Мой

Конец рабочей смены ознаменовал сигнал – звонок, как в школе. После него в здании остаются только дежурные и те, кто решил задержаться подольше. Причин для сверхурочной работы может быть много – от собственного желания, до прямого указания начальства. Когда босс в погонах велит тебе остаться до ночи и разобрать завалы на его столе, особенно не поспоришь. Но у нас с Джозефом несколько иные планы на этот вечер. Едва я оказался в длинном коридоре, у дверей душевых, как он буквально налетел на меня, без предупреждения толкнув в стену и прижавшись спереди. Я обескуражен, но времени на выражение этого у меня нет – за полдня мой хуй так истосковался по его заднице, что весь мой пах превратился в один большой ком тупой боли. Мне не терпелось поскорее снять с себя чёртовы штаны и как следует выебать этого чертовски красивого полицейского. К тому же мне дико хотелось ссать, разбухший мочевой пузырь надавил на простату, отчего моё возбуждение только усиливалось. Он пинком распахнул двери (от возбуждения его глаза совсем чёрные) и мы оказались в просторном помещении, стены и пол которого выложены белой плиткой, а справа расположился ряд душей, отгороженных друг от друга перегородками. Двери мы заперли на замок (нам все ещё не нужны свидетели), и отвернули один из кранов, в качестве фонового шума. Помещение наполнилось мягким шуршанием воды, с высоты разбивающейся о кафель. Это поможет нам обоим как следует расслабиться.

***

Мы быстро раздеваемся. Здесь влажно и немного тянет плесенью. Яркий свет с потолка слепит и не даёт расслабиться, но Джозефу всё равно. Полностью обнажённый он прижимается ко мне своим горячим тугим телом. Обвивает меня за шею (ох блять, эти его руки без перчаток…) и касается влажными пухлыми губами моего уха: - Что бы ты сделал со мной, Себ?.. – хрипит он, постоянно двигаясь от невозможности успокоить своё изнывающее тело, - у тебя наверняка есть мысли на этот счет. Сейчас самое время что-то со мной сделать, потому что я больше всего на свете этого хочу… «Боюсь, что из адекватных желаний у меня ни осталось ни одного, что могло бы удовлетворить мою бешеную жажду в твоём подчинении, Джо.» Джозеф трется ляжкой о мой многострадальный хуй, который, кажется, стал намного больше обычного. Но моего напарника это не пугает. Он глядит на меня из-под очков, совершенно осознанно придавая взгляду наибольшую томность, на которую не способны ни одни глаза, кроме тех, что прикрыты эпикантусом. Затем он снимает очки, кладёт их на полку, поворачивается ко мне, и едва заметно кусает свою мягкую нижнюю губу. Всё. «Я больше не могу. Это край, сука.» - Вставай на колени, - прикрыв глаза и из последних сил стараясь совладать с собой, тихо велю я. Я чувствую, как он послушно повинуется, скользя мягкими ладонями по моим ногам вниз. Его колени глухо стукаются о сырой кафель на полу, и я открываю глаза. Его щёки раскраснелись, а безволосая выпуклая грудь высоко вздымается и опускается. Он замер там, у моих ног, как покорная женщина. Но он не женщина. Он, блять, лучше, чем любая женщина. Никогда бы не подумал, что скажу такое, но это блядская правда. Такая же блядская, как выражение его лица. - Ммм, - я поднимаю голову и хмурю брови, стараясь сосредоточиться. Это очень непросто – любой парень со стояком поймёт меня. Необходимо выбросить из головы все лишние мысли и сосредоточиться только на том, как сильно тебе хочется ссать. Больше мыслей не должно остаться. Я чертовски близок к этому. С трудом я расслабляю мышцы. Боль пронзает что-то внутри, и я чувствую, что у меня, наконец, получается. Небольшая струйка горячей мочи вырывается из моего возбужденного хуя и попадает аккурат между коленей Джозефа, забрызгивая его ляжки. Он делает резкий вдох от неожиданности, и я поднимаю свой хуй. Струя поднимается тоже и усиливается. Я обливаю его невообразимо напряженный, нацеленный в потолок член, затем живот и грудь. Он резко опускает голову, так что мне удается попасть ему в лицо. Но я прекрасно вижу, как горячая желтая жидкость медленно наполняет его волосы тяжестью, а потом мелкими ручейками срывается вниз по мокрым прядям цвета вороного крыла. А потом он поднимает голову. Струя прерывается, но спустя секунду (после очередного укола боли в паху) возвращается. Блять. Все: его брови, линию ресниц на закрытых веках, скулы, губы, – всё это заливает моя моча. Он сидит на коленях, по-восточному, положив ладони с длинными красивыми пальцами на бёдра, и не смеет шевельнутся. Кажется, он слегка подрагивает, но я уверен, что не от холода. Он открывает рот, чтобы вздохнуть, и желтые капли срываются с губ внутрь. Я думаю об этом, и мне кажется, будто вместе с мочой наружу вот-вот вырвется поток густого белого семени. Эта мысль напрягает что-то у меня внутри, и струя обрывается. Джозеф открывает глаза в обрамлении мокрых слипшихся ресниц, и от его взгляда меня бросает в дрожь. Неожиданным рывком он поднимается на коленях, приближается и хватает рукой мой хуй. Потом поднимает лицо, закрывает глаза и широко открывает рот. Его плоский язык касается моей головки, слизывая с неё нависшие капли. - Джо… - хриплю я, не зная, что именно хочу ему сказать. - Всё хорошо, - шепчет он на грани слышимости, с каждой буквой касаясь губами нежной кожи головки, - не бойся. Я чувствую слабые уколы тока от каждого его прикосновения. Я выдыхаю и расслабляюсь. Струя вырывается из уретры, и Джозеф сразу же жадно набрасывается на мой хуй, обхватывает головку губами, и принимается двигать головой вверх-вниз. - Ох! – не выдерживаю я, и зажмуриваюсь, - охуеть, охуеть, охуеть… Моча бьёт в его нёбо, наполняет его рот, и он изредка приоткрывает губы, чтобы она могла вырваться наружу. В такие моменты она очевидно потоком стекает по его губам, подбородку и челюсти, по шее и груди, и устремляется ниже. В его рту хлюпает, он старается, и даже несколько раз забирает довольно глубоко. В такие моменты я даже не понимаю, ссу я или нет. Не знаю точно, шумит это вода о кафель или кровь в моей голове. Мир начинает вращаться, и я изо всех сил стараюсь устоять на ногах. Я уже не контролирую ничего, поэтому грубо хватаю напарника за мокрые волосы и с силой насаживаю на себя его голову. Он упирается в мои бёдра и высовывает язык, принимая максимально много. Два раза он давится, и по его подбородку стекают ебучие полупереваренные суши в какой-то белесой жиже. Мне всё равно. Это и не то, что может остановить его, и он с настоящим рыком набрасывается на меня снова и снова, будто для него это игра. Соревнование со мной. Или с самим собой? Если честно, сейчас мне абсолютно всё равно на это, Джо, просто продолжай, умоляю. Вязкая блевотина вперемешку со слюной тянется от хуя к его губам. Он заглатывает максимально глубоко, и, сука, щекочет языком мои яйца. А когда отрывается, заливается смехом. Голый, он сидит на белом кафеле, в моче и блевотине, и смеется. Меня это быстро начинает раздражать, и я просто переворачиваю его на живот (он охает от соприкосновения горячей кожи и холодной плитки), после чего ставлю его раком и вхожу. Содержимое его рта сделало мой хуй скользким, поэтому преграды я почти не чувствую. Да и он максимально возбуждён и расслаблен. Я успеваю сделать всего пару движений. И кончаю почти сразу же. Должен признаться, такого облегчения я не испытывал никогда в жизни. Следом кончает Ода, сжимая мои пальцы вокруг своего пениса, и вжимаясь задницей в мой пах. Мне даже жаль, что густая сперма такого красивого мужчины в очередной раз пропадает зазря. Она стекает по его бедру и смешивается с вонючей жижей на полу. Мы оба измазаны в ней по уши. «И ещё кое в чём мы измазаны, напарник.» Какое-то время мы просто сидим на полу, под мерную дробь воды из душа позади нас. В голове совсем пусто. Не осталось ни следа от испытываемых мною раздражения, ненависти, ража или дьявольского, всепоглощающего желания, затмевающего уставший разум. Однако присутствие рядом Джозефа ощущается буквально кожей – её приятно покалывает с той стороны, где он нагишом расселся на плитке, словно японская школьница. Спустя несколько минут общего молчания, Джозеф поворачивается и смотри на меня тёмными, почти чёрными глазами. Голый и беззащитный, растрёпанный и без очков. Его широкие острые плечи мне очень хочется обнять. Он смотрит на меня молча с минуту, а потом встаёт и идёт к душу. Мягкие струи прохладной воды остужают его разгорячённую кожу и смывают с неё следы исполненных развратных желаний. - Ты мой, - не выдержав, говорю я ему. - Твой, - неожиданно подтверждает он, не оборачиваясь. Его голос приглушает усилившийся вместе с напором шум воды, в которой вклинивается новый звук – мелодия. Мелодия звонка его телефона, который надрывается в кармане его оставленных на вешалке брюк. Я прекрасно знаю, что с такой мелодией ему звонит только один человек – его жена. Женщина, от которой он устал, и которая устала от него. Женщина, постоянно угрожающая ему разводом, если он вдруг делает что-то не так, как хочется ей. Женщина, за пару лет превратившаяся из мечтательной и заботливой в приземлённую и раздражительную. Женщина, сосущая его деньги, а не его член. - Только твой, - говорит он снова, будто не слыша звонка. Кажется, в его голосе я даже слышу легкую улыбку. Или мне только кажется так. В последнее время я себе надумываю много лишнего. - Ты не возьмёшь трубку? – спрашиваю я осторожно, указывая на до треска динамиков вопящий телефон. - Нет, - легко и быстро отвечает Джозеф, начиная намыливать голову. Будто мой вопрос был сущим пустяком, вроде «тебя подвезти?» или «будешь конфетку?». - В таком случае, боюсь, дома тебя ждёт очень неприятный разговор… - Пожалуй, я знаю как его избежать! – перекрикивая сильнее зашумевшую воду, говорит он. - И как же? – приподняв бровь, интересуюсь я. Джозеф смывает белую пену с чёрных волос (они толстыми сосульками свисают ему на глаза), и я вижу, как он улыбается. В такие моменты он выглядит по-настоящему счастливым, о чем говорят его приподнятые брови и горящие глаза. Эта его по-детски искренняя улыбка всегда действует на меня сильнее всего. Мы не трахаемся, а он все ещё удивительно настоящий. - Ты ведь приютишь друга, Себ? – улыбается он, немного криво, и оттого ещё более притягательно. Я чувствую тепло, разливающееся на этот раз не в паху, а в груди. Неописуемое чувство. Ни с чем не сравнимое. Я неосознанно скалю зубы и отвечаю: - Спрашиваешь, Джо. Он мой. Теперь я абсолютно в этом уверен.