрались между собой. А так… У всех одинаково милые и нежные девичьи лица с россыпью бледно-голубых веснушек, большие светлые глаза и слегка заострённые уши. Роскошные белые волосы, отливающие зеленью, струились по обманчиво хрупким плечам, прикрывали аккуратную женскую грудь и спускались до самого пояса. Кожа, блестящая от невысыхающей морской воды, в низу живота сменялась серебристой рыбьей чешуёй, покрывающей длинный хвост с пышными плавниками. С особым вниманием Чуя всегда следил за руками русалок — длинные, с небольшими перепонками между пальцев и острыми ноготками, эти руки казались тонкими и хрупкими, но на деле были очень сильными и цепкими.       Стоит мужчинам подойти, как морские девы тут же начали щебетать.       — Ох, капитан!       — Капитан Крюк!       — Как мы рады вас видеть!       — Нам очень понравилась та вещица, что вы нам подарили!       — Как мило, что вы решили заглянуть!       Тут кто-то из них обратил внимание на Дазая.       — А кто это с вами? Какой красавчик!       Дазай сделал шаг вперёд.       — Привет! Давно не виделись! — он помахал русалкам, ослепительно улыбаясь.       Те дружно захлопали ресницами — Чуе даже померещился лёгкий ветерок.       — Дазай?       — Дазай?       — Это ты?       — Не может быть!       — Подумать только!       — Это же Дазай! Дазай Осаму!       — Как ты вырос!       — Такой высокий!       — Красавчик!       — Милашка!       Забыв о Чуе, русалки обрушили всё своё внимание на Дазая. Тот каким-то магическим образом успевал отвечать на все вопросы, дружелюбно улыбался и безошибочно звал всех по именам. Чуя никогда не задумывался о том, что у русалок есть имена, а в то, что их можно различить, он вообще не верил.       От непрерывного девичьего щебета у пирата заболела голова. Невыносимо раздражал Дазай — его дружелюбие и веселье с русалками ярко контрастировали с неприветливостью и холодностью, которыми он встретил Чую и Элис. Не то что бы пирата задела такая несправедливость, глупости, ему вообще нет дела до того, как и к кому Дазай относится. Но всё же…       Чуя тряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли, и решительно подошёл к Дазаю.       — Прошу прощения, что прерываю столь милую беседу, — каким-то чудом вклинился он в поток чужой речи, — но у нас с Дазаем есть дела, и мы…       — Что?       — Уже уходите?       — Как же так!       — Нечестно!       — Вы же только пришли!       — Неужели вы не хотите поесть с нами?       Словно бы назло Чуе, живот Дазая тут же разразился голодным урчанием.       — Что? — пожал бинтованный плечами в ответ на тяжёлый взгляд, — Я со вчерашнего дня ничего не ел. Уверен, что и ты тоже.       Дазай прав, у пирата уже два дня и маковой росинки во рту не было. Он не придал этому значения — в своих плаваниях ему не раз приходилось сталкиваться с голодом. Но ведь Дазай, в отличие от Чуи, к таким вещам не привык. Да и не помешало бы им обоим набраться сил.       — Ладно, — вздохнул Накахара обречённо, — думаю, перекусить можно.       В общих чертах, совместный ужин гостей и завтрак русалок шёл не так уж и плохо. Поначалу.       Морские девы постарались на славу — притащили всё самое лучшее из того, что можно было съесть сырым. Мужчины уселись на камнях у воды и с аппетитом принялись за угощение. Чуя был вполне доволен — от еды ему даже немного полегчало. Однако… Конечно же, всегда было какое-то «но».       Русалки липли к Дазаю. Поначалу в этом не было ничего удивительного — Чуя думал, они всегда так себя вели, когда Дазай был ещё мальчиком. Но в том то и дело, что был. Сейчас Дазай был молодым и, следует признать, очень симпатичным мужчиной. И русалки липли к нему с совершенно иными намерениями. Две оказались особенно наглыми — уселись по бокам, почти вплотную прижимаясь к мужчине своей голой грудью, пробегали пальцами по чужим плечам, как бы невзначай, и периодически шептали что-то в непозволительно близости от чужого лица и ушей.       И самое страшное, что Дазай, привыкший к русалкам (и к их голым телам в том числе) с детства, похоже, не заметил разницы в их поведении. А даже если и заметил — вряд ли посчитал это опасней лёгкого флирта. Не похоже, чтобы ему была известна тёмная сторона его давних знакомых.       Чуя смотрел на это откровенное бесстыдство, и чувствовал, как в груди у него разливается что-то горячее, почти жгучее. Пират не совсем понимал, что это за чувство, но ему это, чёрт побери, не нравилось. Похотливых рыбоногих хотелось придушить. Тупого Дазая с его очаровательной улыбкой, которой он одаривал русалок, — тоже.       Пират отвёл глаза, хмурясь. Моллюск, удивительно жирный и нисколько не пресный, внезапно показался ему совершенно безвкусным.       Вряд ли ситуация станет особенно опасной. Дазай достаточно умён, и Чуя уверен, что тому не снесёт крышу. Да и сам Накахара успеет их остановить, если всё зайдёт слишком далеко. Но его это почему-то не успокаивает.       — Дазай! — третья русалка стремительно подплывает к мужчине, — Гляди! Я нашла твоих любимых крабов!       — О, — улыбается Дазай, — здорово! Спасибо тебе!       Русалка совершенно непринуждённо вклинилась между длинных согнутых ног сидящего и, закусив губу в показательном усердии, принялась ловко разделывать и чистить добычу. Чуя скрипнул зубами, подавляя в себе желание открутить глупой рыбине голову.       — Ну-ка, — русалка отделяет ноготками особенно сочный кусок крабового мяса, — скажи «А-а-а».       Да они издеваются.       Дазай послушно открыл рот, не замечая, как морская дева высунулась из воды, оказываясь вровень с его лицом. А пока тот с восторженным мычанием жевал предложенное угощение, наклонилась непозволительно близко.       — Спасибо, — поблагодарил мужчина, — как давно я не ел кра… — тут он наконец заметил чужое лицо в непосредственной близости от своего, -…бов.       Улыбка сползла с его лица, он замолк и захлопал глазами.       Русалка тем временем придвинулась ещё ближе, прижимаясь обнажённой грудью к груди Дазая, и с неумолимой уверенностью приближалась к его лицу. Две другие девы, сидящие по бокам, нежно обвившись вокруг чужих рук, осторожно потянули мужчину в воду.       Чуя рванулся с места, словно цепной пёс, уворачиваясь от других русалок, тянущих к нему свои длинные руки, и подскочил к Дазаю. Вцепившись в чужой воротник, он с силой рванул мужчину на себя. Тот даже захрипел от неожиданности, но пирата сейчас меньше всего волновал чужой комфорт. Удушение даже помогло — инстинктивно стремясь уйти от неприятных ощущений, Дазай сам подался назад, вырываясь из цепких лап русалок и поднимаясь на ноги. Чуя выпустил воротник и, ухватив бинтованного уже за руку, быстро отошёл с ним на безопасное расстояние от берега.       — Прошу прощения, — процедил пират, даже не пытаясь придать лицу дружелюбное выражение, — но теперь нам действительно пора.       И, не слушая недовольных возгласов, он быстро потащил Дазая прочь.       Уже поднимаясь по камням с другого края бухты, пират отстранённо подумал о том, что, возможно, только что испортил отношения с ещё одним народом. По крайней мере, взгляды, которыми провожали их русалки, были не самыми добрыми.       Они остановились только тогда, когда Бухта русалок скрылась из виду, а мужчины оказались на пологом склоне, поросшем высокой травой. Впереди величественно возвышается лес.       Чуя остановился, переводя сбившееся дыхание, — всё это время он почти бежал — и наконец выпустил чужую руку.       — И что это было? — первым нарушил тишину Дазай.       Пират выпрямился, поправляя сбившуюся треуголку.       — Я только что спас тебя. Снова.       — Спас? — бинтованный вскинул бровь, — От чего это?       — От этих похотливых рыбин, конечно.       — Кхм, — прокашлялся Дазай, — Чуя, ты… Я думал ты уже достаточно большой мальчик, чтобы не воспринимать близость с женщиной, как что-то ужасное. Или же, — его губы снова сложились в противную усмешку, — ты ревнуешь?       Хоть Чуя и понимал, что мужчина просто пошутил, но щёки всё равно обожгло злым румянцем.       — Дурак! Скумбрия безмозглая! Ничерта ты не понимаешь, зелень подкильная!       Рыча от гнева, пират всё же объяснил Дазаю, какая опасность ему угрожала.       — О, — тот выглядел действительно удивлённым, — надо же. Я не знал об этом.       — И это всё, мать твою за борт, что ты можешь сказать?       — А я что, должен что-то добавить? — Дазай по-птичьи склонил голову набок. Чуя закусил губу — слишком уж знакомым был этот жест.       — Мог бы и поблагодарить меня!       — За что?       Накахара просто задохнулся от возмущения.       — Я спас тебя!       — Тебя никто об этом не просил.       Пират замер, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба.       -…Чего? — наконец выдавил он из себя одно единственное слово.       — Умереть во время секса с русалкой, да? — Дазай улыбается почти что мечтательно, — Как по мне, так это один из самых необычных и прекрасных способов самоубийства, о которых я слышал.       — Что за чертовщину ты несёшь? — голос Чуи предательски дрогнул, — Какое, мать твою скумбрию, самоубийство?       — Самое обыкновенное. Ах, да, мы же так давно не виделись — ты, наверное, не в курсе, — вздыхает бинтованный, — Это моё новое увлечение. Желательно, конечно, двойное самоубийство с красивой девушкой, но смерть в объятиях прекрасной морской девы — это почти то же самое.       Чуя прикрыл глаза. В голове на мгновение возник образ — нежное мальчишечье лицо, любопытство, блестящее в карих глазах, и беспечные слова: «Смерть — это ведь тоже большое интересное приключение». Но… Нет, понимает Чуя, это другое. То было раньше. То был мальчишка, глупый мальчишка, не ведающий ценности жизни. Сейчас перед Чуей стоял взрослый мужчина с мёртвыми глазами. Мужчина, который знал, о чём говорит. И этот мужчина всерьёз мечтал о смерти.       — Это не смешно, Дазай.       — А я и не шучу.       Чуе показалось, словно внутри у него что-то треснуло. От этих слов, от голоса, которым это было сказано, от взгляда мёртвых глаз, направленного прямо на него.       Дазай и правда не шутил.       Бинтованный улыбнулся ему, как ни в чём не бывало, развернулся, взметнув полы светлого плаща, и направился к лесу.       Чуя глядел ему в спину, стоя в высокой траве, и заново учился дышать.