Больше, чем...

      Ася красила ресницы в ванной, как всегда, запрокинув немного голову. Почему говорят, что женщины иногда приоткрывают рот, когда делают макияж? Она-то так никогда не делала. И мама. И тетя. И Дашка. Вроде бы.       Девушка заглянула на кухню. На плите стояла нетронутая кастрюля с рассольником, на столе — салат с помидорами, который Ася немного поклевала в обед. Но чертов рассольник как-то не лез. Значит, придется сказать маме, что не успела, а пообедала в школе, между консультациями, в столовой.       А собираться нужно было еще долго: выгладить футболку, придумать, надеть новые джинсы или юбку, которая нравилась, хотя ей было уже сто лет в обед, нацепить красивые сережки, подкрасить губы, может быть, слегка завить волосы, но это если успеет — щипцы были старые и нагревались долго, моргая ярко-оранжевым огоньком.       Ася боялась опоздать: не хотелось заставлять ждать Дашку, нечего подруге мокнуть под проливным дождем, который, как нарочно, к вечеру только расходился. Она предчувствовала, что стоит только закопаться, так пройдет еще полчаса. Тогда-то Ася точно никуда не успеет. И подругу подведет.       Хорошая она все-таки, Даша, незачем ее обижать.       В сумке телефон принимал входящий вызов. Виброзвонок заныл и зацарапал ткань изнутри. Ася немедленно сняла входящий от Дашки.       — Ася? Ты уже едешь?       — Да, — ответила она, поглядывая на часы на кухонной плите. Уже десять минут, как нужно было выходить из дома, а она еще не одета!       Даша как будто немного замялась:       — Слушай, Ась, тут дело такое… Как бы тебе сказать… Ты очень в кино хочешь?       Ася, почувствовав неладное, присела на кожаный пуфик у двери.       — Ну… А почему ты спрашиваешь?       — Просто тут Кир позвонил, пригласил в кино… На это же время. А у нас такие отношения непонятные, мне бы хотелось с ним побыть немного… Может у меня вообще последний шанс все наладить, понимаешь?       Ася понимала и сказать в ответ ей было нечего. Конечно, она знала все о Дашке, о том, что она целых две недели встречается с Киром Миклашковым, в которого была влюблена с начала восьмого класса, и что тот стал потихоньку забивать на возникшую между ними лав стори, то погружаясь в подготовку к ОГЭ по химии, то помогая бабушке, то гоняя мяч с пацанами из соседнего двора. И если Ася хладнокровно жала плечами в ответ на каждый Киров косяк, то подруга видела в этом несусветную трагедию, ставившую под угрозу счастье всей ее жизни.       — Угу, — отозвалась Ася, почувствовав, как небольшая обида царапает что-то внутри.       — Спасибо, Ась! Ты лучшая! Честно, мы с тобой сходим еще на выходных! Целую! — щебетала счастливая Даша.       Ася сбросила звонок и посмотрела на себя в зеркало.       Еще пять минут назад она казалась себе красивой, но как будто бы один звонок сразу же исказил ее лицо: из зеленых глаз исчез блеск, уголки тонких губ сами собой опустились вниз. Ожидание, немного томительное, отчасти по-детски наивное, точно скоро случится самое большое чудо, разбилось вдребезги.       Что ж, еще один одинокий вечер. К ним было уже давно не привыкать, пусть даже тебе и было только пятнадцать лет отроду.       Ася прошла на кухню и упала на стул. Часы показывали половину восьмого, а за окном становилось все темнее. Свет она так и не зажгла — толку-то, от включенной лампы. Суп в кастрюле по-прежнему стоял на плите. Были бы у него глаза, так бы и глядели на Асю: съешь меня, сейчас мама придет, будет ругаться. Но девушка мужественно проигнорировала воображаемый призыв и уткнулась в окно.       Над улицей сгущались тучи и бурые ночные облака. Ася смотрела вверх, туда, где небо рассекали черные линии проводов, расходящиеся от крыши к крыше. Как хотелось вырасти и жить своей, не зависимой ни от кого жизнью! Вставать во сколько хочешь, не делать домашку, хочешь — танцуй весь день под громкую музыку, хочешь — ходи по магазинам, хочешь — гуляй, ешь мороженое, читай книжки, смотри все, что есть на Ютубе. Грусти, смейся, бей посуду — и никто не скажет тебе ни слова. Да, пришлось бы ходить на работу. Но ведь найти можно интересную, творческую. Вон Дашина тетя певица в Московской Оперетте. Они даже два раза на нее ходили. Один спектакль показался Асе каким-то затянутым, а второй — рассчитанным на уж очень массового зрителя, с нелепыми каламбурами, простецкими песнями и незатейливым сюжетом. Пела Дашина тетя, правда, хорошо. По крайней мере, Асе казалось, что хорошо. Но то, что она была ужасно красива на сцене, было заметно невооруженным глазом. Вот и Ася могла бы быть такая же: стать артисткой и ни в чем не нуждаться. Или просто быть красивой — разве ж этого мало для девичьего счастья?       Не успела девочка продолжить мысль, как в дверь настойчиво позвонили.       — Сумку возьми и проходи, я не могу на пороге стоять, — сказала мама прежде чем вошла и, выдохнув, принялась снимать пальто, — Суп не ела? Сейчас тогда, — она зажгла плиту, а затем круто развернулась к дочери, — Неси дневник.       — Мам, — начала было Ася, но тут же получила словесную оплеуху:       — Дневник неси. Посмотрим, чем ты там занимаешься.       Ася почувствовала, как кровь приливает чуть ли не к ушам. Тоже мне, девятый класс, а мама до сих пор требует принести ей дневник. Кому расскажешь, засмеют. Еще ведь, как назло, электронный журнал у Верки как-то не прижился, там можно было бы неправильные данные родителей оставить и все, ищи-свищи Аськины оценки, ушли они на чужой номер телефона. Какой-нибудь дядя Вася на Камчатке тонул бы в эсэмэсках о четверках по алгебре. Хоть бы так забавлялся мужик. А тут Верка со своими дневниками. Как только голубиной почтой не догадалась оценки отправлять, честное слово.       Девушка выудила дневник из сумки и положила на стол. Мама одним движением руки схватила его и тут же стала листать, торопливо приговаривая:       — Это понятно, это я видела… А это у нас откуда?       Мама дошла до сегодняшней четверки по алгебре, к бабке не ходи, — подумала Ася.       — Что это?       — Самостоятельная.       — То есть, такую фигню, и на четыре? Сядешь переписывать.       — Четверку нельзя. Двойки переписывают.       — Ну, только двоек нам не хватало! — прошипела мама и шлепнула дневник прямо на стол,       — Мы с отцом тебя совершенно распустили.       Женщина резко развернулась и нажала на кнопку электрического чайника. Тот встрепенулся и, подсвечивая голубоватым светом донце, заревел, забурлил крутым кипятком.       — Ты вообще неизвестно о чем стала думать в последнее время.       — Ты мне не доверяешь, — сказала Ася, немного осмелев, но мама немедленно перебила ее:       — Не доверяю? Я не доверяю?! О каком доверии ты говоришь, Ася?! Я только день не смогла проверить твою успеваемость, а тут такое! Нате пожалуйста, мамочка любимая, вот так я стараюсь, значит!       Ася смотрела вниз, куда-то под стол, рассматривая стык между кафельными плитами, который сейчас, с этого ракурса, казался совершенно кривым и сделанным наотмашь, неаккуратно. Дашка-то сейчас, наверное, выходила из кино. И не одна, а под ручку с Киром, который, наверняка, держит алый Дашкин зонт.       А что было у нее, у Аськи? Уроки и дом. Дом и школа. Школа и уроки. Изредка — друзья и походы в гости. Семейные праздники, не отличавшиеся своей частотой, поскольку и родни было немного, от силы человек двенадцать. Так и жизнь успела наскучить уже в десятом классе. Хотелось другого. Может быть, и хотелось свиданий. Хотелось теплого взгляда и нежного признания в чувствах, как в кино. Хотелось, хотелось, хотелось…       — Ася, ты слышишь меня? — строго спросила мама.       Девушка помотала головой в знак согласия. Говорить было тяжело от кома обиды, вставшего где-то поперек горла. Казалось, что скажи хоть слово — и слезы польются градом. А такого унижения нельзя было допустить.       — Ну зареви еще, — язвительно произнесла мама. Видимо, успела разглядеть, что у дочери вспыхнули щеки и глаза заблестели от влаги.       Ася тихо встала из-за стола и направилась в свою комнату. Мама не стала ее задерживать и ничего не сказала ей. Только отвернулась и стала двигать ящики, больше от нервов, а не от острой надобности. В тишине квартиры это звучало еще более устрашающе.       Она плюхнулась на махровое покрывало и достала телефон из кармана. В чате класса «Вконтакте» кто-то спрашивал домашку по геометрии. Больше ни одного нужного и важного уведомления. От Дашки точно можно было ничего не ждать до завтра.       Дашке вообще в каком-то плане везло: она была второй по старшинству из четверых детей и ее мама едва успевала смотреть за каждым, не упуская из внимания дом и работу. Отец у них тоже имелся, но обычно он исполнял роль водителя и грузчика, иногда выносил мусор и подолгу тусовался с сигаретой-другой у помойки, попадая в поле зрения Аси и ее мамы. Дашины оценки вообще никого не волновали, как и Дашины планы на жизнь — и это, в общем-то, серьезно облегчало существование. Никто не лез с советами, как распорядиться своей будущностью, никто не сравнивал ее с одноклассниками, которые подавали большие надежды, и никто не попрекал ее плохой подготовкой к МГИМО. Дашка вообще, казалось, не задумывалась о поступлении и сдаче экзаменов. Все, что ее волновало в последние дни — это Кир и выбор толстовки: черная или красная?       Ася подруге не завидовала. Конечно, той жилось морально спокойнее, но, с другой стороны, быть в окружении поросли из братьев и сестер казалось тяжелой ношей. Старшая Дашкина сестра, Маринка, заканчивала педагогический колледж: успехами в учебе она не блистала сколько Ася помнила ее в стенах школы. Зато отличалась пошло-короткими юбками, вульгарно розовым цветом в одежде, аксессуарах и макияже — отчего-то даже казалось, что любой оттенок мгновенно становился неприличным, окажись он на Маринке. Она была симпатичной и стройной девушкой, но неумение обратиться с собственной красотой оборачивало события против нее. И Дашкина сестра одна за другой переживала неудачи в личной жизни после второго или третьего свидания.       Еще у подруги было два младших брата. Пятиклассник Ванька был известен своими проделками в школе и окрестностях, что добавляло бедной матери семейства еще больше потрясений и хлопот. Совсем маленький Андрюша только на днях отметил трехлетие и уже вовсю показывал характер, находясь в кризисе своего уважаемого возраста. Из всех детей он как будто бы считался самым талантливым. Иначе трудно было объяснить огромное количество секций и кружков, которое посещал Андрюша, не умея толком связно говорить.       — Ася! — гаркнул из-за двери отец, — Ты что, уши не моешь? Второй час зовем.       Девушка нехотя встала из-за стола и, не слишком стараясь не шаркать тапками, вошла в кухню.       Лампа горела неярко и немного зловеще. Мама сидела за столом и потирала руками виски. Папа молча смотрел на Асю не отрывая вопросительно-сурового взгляда. Все это напоминало страшную немую сцену из спектакля, которая, может быть, и не закончилась бы убийством, но точно поставила бы на чьей-то судьбе неминуемый крест.       — Мы тебе запрещаем гулять с друзьями на рабочей неделе, поняла? — спокойно произнес отец, — Ты посмотри, до чего ты докатилась! У тебя же одни четверки по всем предметам!       Ася хотела было возмутиться, но мама уже трясла перед ее носом измученным за вечер дневником:       — По праву, по экономике, по географии — ты как это прикажешь понимать? — сердилась мама, но уже не кричала, что уже было большим прорывом.       — У меня всего по одной… — возразила девушка, но маму было уже не остановить:       — По одной! В начале года, Ася! И уже по одной четверке по стольким предметам! Ты что, совсем ничего не понимаешь?       Ася чувствовала, что сейчас расплачется от несправедливости. Как-то не пристало, чтобы в пятнадцать лет тебя отчитывали, как девочку. Раз уж на то пошло, то четверку по географии она получила в составе оценки «5/4», а что это вообще в цивилизованном мире значит? Совсем ничего. По экономике и так все было ясно, это все потому, что Людмила ее недолюбливала, к бабке не ходи, все время придиралась к мелочам: то формулировку Ася воспроизводит «не как в учебнике», то, с интонацией дона Корлеоне, высказывала ей, что определение произносится с недостаточным пониманием в глазах, а четверка за ответ ставится только по безграничной милости педагога. Предвзятое отношение Людмилы к Асе замечал весь класс, но упорно не хотели принимать родители — и девушке ничего не оставалось, кроме как смиренно переносить все свалившиеся обвинения что с одной, что с другой стороны. А вот четверка по праву вышла вполне заслуженно по Асиной же собственной вине: перепутала два подзаконных акта и неточно воспроизвела очередное определение из учебника. Конечно, одна четверка еще ничего не решала, и при должной подготовке ее легко можно было исправить в начале-то четверти. Но как это было донести до родителей?       — Ведешь себя как ребенок! — восклицала мама, туда-сюда ходя по кухне, — Так нельзя относиться к учебе в десятом классе! Играйся дальше! А вместо тебя в МГИМО поступит Полина Стрельцова! И золотую медаль она же получит, а не ты!       Полина Стрельцова была дочерью давней маминой подруги. Училась она в параллельном классе и, несмотря на то, что особенной жаждой знаний и прилежанием Полина не отличалась, ей с легкостью давалось практически все: и победы в олимпиадах, и диплом музыкальной школы с отличием, и место ведущей на всех школьных концертах. Да и парень у нее был из числа самых красивых в школе — Гоша Аникеев из одиннадцатого класса, высокий, прекрасно сложенный блондин, грезивший поступлением в театральный институт. То ли Полина была очень талантливая, то ли очень везучая, но в том, что она действительно может легко поступить даже в МГИМО, сомнений не было. В то время как Асе ради одной лишь призрачной возможности занять последнее место во второй волне пришлось бы пахать как раб на галерах.       — Ты что-то хочешь сказать в свое оправдание? — строго спросил Асю папа.Та покачала головой.       — Ты поняла, что ты срочно должна взяться за ум? — добавила мама.       Ася кивнула.       — Искренне надеемся, что этот разговор больше не повторится.       Девушка снова кивнула. Спорить уже давно не осталось сил, да и не было смысла выступать против того, что давно укоренилось в родительском сознании. Молча она вышла из кухни и закрыла за собой дверь в свою комнату.       Ася упала на кровать и свернулась калачиком, уткнувшись носом в холодное одеяло. Хотелось одного: чтобы все это, наконец, поскорее закончилось. Чтобы настала новая, счастливая жизнь, где все живут в свое удовольствие, без контроля и понуканий, где есть хоть какая-то надежда на стабильное светлое будущее и… Тот Самый, конечно. Хорошо учиться Ася хотела. И в МГИМО поступить хотела. Наверное. Если бы только можно было разобраться в том, что было ее желанием, а что — родительским, если бы только время бежало чуть быстрее, так чтобы Ася уже была взрослой и независимой, если бы только у нее появился какой-нибудь Кир, который бы сделал ее жизнь нормальной жизнью девятиклассницы, вот тогда бы… Тогда бы…       — Ася! Ужинать и в ванную! — крикнула из кухни мама.       Девушка, горько вздохнув, встала с постели.