Мой

- Что бы ты сделал со мной, Себ?.. Что бы я сделал? Хм. У меня есть отличная мысль на этот счёт, Джо. Но тебе она не понравится.

***

У нас уговор. Вне стен моего дома, его квартиры, или старых отелей на окраинах, мы – просто друзья. Напарники. Но не любовники. Никто не должен узнать о нашей связи. Я, как и он, собираюсь унести эту тайну с собой в могилу, иначе однажды эта тайна уложит в могилу меня самого. Вернее, нас обоих. На службе мы оба ведем себя максимально отстраненно. При других говорим коротко и только по делу. Стараемся даже не задерживать взгляда друг на друге. Потому что никогда не знаешь, не следит ли за тобой любопытный коллега, готовый продать душу за сенсационную сплетню и хоть частичку того внимания, которое она ему принесет. Нужно признать, что мы хорошо справляемся со своими ролями. Порой мне на полном серьёзе начинает казаться, будто он действительно ничего не чувствует ко мне, и все наши совместные ночи – не более чем удовлетворение его фетишистских фантазий. Эти мысли угнетают меня. От них образуется тяжелый ком в горле, ладони вспотевают, и затылок начинает ныть, будто по нему крепко приложили битой. Когда, порою, это напряжение нарастает до абсурдного предела (такого, что я, сидя в своем кабинете, уже не понимаю, что мне в трубку говорит звонящее начальство), я начинаю кашлять. Сильно и подолгу. Это чертовски неприятно – ощущение, будто сейчас блеванешь. И в один из таких моментов, стоя у доски с ориентировками, он повернулся ко мне, и совершенно равнодушным голосом посоветовал бросать курить. - Пошел ты, Джо… - продолжая кашлять, ответил я и положил трубку. Мои глаза слезились, и я вытер их закатанным рукавом свежей рубашки. Он молчал, всем свои видом демонстрируя отсутствие интереса к сложившейся ситуации. В бледно-желтых лучах полуденного солнца, проникающих сквозь приоткрытые жалюзи, медленно витала горячая пыль. Сегодня жарко. Духота кабинета делала напряженное молчание между нами буквально осязаемым. Понятия не имею, так ли он хорошо входит в роль человека, с которым меня никогда ничего такого не связывало, или мои опасения насчёт его холодности действительно не напрасны. Мне казалось, с недавнего времени я отлично его узнал, но на деле все выходит иначе. Это осознание вызывает во мне противоречивые чувства: я напуган и заинтригован. «С ним никогда не будет скучно», - подумалось мне. «Разве что ровно до тех пор, пока всё это не наскучит ему самому», - подсказало сознание. Я моментально скис, и это наверняка отразилось на моем лице. Джозеф посмотрел вопросительно. Его взгляд был похож на взгляд учителя, обращённый к ученику, который никак не усвоит простейший материал. Чертов сукин сын. С того момента, как напряженная служба в полиции изменила меня (не в лучшую сторону, надо признать), я ненавижу подобные взгляды. Моментально становлюсь раздражительным. И поэтому сейчас чувствовал острую потребность взять себя в руки и показать ему кто тут главный. Восстановить своё душевное равновесие и ослабить болезненно натянутые нервы. У меня даже появилась безумная мысль, как это сделать. И эта мысль приятно щекотала мне яйца.

***

Когда время пробило час дня, я, потный и измученный волокитой так, будто это уже конец смены, послал его… …в архив. Он как всегда начал возмущаться, в сотый раз повторяя, что у него есть дела поважнее, что у него аллергия на пыль, и что в эту в полутемную клоаку следует посылать Кидман, ведь она младший детектив и прежде всего должна научиться грязной работе, и бла-бла-бла… Да-да, Джо, я все это уже выучил наизусть. - Это приказ, офицер Ода, - сказал я спокойно, - а приказы, мать их, не обсуждаются, насколько тебе известно. Гневно сверкая стеклами очков, он развернулся и таки-ушел. Несмотря на неприкрытое недовольство и небольшую сутулость – чрезвычайно гордо. Обожаю.

***

Сидя в своем кожаном кресле, я представлял, как в тёмном пыльном помещении он чихнул гребаную сотню раз, наверняка проклиная меня и мои заскоки, прежде чем нашёл нужную полку. Рылся там, и ничего не обнаружил. Подставил стул, чтобы залезть на самый верх и посмотреть в самых дряхлых коробах, на которых логотип ДПКС уже едва-различим. Но и там не оказалось нужного ему документа. Через три этажа, разделяющих нас, я буквально слышал, как он тихо и яростно матерится в сердцах, стараясь не привлекать внимания Карги. Карга, старая как сам Департамент, сморщенная как мопс, и злая как колдунья из детских сказок, после выхода на заслуженную пенсию стала королевой этих забытых лабиринтов. Иногда она неспешным шагом, старательно держа осанку при помощи дряхлых мышц, прогуливается вдоль полок, которые в три раза превышают ее рост, с одной лишь ей известной целью. Но чаще всего она просто сидит за своим огромным столом, ближе к выходу, и всё подслеповато тычется длинным носом в старые записи, что-то выискивая. Эти записи лежат здесь, никому не нужные, вот уже больше тридцати лет, со времен расцвета её карьеры детектива. Говорят, Карга плохо спит. Она может заявиться в Департамент посреди ночи, каждый раз до полусмерти пугая молодых офицеров на дежурстве своей высохшей, ломаной фигурой. Минуя удивленно-раздраженных служащих полиции Кримсон, она уходит в свой архив, и дальше продолжает перебирать затхлые бумаги при желтом свете настольной лампы. Когда я думаю об этом, то ловлю себя на мысли, что меня чертовски пугает, что там, в далеком прошлом, среди уголовных дел осталось что-то такое, что не дает сто лет как бывшему детективу обрести заслуженный покой.

***

- Какого хрена дело ублюдка все ещё не на моем столе? Таков был мой вопрос, прозвучавший неожиданно громко над самым ухом напарника. Джозеф непроизвольно вздрогнул, едва не выронив из рук кипу старых газет, исчерканных красным маркером. В последний момент перехватив их, он обернулся. На секунду он показался мне даже милым, в своей нелепой позе напоминающий скромную всезнайку из какого-нибудь старого аниме. Но наваждение быстро спало, сменившись на его недовольный взгляд и раздраженный голос: - Я ещё не нашёл его. Нарочито раздосадовано, я в грубой форме поведал ему, какой он непрофессионал. Ведь что может быть проще чем найти нужную папку в архиве? А он сегодня, очевидно, настолько не в форме, что даже с этим не может справиться. Конечно, это здорово задело его. Я почти воочию увидел, как он разозлился, как вспыхнул изнутри как спичка, обмакнутая в керосин, но виду не подал. Он привык держать в тайне свои настоящие эмоции. Но сегодня я собрался раскупорить их. Вскрыть и вывернуть наружу, подарив глоток воздуха настоящему Джозефу. И не где-нибудь, а прямо здесь. Я медленно приблизился к нему, так, что он неосознанно отступил и вжался лопатками в полку позади себя. Кипа бумаг таки-вывалилась из его рук и мягко расстелилась по полу бледно-желтым ковром. - Знаешь, Джо, - сказал я, - сейчас ты не выглядишь глупым. Но если снять с тебя очки, можно легко представить, будто ты такой же как и все, или и того хуже. Что ничем не отличаешься от остальных в их скучности и обычности. И единственное, что существенно отличает тебя от них – это твои желания. Дерзкие, развратные, порою извращенные, как и сам их хозяин. В моменты их власти ты совсем перестаёшь соображать. И должен признаться, что я тащусь от мысли о том, что твоя "светлая" (на самом деле самая тёмная из всех, что я знаю) голова годится только для того, чтобы сладко стонать, когда тебя трахают, облизывать мои ботинки и сосать мой хуй. Он, разумеется, опешил от такой дерзости, но снова изо всех сил попытался скрыть свою настоящую реакцию, но даже в полутьме я заметил, как невероятно славно раскраснелись его щеки. Обожаю подобные моменты. Он обожает их не меньше, я уверен. Однажды, сидя на моем хую, он прошептал мне об этом на ухо. Когда он почти нашёл в себе силы открыто возмутиться творящемуся безобразию, я приблизился, и парой точных, сильных движений отвернул его от себя, обескураженного, и ткнул грудью в железные полки. Старая, местами заржавевшая конструкция легко покачнулась, но не издала ни скрипа. Не выдала нас. Он открыл рот, чтобы вдохнуть выбитый из груди воздух, и очевидно сказать все, что обо мне думает, но закашлялся от пыли. Я упёрся носом в его шею (его кожа покрылась крупными мурашками): - Постарайся не шуметь, - мой голос прозвучал спокойно и уверенно, - если мы что-то уроним и это привлечёт внимание Карги, я свалю всё на тебя, и она от тебя не отъебётся до конца своих дней. А если нас засекут, я въебу тебе прямо промеж глаз. Пусть лучше думают, что мы тут выясняем отношения. Так что, тссс. Ты понял? Он быстро и едва заметно кивнул, но мне достаточно и этого. - Отлично. Теперь ты моя сука. После моих слов дыхание Джозефа сделалось глубоким и частым. Я понятия не имею, что именно это означает. Зная его – все что угодно. Держа одну его руку заломленной за спиной, я рывком расстегнул его жилетку, вытащил пропахшую сладкими духами рубашку из брюк, и без труда справлялся с пряжкой на ремне. Едва он почувствовал мою шершавую ладонь на коже своего живота, как тут же легонько дернулся, словно от тока, и издал звук вроде хриплого стона. Он сам ломает своё сопротивление, облегчая мне задачу. Он подчиняется. Моя рука нырнула в его брюки, и как только я нащупал его наполовину затвердевший хуй и перехватил поудобнее, и прижался сзади, не оставляя ему никаких путей к отступлению. То ли осознанно, то ли нет, но он ответно вжался своей на удивление мягкой задницей в мой пах. И черт возьми, у меня тут же встал.

***

В архиве темно и пыльно. Блеклый солнечный свет едва проникает сквозь многочисленные слои газет, коими обклеены окна, а между рядами полок и вовсе полумрак. В середине рабочего дня тут нет ни единой души, кроме сморщенной старухи у входа, и двоих детективов в глубине лабиринта. В удушливой духоте пахнет старьём и похотью. Моя грубая ладонь скользит по напрягшемуся хую детектива Оды. Он выделяет много смазки. «Рассчитываешь на что-то большее, вроде моей задницы? Три раза «ха», япошка, я тут главный.» Он стонет чуть громче, когда я заламываю его руку сильнее. Очевидно, он любит, когда больно. Как там говорят про таких как он? Что они чувствуют, когда испытывают лёгкую боль, которую им причиняет партнер? Удовольствие? Или наоборот, временное отрезвление? Приобретают ли они ясность ума в такие моменты? Боятся ли они утонуть в болоте собственного развратного сознания, наполненного вязкими, тягучими, извращёнными желаниями? Ощущают ли, что все вокруг реально и происходит по-настоящему, а не в их горячей голове? У некоторых есть интересная особенность: они настолько приземлены и привычны тонуть повседневности, медленно угасая, что как только в их жизни появляется что-то, что зажигает их снова, они склонны не верить происходящему. Им сложно принять неожиданный просвет как должное, потому что они, видимо, считают, что не заслужили этого. Им необходимо хорошенько ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон. По моим собственным наблюдениям, Джозеф относится именно к таким людям. Я сам становлюсь свидетелем его постепенного «отключения», расслабления и позволения себе получить удовольствие. Я вижу, как он меняется: когда я беру дело в свои руки, он начинает существовать вне своего социального образа, а сам по себе, в вакууме, и просто всецело отдается тому, чтобы испытывать ощущения. Не важно какие. Его здесь нет, есть только его тело, носитель его грязной душонки. Мне надоедает всё это довольно быстро. Я пиздец какой нетерпеливый, он это знает. Я отрываю его от полок и почти швыряю на пол. Он падает на удивление мягко, как кошка, и поднимает мутный взгляд из-под очков. Я гляжу на него – на это раскрасневшееся лицо и торчащий из расстегнутой ширинки хуй, тверже которого, наверное, только мой собственный, и понимаю, что могу сделать с этим мужчиной всё, что захочу. И ему, моей суке, это понравится. Когда я стаскиваю с него рабочие брюки, он приподнимает задницу, чтобы помочь мне. От него пахнет тяжелым, мускусным желанием. Этот запах щекочет мне ноздри. Этот запах дразнит меня. Он лежит на полу, на спине, запрокинув голову (на его шее вздулись вены) и не видит, как я плюю на ладонь, чтобы было легче войти. Я беру обе его стройные ноги (ей богу, просто бабские – ровные и почти безволосые) и запрокидываю их как можно выше. Он больше не сопротивляется. Он податливый и нетерпеливый. Взгляд его застлала мутная порочная пелена. Он почти перестал существовать как личность, которую он из себя выстроил. Подо мной расположилось какое-то животное, обжигающе горячее, немое и исходящее желанием, смутно напоминающее моего напарника. «Я собираюсь выебать тебя, Джо. Я просто не вижу других способов вернуть тебя в реальность. Боюсь, их просто нет.» Мой хуй он впускает в себя почти без сопротивления. Но сперва ему неприятно – я вижу, как в его глазах мелькает огонек разума, вызванный болью. Но потом он зажмуривается и отворачивается от меня. Ему неловко? Животным не знаком стыд. Значит это действительно он, мой друг, борется с собой, боясь упустить момент, заставляет себя расслабиться и получить то, что так жаждет. Ему необходимы эти чувства. Эти чувства делают его тем, кто он есть. Если он сейчас прервёт это, то снова провалится в пучину удушающей рутины, которая постепенно выест его изнутри. Он знает это, как и я, и поэтому разжимается. Спустя несколько неглубоких толчков, его лицо разглаживается, и он начинаешь тихонько постанывать. Пиздец какой он горячий. И узкий. У меня кружится голова. Мне кажется, что всё это нереально. Но схватив меня за рубашку, сжав её в кулаке и притянув меня за нее к себе, он возвращает меня к реальности. К пыльной, мрачной, тесной и жаркой реальности. Я бы женился на ней, чтобы никогда не потерять. В углу темного архива департамента полиции, мы, два копа, грубо толкаемся друг в друга, стараясь производить как можно меньше шума. Джозеф без очков – они бесследно пропали в ближайшей кипе старых газет, которую мы развалили своими неосторожными движениями. У него хищное лицо. Полумрак и странный свет из пыльных окон изменил его. Скулы заострились. Линия рта удлинилась. И без того раскосые глаза стали ещё раскосее. Он дышит глубоко и быстро. Двигается мне навстречу по мере своих возможностей, яростно, нетерпеливо. Крепко держит меня за рубашку. Берёт своё настойчиво и грубо, рывками. Он всё больше и больше похож на животное. Дикое, не ручное. Я с тихим рыком приподнимаюсь и наваливаюсь на него всем весом, запрокидывая его ноги ещё сильнее. Его колени вот-вот коснутся пола по обе стороны от головы. Он уперся в пол загривком и сдавленно хрипло стонет. Мне все равно, потому что в этот момент его высоко приподнятая задница становится ещё приятнее. Я долблю его максимально раскрывшуюся дырку как безумный. Я давлю на него, сильно. Он терпит. Мне кажется, я вот-вот сломаю его пополам. Но он крепкий, тугой и жесткий, как лук. Его невозможно сломать, если гнуть в ту сторону, в которую ему самому надо. До сих пор не могу понять по чьим правилам мы играем. Мне хорошо. У меня в голове осталась только одна мысль: я хочу зафиксировать его в как можно более неудобном и унизительном положении и слить все свое желание внутрь, наполнить его своей отработанной грязной похотью. Он тоже жаждет этого, я вижу. - Прошу… - стонет он еле-слышно, и это окончательно сносит мне башню. Ничего не понимая, пребывая в сладком и тягучем полусне-полуобмороке, я двигаюсь, как заведённый. Я понятия не имею, каково это, быть под кайфом от первой дозы эйч*, но думается мне, что это не идет ни в какое сравнение с тем, что я испытываю сейчас. Ничто вокруг не имеет значения, кроме горячей, влажной дырки, которая существует только для меня. Я собираюсь в нее кончить. Я знаю только то, что если буду двигаться достаточно интенсивно, вскоре приторно-сладкая волна окатит меня с головой, я наконец сольюсь с ней в блаженной неге. Я больше не контролирую себя. Едва могу устоять на ногах от приятного головокружения, и вдруг ощущаю сильный (чертовски, мать его, болезненный!) удар в лицо. Меня выбрасывает в реальность так быстро, что я, так и не дождавшийся заветного пика, едва успеваю вспомнить о её существовании. Прикасаясь к пульсирующему болью носу, сквозь пелену выступивших слёз я вижу, как Джозеф отползает назад и рывками натягивает на себя брюки. Под звук шаркающих шагов и приближающегося старушечьего кряхтения. В момент опомнившись, я начинаю делать то же самое – предательски звенящий пряжкой ремень с трудом поддается манипуляциям дрожащих рук. Потом резкими движениями заправляю помятую рубашку в штаны, а когда пытаюсь глянуть, как у меня получилось, боль пронзает всё лицо, и я хватаюсь за полку, чтобы не навернуться. - Сукин сын, - хриплю я, обращаясь к Джозефу. Он ничего не отвечает, старательно застёгивая пуговицы на рубашке. Едва он успевает запнуть свои трусы под ближайшую полку носком ботинка, как Карга появляется между рядов. Ее движения медленные и ломаные, а голову на сморщенной шее потряхивает. Она смотрит на нас, щуря маленькие глаза, очевидно, силясь разглядеть лица. Наконец, она разлепляет криво накрашенный рот и скрипит: - Кастелланос? Твой крысиный нос тут чего забыл?! - Дело потеряли. Практиканты унесли его в архив, видимо. Вот ищем. - Кто это там с тобой? – никак не отреагировав на мою речь, она вытягивает длинную шею в нашу сторону, отчего неумолимо становится похожа на брахиозавра. - Это я, - говорит Джозеф, и от звука его голоса морщины на лице Карги вдруг разглаживаются, а губы растягиваются в гнилозубой улыбке: - Джоооозеф! - пуще прежнего скрипит она, но уже с нотками неведомой каргинской нежности, - как хорошо, что ты здесь! Присмотри за этой псиной, а то он тут мне все, к чертям, перепутает, как всегда! Наверное, услышав это в другое время, я бы рыкнул на неё, но сейчас всё, что меня волновало – это дикий стояк под брюками и ноющий болью нос. - Конечно, миссис Олди, я позабочусь, чтобы всё оставалось на своих местах. Не переживайте. Негромкий, слегка юношеский голос Оды имеет удивительную способность успокаивать. Причём, диапазон его действия удивительно широк – на его негромкие нежные уговоры ведутся как рыдающие школьницы (которые, прочем, сразу же краснеют), так и разбушевавшиеся нарушители общественного порядка в обезьяннике. Старуха что-то поворчала, потом крякнула, и быстро зашаркала в сторону своего стола. Поразительный талант. Я думаю, он мог бы заклинать змей. Даже я, физически ощущая вибрацию его голоса, вдруг понял, что больше не злюсь на него. А, впрочем, какого чёрта я вообще должен злиться? Он сделал всё так, как и должен был. Боюсь, иначе ему бы не удалось остановить меня. В моменты приближения пика, я, должно быть, похож на локомотив паровоза: быстрый и яростный, стремглав несущийся к своей цели. И ни одно предупреждение о приближении станции не в силах меня остановить. Я поворачиваюсь к Джозефу, и ловлю на себе его взгляд. Его брови нахмурены, а взгляд недобр. Капризные губы изогнуты в лёгком презрении. Он чертовски сексуален. Я ощущаю приятное покалывание внизу живота, разбавляющее тяжесть от набухшего члена. Мне удаётся улыбнуться: - Только не говори, что не хочешь кончить, Джо. Он не отвечает, продолжая сверлить меня одним из своих самых укоризненных взглядов, но и я не лыком шит. Я приближаюсь к нему и хватаю его за напряженный пенис быстрее, чем он успевает что-то предпринять. Он ахает (этот его голос!), и я слегка сжимаю его плоть в ладони: - Вечером. В душевой. Понял? - Понял… - принимая своё поражение, шепчет он. Радужка его глаз темнеет прямо перед моим взглядом. Он полон желания, как и я. И больше не намерен скрывать этого от меня. Я отпускаю. Он выдыхает. Мы покидаем архив.