Больше, чем...

      Марианна ходила туда-сюда, иногда кругами, иногда присаживалась — а потом вставала снова. На месте в последний съемочный день оставаться было невозможно.       Оставшиеся сцены снимали на улице. Начало декабря выдалось сырым, серым и мерзким, отчего ни у кого не наблюдалось рабочего настроения. Но все терпели, пряча носы и щеки от колючего северного ветра. Леха тоже очень суетился, срывался на оператора, чертыхался, изредка, чуть не плача, причитал:       — Нет, мы это не снимем. Это позор. Это не фильм, это порнография. Будь проклят тот день, когда я все это затеял. Если на монтаже не свершится чудо, это отправится в мусорную корзину.       Марианна подсознательно понимала, что Леха своим дебютом пытался переплюнуть Быкова или Балабанова и был на грани депрессии от явного несходства произведений, своего и известных режиссеров. Но держался.       Снова в работе?       Мессенджер оживился. Марианна уже знала наизусть и эту интонацию, и эту манеру. Подумать только, а ведь раньше Влад совсем не был таким. Он был готов принять ее со всеми чудачествами и творческими планами, а теперь? При этом Марианна вдруг почувствовала, что не чувствует ни раздражения, ни усталости, точно вместе с этим сообщением пришло и принятие.       Да. Напишу, как освобожусь.       Она подняла глаза и встретилась взглядом с Костей, который смотрел на нее с некоторым ласковым снисхождением, как обычно.       — Милому пишешь?       — Пишу.       — Ну-ну.       Костя, казалось, вообще не признавал Марианниного права на личную жизнь и ее отношения для него ничего не значили. А теперь сама Марианна была спокойна, потому что все мысли занимали только ее новое состояние. И она не сразу, но различила его название.       Это было удовлетворение.       Теперь Марианна была и пристроена, и имела счастливую историю любви. Да, пожалуй, ее можно было называть счастливой — Влад любил ее, как умел, она любила его в ответ. Да, все-таки, любила, в этом не возникало никаких сомнений. Временами она злилась, бесилась, ненавидела его, считала тупым и приземленным, однако сейчас она уже не измеряла любовь дипломами и общей эрудицией.       Марианна огляделась. Впервые за долгое время ей показалось, будто все в жизни встало на свои места. Все стало таким налаженным, таким прекрасным, а она сама испытала такое невероятное счастье от этой гармонии, что захотелось скакать на месте и хлопать в ладоши. Но заметив, что Костя снова не сводит с нее глаз, мгновенно одернула себя и отвернулась.       В ту же минуту она заметила, как Леха вскочил с табуретки и закрыл руками лицо.       — Все, — громко сказал тот на выдохе, — Снято, товарищи!       Среди присутствовавших никакой реакции сначала не последовало — видимо, все решили, что он просто сошел с ума на нервной почве. Затем, кто-то из наиболее проницательных, рассмеялся в голос и зааплодировал.       — Рано радуетесь, мы еще озвучку не делали и за монтаж не садились, — ворчал Леха, крутя ремешок от часов на широком запястье, — Чувствую, что это на сегодня все. Надеюсь, будет, из чего выбирать, — продолжал он, ни на кого не глядя, — Еще снег этот…       Снега Марианна, как ни странно, не заметила, а только теперь стала убирать волосы под шерстяной платок. Она взглянула на экран телефона. Сообщение Владу было отправлено и прочитано полчаса назад, однако никакого ответа до сих пор не приходило. От этого Марианне сразу стало немного не по себе. С другой стороны, сейчас было не до переписок. С шумными вздохами и громкими переговорами все складывали весь съемочный скарб по сумкам и вызывали такси, курили, подсвечивали лица дисплеями мобильных. Этих разрозненных людей объединяло одно — интерес к делу, за которое они не получили ни копейки денег. И Марианна в очередной раз вернулась к своей радости от этой общности.       — Ни туда и ни сюда, это типа соу-соу, — продекламировал Костя, повернувшись в сторону девушки, — Пойдем в бар?       — Я не планировала, поздно уже.       — Мне тоже неохота там долго торчать. Но все равно пойдем. Чаю выпьем, коль такое дело, вместе со всеми.       Марианна, которая и впрямь не испытывала никакого желания тащиться в сомнительные заведения после десяти вечера, немного поколебавшись, кивнула. Завершение большого дела отметить было бы очень кстати. Она думала о Владе и думала, что это он точно должен понять. По крайней мере, потому, что он когда-то именно так и говорил.       Всей компанией они шли по заснеженной и пустой улице, пока не добрались до какой-то кофейни, которая отчего-то оказалась единственным приличным заведением в спальном районе, но Марианна не помнила ни дорогу, ни что было внутри, ни как Костя пытался подать ей руку, когда они все вместе спускались в зал на цокольном этаже, — конечно же, чтобы только ее подразнить, а не из желания быть галантным. Зато запечатлелся общий желтоватый свет, пьяный мужской хор, напористо выводивший «Они думали мы упадем, океанами стали мы мне это нравится-нравится» и стол, поставленный буквой Г. За ним из всех знакомых был только Костя и тот сидел на углу, слегка наискосок от Марианны, однако это никак не мешало ему вести странную несвязную беседу.       — Я еще идей для фильмов накидал, — сказал он, открывая «Заметки» на своем телефоне, — Зачитать?       Марианна про себя возмолилась, чтобы Костя этого не делал — после всего прошедшего дня у нее страшно гудела голова и чувствовалась неприятная ломота в ногах, но тот уже оглашал все по списку.       — Короче, кассир из «Пятерочки», мигрант из Средней Азии, замечает, что его готовятся заменить аппаратом для самообслуживания и готовится возглавить восстание против машин…       — Еще, — без воодушевления ответила Марианна, делая глоток глинтвейна.       — Ок. Фейс идет баллотироваться на выборы в знак протеста…       — По актуалу пошел? — хмыкнула девущка.       — Кинематограф должен быть связан с действительностью.       — Поздно уже. Я домой.       Они спустились в метро вдвоем, Костя снова плелся где-то сзади, хотя и старался не отставать. Марианна слышала его дыхание где-то над ухом, и не обращала внимание — было не до него. В то же время прощались с легкостью и радостью, а кроме того, Марианна успела пообещать ему поработать в праздники.       — Что, значит, до скорого?       — Значит, до скорого.       Поезд до Медведково с ревом подъезжал к платформе. Девушка, одарив спутника последним взглядом, вскочила в вагон. Состав шумно хлопнул дверьми. Костя стоял в зале среди колонн и продолжал смотреть ей вслед. Она помахала ему рукой. Тот кивнул и исчез в неизвестно откуда взявшейся толпе народа.       Марианна снова вытащила телефон из кармашка сумки. Влад прочитал последнее сообщение, однако еще ничего не ответил. А может быть, он и не собирался ничего писать и уже спит. Да, согласилась она сама с собой, уже очень поздно. На часах значилось без десяти полночь.       Выходя из метро, Марианна ускоряла летящий шаг. Она мерзла, когда ехала на последнюю съемку, но сейчас декабрьский ночной морозец почти не ощущался. Она бежала по улице, чувствуя необыкновенную радость от того, что все, наконец-то, вышло так, как и должно: по плану, по всеобщему согласию, по тому сценарию, который каждый день создавался в ее голове. Марианна, пожалуй, никогда не испытывала такого счастья от того, что она делает, от того, что видит результаты своих трудов, что в ней нуждались, и она сама расцветала на глазах.       Поднявшись на свой родной этаж, она подошла к двери и осторожно нажала на кнопку звонка. Было интересно, ждал ее Влад или нет. На лестничной клетке стояла непривычная тишина, которой Марианна еще не слышала — тишину ночи в старом многоквартирном доме. К двери подошли не сразу. Замок лениво щелкнул и та отворилась точно сама по себе.       Девушка вошла в квартиру. Свет не горел ни в кухне, ни в прихожей. Она подумала, что Влад снова заснул, как в ту же секунду услышала шарканье       тапками по ламинату.       Влад вышел из спальни и бросил на Марианну уставший взгляд. Было видно — он не ложился.       — Милый, а ты чего не спишь?       Он молчал и словно старался не смотреть на нее. Марианна не видела выражения его лица, не могла взглянуть ему в глаза, но сердце екнуло, предчувствуя неладное. Она не сводила с него глаз, пытаясь понять, что происходит.       — Да так, милая. — произнес Влад, слегка будто бы растягивая слова и паузы между ними, — Я думал. Думал о нас с тобой.       Внутри у Марианны все сжалось в колючий нервный ком. Только сейчас она была невообразимо счастлива — и на этом счастье вдруг появилась едва заметная, но длинная трещина.       — И… Что же ты… Думал?       Марианна впервые в жизни с трудом находила нужные слова и вообще едва ли могла вообще произнести хоть что-нибудь. Влад, который, казалось, совсем не рефлексировал на тему их отношений, уверенно брал над ней верх.       — Марианна, ты чудесная девушка. Молодая, чудесная девушка, за которой пацаны бегают толпами. А я… Я просто старый хрен. Только и всего. И сам прекрасно вижу, что тебя это тяготит. И оттого мне еще тяжелее, понимаешь? Какая ты будешь красотка через десять лет. И кем буду я?       — Как кем? Ты же собирался искать работу, пойти учиться, да мало ли…       — Это ты юная, очаровательная, у тебя впереди блестящая карьера. А мне уже год-два — и дети нужны. У нас не может быть будущего. Не знаю, как я сам этого не понимал.       Марианна похолодела от ужаса. Что угодно, пообещать что угодно, только чтобы он не уходил и не оставлял ее.       — Влад, это же поправимо… Да хочешь, я рожу тебе этого ребенка?! Я готова, мне уже…       — Не говори глупости. Мы все понимаем, что это все: семья, быт, все это скромное существование — не для тебя.       Она поняла, что все это время она смотрела на него и даже не моргала, не отводила взгляда, казалось, и вовсе забыла, как дышать. Марианна стояла совершенно оцепенев. В голове не оказалось ни единой рациональной мысли. На ум не приходило ничего, кроме импульсивных решений — только чтобы все сохранить и оставить, как есть.       Влад выдерживал паузы и создавалось впечатление, что каждая фраза, каждый ответ давались ему непросто.       — Тебе нужно совсем другое, а я не обращал на это внимание. Ты создана для другого человека, который растворится в тебе, закроет глаза на все твои творческие порывы. А я хочу семью. Нормальную. Как у всех.       Марианна молчала. Она ощутила, что у нее неприятно болит голова, как бывает от сильного нервного напряжения — стучит и слегка кружится, будто перед обмороком. Однако она держалась и даже не присела на табуретку у комода в прихожей.       — И… Что я должна сказать?       Влад пожал плечами.       — Ничего. Или мы сейчас расстаемся или…       — Что или? — строго прервала его Марианна.       — Или… Или я не знаю.       Теперь к озадаченности и горечи прибавилась злость и едва ли не захлестнула все чувства, осевшие на душе ядовитой пылью. Не знаю?! Как еще можно не знать что-то про себя и любимую девушку, с которой он, ни много ни мало, а больше полугода живет вместе?! Как он посмел не знать?! Как он может вообще ставить перед ней вопрос, начинающийся с «Или мы расстаемся»?!       Марианна качала головой. Все это было похоже на бред тяжелобольного человека. Она прошла в комнату и присела на диван. Нужно было собраться. Нельзя было дать себя раздавить и выглядеть ничтожеством.       — Послушай, Влад, — заговорила девушка, пытаясь унять дрожь в голосе, — Да, я не подарю тебе наследников в ближайшие один или два года. Я нисколько не держу тебя да и не имею на это никакого права. Если тебе нужно выполнить к тридцати годам свой жизненный план — то вперед и с песней, но без меня. А если тебе нужна я… То придется искать компромиссы.       Влад смотрел на нее так, как будто до этого он еще не был уверен в своем решении, а теперь вердикт был вынесен самой Марианной.       — Согласен. Посмотрим, — ответил Влад. Она ему не верила. Смотреть было уже нечего.       Марианна была и расстроена, и рассержена. Она могла бы заплакать, и все же этого не делала. Весь этот сюр оскорбил ее настолько, что Марианна едва сдерживала крик и резкие движения. Казалось, такого никогда не могло было случиться — как вдруг она осталась одна посреди их квартиры, их комнаты, где они вместе завтракали, ужинали, пили чай, работали — и это вдруг разбилось, раскололось на мелкие и угловатые кусочки.       — У тебя все нормально?       Марианна, искренне желавшая огрызнуться, просто ответила:       — Да.       Она понимала, что этот человек был совсем не ее мужчиной, а теперь окончательно в этом убедилась. Марианну задевали его слова, его манера, его интонации, она чувствовала себя совсем не достойной такого обращения с собой. Он, такой простой, малообразованный, местами грубый — и вот так просто дает ей отмашку? Уходи — и все? Такого отношения к себе Марианна потерпеть никак не могла. Это он говорил ей, девушке, которая, скорее, привыкла отказывать сама и оставлять последнее слово только за собой. Раньше Марианна только и делала, что помыкала своими поклонниками, как могла, исчезала, отказывалась от встреч, не принимала подарков от кого ни попадя — а эти «кто ни попадя» были наследниками советской интеллигенции, перспективными программистами, иностранными студентами и специалистами. И вдруг какой-то мужлан разрывает с ней все отношения?! Выкидывает на помойку все, что между ними было?!       Марианна осознавала: он не достоин ее переживаний, она не покажет ему своего дурного самочувствия, ему не обязательно знать, что она переживает в эту минуту. Он не стоит ни одной ее слезинки!       После этого она прорыдала всю ночь.       Сначала Марианна подумала, что хочет принять ванну и очистить разум от всей этой фантасмагории доводов и остывших или не остывших чувств. Она сидела в горячей воде, глядя на свои угловатые, выступающие над гладью колени, и пыталась взять себя в руки.       С крана падали маленькие, тяжелые и круглые капли. Было тихо, подозрительно тихо для слышимости в хрущевке. Девушка проверила рукой по воде — и шум нарастающих маленьких и слабых волн показался оглушающе громким, точно это были волнения на Тихом Океане. Она водила пальцами и как будто отгоняла от себя все мысли в надежде отвлечься. Вспоминала старые детские анекдоты, видео, которые мимоходом посмотрела за кофе в обеденный перерыв, глупые ситуации из жизни, как когда-то еще на первом курсе они вместе с соседкой по парте обсуждали преподавательницу по культуре речи в женском туалете и не учли, что она закрылась в одной из кабинок. Марианна по кускам собирала свою прежнюю независимую жизнь, как вдруг ее осенило.       Она же сама хотела, чтобы Влад ушел!       Это признание возникло случайно. Цепь тонюсеньких и легких, как нити паутины, появлялись, исчезали и цеплялись одна за одной. Марианна и думать забыла о том, что она чувствовала каждый раз, когда разговоры заходили о будущем. Забыла, какой невротический холодок бежал по спине, когда он снова подводил какой-нибудь милый пустяковый диалог к своей любимой теме:       — Займусь я воспитанием твоего братца. Он у меня без оглядки срать не сходит. Как только мы породнимся, так уж и…       Она непроизвольно поджала губы. Ответить было нечего, Марианна еще сомневалась и в нем, и в их будущем, и в своих чувствах, при том, что с Владом она была вполне счастлива, принимала его ухаживания и поцелуи, несмотря на то что они случились так скоро после первой встречи. Она наконец-то стала любимой женщиной рядом с надежным и взрослым мужчиной. И все же это был тот мужчина, который не читал книг, верил федеральным телеканалам, носил спортивные штаны и имел вместо диплома какую-то филькину грамоту заочного отделения. Снобизм, доставшийся в наследство от матушки, заставлял тихонько хмыкать и приподнимать бровь в минуты несовпадения вкусов.       Тогда Марианна молчала. Ей впервые показалось, что Влад слишком торопит события, однако сразу разносить его фантазии в щепку представлялось отсутствием такта с ее стороны.       Марианна испытывала к нему нежность и симпатию, однако множество «но» кряду мешали однозначному согласию. Все это: и липовое образование, и область интересов, ограниченная домом и работой, пиво с рыбой по вечерам, нарды по выходным она не принимала и испытывала к такому досугу нечто вроде брезгливости. В ее семье ни отец, ни брат, ни дядя, ни дедушка не делали ничего подобного. Больше того, они не готовили, оставляя грязных следов на кухне, не разбрасывали ношеное белье по квартире, не откладывали в сторону счета за свет и воду, отговариваясь:       — Милая, просто посчитай, сколько там требуется. Я гуманитарий.       И Марианна, которая сама имела склонность к филологии и лингвистике, бралась за цифры — простые операции из области точных наук были ей вполне по силам. В то время как «гуманитарий» Влад продолжал писать «ниаднозначно» и «не чего». У нее не укладывалось в голове, как это возможно — учитель, который почти ничего не знает! О шедеврах архитектуры, о современной литературе, о классике мирового и советского кино он узнавал от Марианны. С ее подачи они посмотрели «Зеркало» и «Неоконченную пьесу для механического пианино». Тогда Влад, думая о чем-то своем, так и сказал:       — Ну… сильно.       Советовать книги девушка не решилась.       С другой стороны, Марианна была готова простить любимому ширину его кругозора, сально подшучивая наедине с собой, что размер не имеет значения. Влад всегда оказывался рядом, когда это было необходимо. Он брал на себя ее проблемы, не бросал в трудные времена, на его груди она могла грустить и к нему она шла, зная, что на него можно положиться. Влад не отступал от Марианны, несмотря даже на нападки ее матери, когда та в истериках требовала оставить ее дочь в покое, смешивая вопли гнева с клятвенными обещаниями, что на девушку стоит очередь из наследных принцев. Марианна думала, что сгорит со стыда или провалится сквозь землю в ту же секунду, как произошел этот разговор. Однако Влад сделал вид, что ничего особенного не произошло. Только после, месяца через два после этого случая, когда у дедушки Марианны посреди дороги сел автомобильный аккумулятор, он тут же выехал навстречу и привез свой. Тогда девушка была горда им как никогда прежде. Даже почти что теща, казалось, была поражена, хотя по-прежнему не подавала виду. И это сочетание, причудливое, но не взаимоисключающее, Марианна успела принять, прочувствовать и оценить. Она поняла, что все его заскоки, унизительные по меркам ее привычного окружения, это все так, чепуха, которая ничего не значила перед многими достоинствами ее возлюбленного. Как вдруг теперь, когда ее жизнь повернулась в нужное русло, когда подъемы по утрам стали происходить с еще большим воодушевлением, когда ночью она ложилась в кровать с радостным предвкушением большого чуда, одна часть жизни рухнула, как несущая стена здания и потащила за собой остальные, стирая камни в мелкую крошку.       И Марианна разрыдалась.       Она открыла кран, чтобы шум воды заглушил ее плач, переходящий в истерику. Сначала Марианна глотала воздух ртом, пытаясь изгнать этот мерзкий щипающий комок, остановившийся в горле. Дышать становилось трудно и больно, пока, наконец, крупные соленые слезы градом покатились по щекам, так что девушка целиком перестала видеть хоть что-нибудь. Она размазывала влажные следы по лицу, пыталась дышать ровнее, успокоиться во что бы то ни стало, но затем окончательно разревелась как маленькая, в голос. Слезы стекали по подбородку, по шее; Марианне казалось, что совсем немного, и она утонет в море собственного плача и горячей воды, но ей было все равно. Ей ничего не было нужно. Она не помнила, что сделала потом, когда выбралась из ванной — разве что закуталась в тонкий колючий плед и заснула на кушетке на кухне у окна. Марианна еще долго ворочалась, дергалась, под утро начала просыпаться, смотрела вперед себя, на часы, на дисплей мобильного. По привычке она искала там только одно адресанта среди всех, от кого приходили уведомления — но его имени не было в этом недолгом списке. И снова падала в сон, как ни в чем не бывало.       Подъем случился раньше, к тому же и без будильника, который обычно заводился на семь. Марианна едва открыла тяжелые от ночных слез глаза и, лежа, прислушалась. Было тихо. Во всей этой суете она забыла о Владе и даже не вспомнила, ночевал ли он дома.       «Уехал», — поняла Марианна, — «Еще вчера уехал».       Встала с постели она далеко не сразу. Лежала, прислушивалась, еще пыталась различить следы его присутствия, но вокруг стояла тишина — только ветер гудел и присвистывал где-то у подоконника, над батареей.       Только теперь Марианна вкусила всю гамму переживания себя брошенной и ненужной. Влад ушел, милостиво дав ей собрать вещи и выместись восвояси. Благородный и уничижающий жест одновременно.       Марианна встала с дивана. Молча, стараясь не ловить своего отражения ни в одной отражающей поверхности: ни на столе, ни в серванте, она вышла в коридор, снова прошла в ванную, где уже один на один она встретилась с собой в зеркале над умывальником. Не вглядываясь в свой бледный лик, явившийся напротив, она протерла лицо холодной водой и снова невольно стала прислушиваться. На сей раз привычную уже тишину нарушал звонкий детский голос. Плакал соседский малыш.       «Вот так и мы могли бы завести какого-нибудь ребенка» — с едва уловимой скорбью пронеслось в голове у Марианны — очевидно, этого уже никогда бы не произошло.       Она побрела на кухню. Готовить завтрак не хотелось: не было ни сил, ни аппетита. Марианна подумала, не выпить ли чаю, может быть, даже лучше заварить каких-нибудь трав, которые, по чьему-то авторитетному мнению, успокаивают и благотворно влияют на самочувствие. Девушка ссыпала остатки ромашки и чабрец, смешала, залила кипятком. Было горячо, горько и совсем не вкусно.       — Наверное, полезно, — сказала Марианна про себя, — Наверное, когда-то от этого будет толк.       Она огляделась. На закуску не хватало чего-нибудь сладкого, даже от сахара, который та обычно не клала ни в чай, ни в кофе, сегодня бы точно не отказалась. Сладкое вырабатывает гормон радости. Или не сладкое? Или не все сладкое, а только шоколад?       Взгляд остановился на шкафах над кухонной столешницей. Мутные зеркала в дверцах мешали обзору, но все-таки удавалось разглядеть и приторно-яркую, как нарисованное солнце, коробку с содой, какие-то ящички под приправы и прочую мелочь, выглядывавшую из-за круп. На средней полке стояла бутылка коньяка, подаренная кем-то из учеников. Впрочем, Марианна помнила, кем именно. Шаховым. Этот малец из Владова шестого класса умудрялся приносить в школу элитный алкоголь и вручать его на все существующие праздники.       — Все в порядке, — улыбались родители Шахова, когда учитель сообщал им, какой подарок преподнес ему их сын, — Это, считайте, от нас.       До конька, очевидно, у Влада так и не дошли руки, и Марианна решила, что плеснуть пару капель в чай, для лучшего эффекта, ей точно никак не навредит. Толка от ромашки вышло немного.       Вкус стал еще более отвратительным, однако все это перестало казаться важным. Из памяти, как камни из-под морского отлива, снова возникли воспоминания: Влад, молчание, сухой и строгий разговор. Марианна точно прочувствовала вчерашний вечер еще раз — и от злости схватила первую же попавшуюся кружку и, хорошенько размахнувшись с силой швырнула ее в сторону прихожей. Та долетела аж до входной двери и с грохотом, больше похожим на взрыв, разбилась на мельчайшие осколки.       Марианна сперва вздрогнула, потому что никак не ожидала от себя такого, но теперь, увидев, что от чашки Влада осталась только едва уцелевшая керамическая ручка, разозлилась снова и решила: так ему и надо. И, кроме того, отхлебнула еще немного коньяка прямо из бутылки.