нет песен для чудовищ

Вообще, все всегда случается тогда, когда в руках бокал с зеленым терпким алкоголем, мысли где-то далеко, а в горле такая сухость, что хочется вспомнить о человечности, когда достаточно было обычной воды для счастья. - Может займемся чем-то поинтереснее? - слышится томное и кокетливое сбоку, и Джинен, все-таки немного опьянев от абсента, поворачивает голову, смотря безразличным взглядом на проститутку, и уже пытается придумать, как бы тактичнее ей отказать (джентльменство в нем не убить каким-то борделем), как вдруг замирает. Это было странно - видеть здесь кого-то из его родной страны или может из Империи Цин, но все же. В Лондоне немало мигрантов, немало и тех, кто продает себя за деньги, но он впервые видит здесь кого-то настолько невероятно подходящего и одновременно чужеродного этому месту, что даже забывает про голод. Зато вспоминает про что-то эфемерно теплое. И немало удивляется, когда замечает, что он уже стоит рядом с лестницей, спрашивая: - Свободен? - на уже почти ставшим чужим корейском. Вообще-то в бордели он ходит не за сексом - скорее за дешевым абсентом, что шибает по мозгам даже будучи в его непростой ситуации, и эфемерному ощущению причастности к чему-то простому. Чему-то живому. Чон ему иногда говорит, что это спустя двести лет становится неважно, со смехом заваливаясь в комнату на втором этаже с тремя дамами сразу. Джинен ему вежливо улыбается и мысленно не соглашается. Может, когда ему будет триста, он больше не будет пьянеть от алкоголя. Но почему-то ему кажется, что вряд ли. * Ему отвечают почти с вызовом, словно наслаждаясь собственной дерзостью, выдыхая в самые губы, пока Джинен с улыбкой снимает с себя пиджак и рубашку: - Джебом, - а потом вдруг резко пугаясь, добавляют. - ДжейБи. - Вот как. Вообще, Джинену немного совестно - он предпочитает парней повзрослее, уже прошедших стадию отрицания, принятия, злости и раскованности, но, зачем-то целуя (серьезно, ну кто в этой стране вообще целует шлюх?) в губы, прижимается ближе. Джебом весь состоит из тонких костей, мягкой кожи и податливых движений, позволяет вжать себя в старый матрас и подставляет шею, словно не понимая, как соблазнительно это выглядит. И как сильно хочется окрасить эту белую кожу горячей кровью. Джинен толкается в него резко, сильно, выбивая глухой стон, и прикусывает ключицу, несильно, но так, что внутри все сжимается в узел и до одури хочется рычать. Джебом ему не помогает - он выгибается на простынях, подмахивает и скребет ногтями по плечам и лопаткам, хрипит и дышит слишком громко для простого секса, что Джинен почти срывается. Но вместо укуса - просто целует в губы, и даже не до крови. - Ты красивый, - тихо бурчит Джебом в подушку, явно, чтобы его не было слышно, и косится на одевающегося Джинена. - Тебе вообще сколько? Ребенок. - Шестнадцать. И я уже давно не ребенок. Джинен смотрит внимательно, замирая посреди комнаты, видя усталый, но все еще живой взгляд. Не сломанный еще болью и обреченностью, что будет у него впереди, и что заставит его искать спокойствие в алкоголе и опиуме. Ему на секунду хочется сделать что-то глупое, но совершенно прекрасное. Что-то, что совсем не устроит его клан. - Ты еще вернешься? - Джебом спрашивает спокойно, с легкой надеждой, но в целом уже не ожидающий ничего. Он рассматривает синяки на своих руках (Джинен не уверен, это так из-за его силы, или на такой белой коже все проявляется быстро и ярко) и выглядит совершенно невообразимо красиво в свете луны, что продирается из-за закрытых штор. Джинен думает, что стоит сказать “нет”, и больше никогда сюда не возвращаться. Не давать ребенку никаких мыслей, никаких надежд, дать умереть от сифилиса или рук пьяного клиента, и больше никогда не вспоминать о жарком дыхании и теплоте чужого тела. - Когда вернусь из Шанхая. * Чон ему говорит: - Вы, Вентру, такие мудаки, - выбрасывая сигару за борт и разминая шею. Корабль несильно покачивается на волнах почти черного океана, и Джинен тяжело вздыхает, смотря в темные воды. Не ему вступать в перепалку с пережравшим крови, да еще и куда более взрослым, вампиром. Хотя и очень хочется. - Допустим. И что же я успел тебе сделать? - Да ничего, - ржет он, тянется обнять и дышит в лицо перегаром. Кажется он не только крови перепил, но и дешевого виски. - Просто вы все такие мерзко чистоплюйные. И смотрите с высока. - То, что мне не нравится пить кровь крыс не значит, что я чистоплюй, Чон, - говорит Джинен, аккуратно расцепляя пальцы на лацкане своего пиджака, и улыбается очень устало. - Мне просто будет плохо, я впаду в безумие, и что ты будешь делать? - Убью тебя, конечно. - А оно мне надо? - риторически спрашивает его Джинен и делает шаг назад. Вообще, Чон ему нравится, пусть даже он и не говорит своего настоящего имени, да и из клана, что как бы Джинен должен презирать. Смешно, на самом деле, как много ритуалов и ограничений у тех, кто вроде как выше примитивных людей. - Ты тоже мудак, хотя и не сильно. - Хоть на этом спасибо. - Ты не понимаешь, - фыркает мистер Чон и садится на деревянный ящик у самого борта. - Ты стал вампиром потому что захотел. Потому что в тебе видели выгоду, пригласили, а ты смиренно согласился. А потом ты пошел делать то, чем всегда занимался, совершенно не мысля категориями вампирского мира. И когда тебе говорят, что ты неправ, ты улыбаешься и искренне удивляешься, где же. И это настолько в тебе бесит, что хочется иногда врезать так, чтобы ты кости сращивал дней семь. - Потому что я куда больше подхожу твоему клану, чем своему? - усмехается Джинен, наклоняя голову. Чон смотрит пристально и как-то настороженно, словно чего-то совсем не понимает: - Потому что ты настолько похож на Вентру, насколько все они не похожи. Словно повернись к тебе спиной, можно заметить, что ты уже воткнул в горло серебряный кинжал. Джинен замирает. - К чему ты это? - Тебе бы в Шабаш. Только вот нужен ли он тебе, - задумчиво говорит Чон и прикрывает глаза. - И нужна ли тебе Камарилья. Джинен пожимает плечами. И снова смотрит на воду. * - Мои родители умерли три года назад, у меня как бы не было выбора, - у Джебома влажные волосы, что липнут к щекам и лбу, а вся шея в синих пятнах от засосов. Джинен собой гордится - он не сорвался, хотя уже почти прокусил кожу, и мысленно хвалит себя за такое. Не то, чтобы ему не было плевать, но парень ему нравится. И секс с ним нравится. И то, что он ощущает после него. - Всегда есть выбор. - Тогда его у меня не было, - Джебом поворачивается, садится на кровати и тянется. Джинен тянется пальцами к тонкой коже, трогая позвонки и опуская руку на бедро, целуя куда-то за ухом. Ему хочется еще, и желательно долго, но все-таки у него скоро отплытие, он и так придет в порт почти впритык. Он даже немного жалеет, что так сильно замотался с бумагами, и вместо трех ночей на всякую бюрократическую чепуху потерял почти пять. Да еще и Чон со своими намеками про то, что сейчас выгоднее торговать с Нью-Йорком и вообще идти к американской части Камарильи. - Знаешь, - говорит Джебом, откидывая голову Джинену на плечо и улыбаясь. - Ты похож на вампира. Красивый, холодный и уходишь с рассветом. Как Кармилла. - Ух ты, да ты у нас начитанный мальчик, - смеется Джинен и все-таки опрокидывает Джебома обратно на кровать, целуя с такой жадностью, что внизу живота снова становится жарко. Глухой стон разносится по комнате, пусть и заглушаемый криками из других комнат, но Джинену вдруг становится невероятно сложно, тоскливо и ярко, что он теряется, сжимает пальцы на бедрах сильнее и толкается резко, взглядом не позволяя Джебому касаться себя. Он смотрит, не отрываясь, на закушенные губы, на вздымающуюся грудь, на темные волосы на подушке и все еще немного детские черты лица, и внезапно понимает - он хочет увидеть его потом. Когда ему будет не семнадцать, а лет тридцать. Когда он уже не будет состоять из подростковой резкости и наивной детскости, а станет по настоящему невероятно красивым. Джебом скулит под ним, просит на прорывающимся сквозь английский корейском, чтобы тот дал ему коснуться себя, сжимает в кулаках простынь и дышит надрывно, словно сдерживая в себе рыдания. Джинен думает, что он не может все это так просто оставить. Но он совершенно не знает, что ему делать. * Это не было как гром среди ясного неба, но все равно - неприятный осадок оставался. Не то, чтобы из-за закрытия Ост-Индийской компании все пошло крахом, но из-за прекрасно коррумпированной организации можно было очень легко тянуть деньги, промышлять контрабандой, да и наращивать влияние. Причем не только в Англии. - Я же говорил - Нью-Йорк, - фыркает Чон, читая бумаги. - Там в целом сейчас золотая жила. Сможешь прикупить пару заводов себе в Бостоне. - Пару заводов чего? - Да какая разница, - отмахивается Чон, откидывает в сторону пустую бутылку из-под своего странного коктейля из крови и джина, и добавляет. - Главное, что больше никакой зловонной клоаки под названием Лондон. - Нормальную канализацию тут построили еще в пятидесятых, - закатывает глаза Джинен, откидываясь головой на стоящий на причале ящик с опиумом. Вообще, он уже никому не сдался, может удастся продать часть в бары, бордели и перекупщикам, но так-то им тут уже делать нечего. Камарилья дала им карт-бланш, сказала, что в Америке их примут, если им понадобится, но торговлю с Лондоном пока прекратить. Слишком уж нестабильная ситуация. А нет ничего более стабильного в мире, чем Камарилья. - А меня до сих пор не отпустило, - фыркает Чон. - Тем более, тебя здесь не было. - Чему я очень рад, - тянет Джинен и разминает плечи. Внутренний карман пиджака немного оттягивает, и он резко встает. - Мы скоро отплываем? - Если ты со мной, то через пару часов - или придется ждать следующего корабля неделю. Джинен кивает, поправляет одежду, стряхивая с нее пыль и прилипшие щепки, и говорит: - Неделя - слишком долго. - Для нас-то? - А вдруг все заводы купят? Чон ржет ему в спину, показывает нужный корабль, и отворачивается. А у Джинена почему-то ощущение, что в груди начинает биться сердце. * - Он занят, - участливо улыбается Мадам Коко, поправляет свой корсет и спрашивает. - Может я предложу кого-то другого? - Нет. Не надо. Джинен проводит пальцем по обложке книги - она досталась ему случайно, в качестве бонуса к поставке, и он даже рассмеялся, когда взял ее в руки. Вампиру подарили книгу про вампиров. Прекрасная насмешка. На самом деле, наверно, это глупо - и то, что он хотел обратить Джебома, и то, что он пришел сюда. И то, что за каких-то две встречи что-то внезапно решил. У него целая вечность впереди. И не стоит портить ее из-за того, что ему показалось, что шлюха в борделе ему откровенно сильно нравится. - Можете передать это ему? - Джинен протягивает Мадам Коко книгу, тяжело вздыхая. - Скажите, что возможно я еще приду. - Ох, родной, - она бережно берет книгу, долго смотрит на непривычную русскую фамилию автора, а потом трогает пальцами его щеку. - Ты не придешь. Так что я скажу, что ты ее просто оставил. Не разбивай мальчику сердце бесполезным ожиданием. Кто знает, что будет дальше. Джинен вежливо улыбается и кивает. Выходя на улицу, он все же оборачивается на окна комнаты, где обычно работал Джебом. Они наглухо закрыты шторами. * В Америке неплохо. На самом деле, Джинену тут нравится намного больше, чем в Англии, хотя его начинает напрягать расовая нетерпимость. Не то, чтобы это имело какое-то значение - у него за несколько лет тут уже неплохо и с вложениями, и со связями, и с тем, чтобы жить спокойно, не встревая в крупные проблемы. - Ты неплохо устроился, - говорит ему Чон, садясь рядом и отпивая свой виски. Джинен усмехается - это было несложно. Даже слишком просто для страны, которая особо то и рассматривалась как что-то интересное. - Даже если уйдешь в Шабаш будешь как сыр в масле. - Я не уйду в Шабаш. - Что, настолько предан Камарильи? - Чон, ты же вроде не глупый парень, - закатывает глаза Джинен, отпивая из бокала вино и морщась. Все-таки нет, ничего. Видимо, со временем он и правда разучится понимать вкус алкоголя. - Я просто уточняю, - фыркает Чон, приглаживая свои остриженные волосы. Теперь он совсем уж похож на клерка, чем на заядлого моряка. - Я сваливаю в Германию. - Быстро ты. Я думал, ты хотел прикупить пару заводов, озолотиться и сбежать в Австралию. - Я хотел, но что-то пошло не так. Так что я сваливаю. Так, пришел попрощаться. Джинен прищуривается. Чон не выглядит испуганно, хотя и крайне напряженно, и кажется, что он просто решился уйти от законов, что его тяготят, если он еще и не натворил какой-нибудь глупости. Джинен на вдруг вспоминает, что у него сегодня день рождение, то, еще человеческое, он не празднует его, но все еще помнит, как что-то эфемерное и выцветшее. Он смотрит на Чона, вглядывается в черты его лица, пряди волос и манеру дергать шеей. - Удачи, друг, - Джинен улыбается, снова берет бокал с вином и чокается с Чоном, отпивая совершенно безвкусную жидкость. Интересно, через сколько лет и Чон станет для него эфемерным воспоминанием? * Он оказывается в борделе случайно. Точнее - он приезжает в Лондон для подписания договоров поставки продукции, пары вежливых улыбок и двух ночей в отеле, но ноги сами тянут его на все еще знакомую улицу. Он бы не сказал, что скучает или скучал вообще по Джебому, но почему-то он все еще помнит его лицо и глухие стоны, и ему кажется, что это странно. Он ведь совсем не человек, и давно уже не человек, чтобы влюбляться. Тем более так просто и глупо. Атмосфера в борделе поменялась - она стала более угрюмой, тихой и тусклой, и - наверно - все дело в том маньяке, что орудует на улицах Лондона, заставляя нервничать Скотланд Ярд и людей. Джинен даже на секунду подумал, что это может быть его сородич, но в конце концов вряд ли. Вампиры бы выпивали жертв досуха, а не уродовали бы их. - А ты не изменился, - вдруг слышится женский голос, и Джинен, обернувшись, смутно узнает в женщине Мадам Коко. - Хочу ли я знать, почему? - Вряд ли, - смеется Джинен и вежливо целует ей пальцы. - Вижу, Вы все еще оберегаете это место. - Жаль только, что я не так уж и хорошо справляюсь, - вздыхает она, грустно усмехаясь. - Очень жаль. Джинен молчаливо кивает, понимая, что никакие слова здесь не будут подходящими и отходит к дивану, как-то внезапно даже для самого себя, смотря на лестницу на второй этаж. - Скажите, а… - Я правда должна была справиться лучше. Он ведь не расставался с той книгой, - говорит Мадам Коко, вытаскивая из корсета сигарету и прикуривая ее от ближайшей свечи, что стояла на камине и почти уже догорела. - Смешно, правда? Я ведь его все еще помню. Как и тебя. Джинен замирает на месте. Он не пытается ни перебить, ни настоять на скором ответе, потому что он уже догадывается, что все закончилось не красивой сказкой, которую все-таки хотелось красивому мальчику из борделя. Глупо было, конечно, надеяться, что по прошествии пятнадцати лет он найдет его здесь. Но все-таки он надеялся. - Знаешь, этот Джек Потрошитель не такой уж и страшный - он хотя бы есть, его ищут. А вот лет десять назад… Ох, никто ведь не признается, что верит в то, что здесь уже был убийца пострашнее этого вот. Просто потому, что он убивал мальчиков, и потому, что это было запрещено говорить в газетах, - тихо говорит Мадам Коко, стряхивая пепел в оставленный кем-то стакан с виски. - Его, к сожалению, не нашли. Хотя, может и к счастью. Так можно хоть немного утешать себя, что возможно он жив, - она облокачивается на стену и добавляет. - Хотя, говорят крови было очень много. - Почему Вы решили, что это..? - Та книга, - она улыбается и прикрывает глаза. - Вся в крови, чем-то белом и мухах. Я ее бы узнала из тысячи, столько лет видела ее в его руках. Вся потертая уже, посеревшая. С пятном вина на обложке и чернилами поверх названия. Книгу забрали как улику. А дело так и не открыли. Джинен стоит молча, медленно выдыхает, и, не попрощавшись, выходит из борделя. На улице капает мелкий ночной дождь, а в горле внезапно стоит ком. Из Джебома бы вышел хороший вампир. Только вот, к сожалению, Джинен опоздал уже навсегда. * Джексон его немного раздражает, но не так, чтобы послать его к чертям, когда тот решает, что развеяться в клубе (“только для избранных, ну ты понимаешь”) - хорошая идея. Джинен, конечно, не сильно любит клубы, но он вообще-то никогда не был затворником. - Давай, - ноет Джексон, подбирая под куртку подходящую по цвету бейсболку. - Ну ты же не как они, - добавляет он, совершенно точно даже не думая над словами. Джинен прекрасно знает, что Джексон плевал с колокольни на всякие стереотипы и условности, что он в Камарилье только потому, что это устраивает всех, а более миролюбивого Бруха еще стоит поискать. Может, конечно, дело в том, что он еще молодой - даже пятидесяти лет еще не исполнилось. А может потому, что ему повезло с наставником. - Да идем, идем, - показательно вздыхает Джинен и встает с дивана, направляясь в гардеробную. Краем глаза он видит шмотки Джексона, что валяются в углу гостевой комнаты, и задается вопросом - как долго он еще будет торчать у него. А потом ловит себя на мысли, что ему в принципе даже и плевать. * Клуб действительно хороший - Джинену откровенно нравятся отдельные диванчики, что вроде как и рядом с танцполом, а вроде как и обособлены, и наслаждаться коктейлем (по ощущениям тут превосходный виски и вторая положительная) - одно удовольствие. Он разминает шею и смотрит на Джексона - тот устраивает что-то невообразимое на пару с БэмБэмом, что явно уже успел принять дурь (хотя кто его знает, этот парень всегда был не от мира сего), и пытается втянуть в это все Югема. Тот сопротивляется, все еще боясь буйного нрава Джексона, но все же по нему видно, что ему хочется быть причастным. Джинен пытается вспомнить себя в это время и даже немного завидует. Не тому, что парню навечно двадцать. А тому, что ему везет быть в самом начале своего пути в хорошее время. Джинен отпивает свой коктейль и усмехается. Совсем уж по стариковски мыслить начал. Он продирается сквозь толпу - среди кучи вампиров краем глаза он примечает пару гулей, а потом неожиданно для самого себя толкает кого-то плечом. - Черт, прошу прощения, - вежливо говорит он и замирает, видя растерянный взгляд и узнавание на чужом лице. - Невозможно, - не слышится, а читается по губам, и Джинен почему-то делает шаг назад. А потом тянется пальцами к выразительным скулам и приоткрытым губам, отмечая, что вообще-то он был прав. Джебому чертовски идет быть вампиром. Они ничего не говорят, молча смотря друг на друга, и Джинен просто не может перестать впитывать в себя новый образ. Джебом старше, ненамного, но ему совсем уже не шестнадцать, он шире в плечах, даже немного выше самого Джинена, а глаза уже совсем не горят подростковой дерзостью. От него пахнет кровью, чуть больше, чем от других вампиров, и Джинен невольно морщится, когда ощущает немного горький запах гниения. Так обычно пахнут бродячие кошки. Он хочет много чего спросить. Много чего сказать. Но слова не идут, а в голове пустота. Он не думал, что хоть когда-нибудь еще. Что он действительно хоть когда-нибудь еще раз увидит его, дотронется, увидит его улыбку. Он ведь даже и не думал до этого момента, что он настолько сильно по нему скучал. Джебом прикрывает глаза, делает шаг ближе, и совсем не по-вампирски трется щекой о холодную руку. Джинен стискивает зубы и тянется обнять. Но так и не успевает, ловя пальцами воздух, когда Джебом быстро покидает клуб. * Джексон ему говорит: - Ну допустим, - щуря глаза и наклоняя голову к плечу, явно думая, чтобы попросить за услугу. - А зачем он тебе? - Это долгая история, - закатывает глаза Джинен, совершенно точно не желая рассказывать ему про две очевидные встречи и странные ощущения, что не отпускают вот уже почти пятьдесят лет, хотя казалось бы. - Я не спешу. - Зато спешу я, Джексон. Ты не поверишь, но даже для нас бывает момент, который можно упустить. Иногда, конечно, мир может сжалиться над тобой и дать второй шанс, подкинуть еще немного удачи, дать встречу с тем, с кем надо встретиться, но в основном - бесконечность та еще беспощадная мразь. Джинену, если честно, очень часто в его жизни, да и после нее, везло, и ему бы еще немного, только бы одну встречу, чтобы понять. - Но ты мне потом все расскажешь, - фыркает ему Джексон и тянется за телефоном, отправляя кому-то сообщение и диктует адрес. - Он в этом клубе диджеем работает. Сегодня точно там есть. Я тебе забронировал стол. - Спасибо. С меня услуга. - Обязательно ей воспользуюсь, Джинен-и, - до мерзости слащаво тянет Джексон и тянет обнять. Джинен с самым что ни на есть равнодушием уворачивается от чужих рук и идет к входной двери. Джексон обиженно шмыгает носом и тянется за джойстиком, включая приставку и плазму на стене. И тихо говорит: - Удачи. * Джебом закусывает губы, совсем как когда-то, и тихо стонет, пока Джинен вжимает его в стену. Почему-то это кажется совершенно странным, что вокруг никаких звуков, кроме шума проезжающих за окном машин и мерного тиканья настенных часов. Джинен плохо угадывает планировку чужой квартиры, не угадывая с дверью в спальню, и рычит, видя там ослепительно белую ванну и разбитое зеркало. - Слева, - выдыхает Джебом и с силой давит на плечи, оказываясь вдруг чуть сильнее, чем казалось. У Джинена срывает тормоза примерно сразу, как только он снимает с себя и Джебома футболки, и опрокидывает его на аккуратно застеленную кровать, целуя с жадностью, прорезая клыками губу и зализывая ранку. Это внезапно становится чем-то невероятным, особенным и интимным, потому что приходит осознание, что вообще-то Джинен никогда не спал с другими вампирами - только людьми, только с теми, кого он видел лишь однажды, и чьих имен даже не узнавал. А тут под ним Джебом - жадный до прикосновений и поцелуев, гибкий и податливый, выдыхающий его имя в темноту комнаты и почему-то все такой же горячий. Джинен где-то слышал, что такое фантомное чувство может возникать - просто это реакция мозга, а не организма, но вообще-то - ему плевать. Он входит в Джебома резко, до самого конца, слушая громкий крик и вздрагивая, когда он чувствует острые зубы у себя на шее, что немного царапают кожу, но не до крови. Он опускает голову ниже, трогая языком ушную раковину, и выдыхает: - Кусай, - подставляя шею под влажные губы. Джебом замирает всего на секунду, а потом кусает аккуратно, до одури нежно и неторопливо, что у Джинена еле хватает внутренних сил не застонать от удовольствия, но совсем не хватает для того, чтобы не вжать его сильнее в матрас. Он целует окровавленные губы, чувствуя, как затягиваются раны на шее, и сильнее сжимает пальцы на бедрах, вбиваясь в Джебома все быстрее и резче. Ему хочет это все до конца вечности - чтобы сильные пальцы на плечах, чтобы хриплые стоны только для него, чтобы блаженная улыбка и вздымающаяся грудь. Чтобы Джебом навсегда только лишь его, каким бы ни было их будущее. Он кусает его на пике - не в шею, а за ключицу, кажется, ломая ее, а потом ложится рядом и касается губами холодных запястий. Джебом смотрит странным взглядом, тяжело сглатывает, а потом улыбается. И утыкается Джинену куда-то в плечо, закрывая глаза. * - Мне сказали - ты мертв, - говорит Джинен, садясь в гостиной на диван и осматривая квартиру - она совсем как будто пустая, холодная и неживая. Не то, чтобы каждый сантиметр пространства должен был чем-то забит, но все же. - Я как бы мертв, - пожимает плечами Джебом, садится рядом - не вплотную, как-то неловко тянется пальцами за чем-то на столе, а потом выдыхает и съеживается. - А ты уже был вампиром, когда мы в первый раз встретились? - Мне было уже семьдесят, - усмехается Джинен, плюет на все условности, и тянет его на себя, отмечая какую-то зажатость и невероятно мертвецкий холод. Даже вампиры не должны быть такими. - Ты не хочешь говорить, что с тобой случилось? - Я не… - Джебом качает головой, чешет пальцами запястья и все-таки говорит. - Тогда, в конце семидесятых, в Лондоне был кто-то. Он убивал много, но полиция молчала, потому что кому надо разбираться в смертях шлюх, что спали с мужчинами, - он отстраненно усмехается, морщит нос и выдыхает. - Сейчас думать и говорить проще, я ведь по сути оказался вампиром случайно. Мой создатель просто экспериментировал с Тауматургией, и в итоге его ошибка сделала меня вампиром, а ему дала пару лет веры в то, что он совершил чудо и придумал, как создавать вампиров без ритуалов. По сути он потом спихнул меня Камарильи и снова исчез, так что я даже не знаю, что я могу ему сказать. Джинен отстраненно гладит его по волосам, даже не зная, что ему думать на этот счет. Он думал - надеялся, - что все-таки за историей убийства кроется простое сокрытие улик, но все оказывается совсем не радужно. Он тянет Джебома к себе на колени, заставляет обнять себя, отмечая, что тот утыкается ему в шею и замирает, спокойно дыша ему в шею. - Я долго злился, потом пытался искать в этом всем плюсы, а потом просто плыл по течению, - говорит он, касаясь губами голой кожи. Джинен молчит, медленно поднимая руки и кладя их ему на спину, рассеянно смотря на белую стену напротив. Он физически чувствует ту боль, что испытал Джебом, оставшись наедине со своим состоянием и не было никого рядом, чтобы помочь ему. И как бы потом он не адаптировался к этому - он не выбирал эту судьбу. И может даже все-таки ненавидел ее. - Скажи, ты уйдешь? - вдруг спрашивает Джебом и выпрямляет спину, сдвигаясь дальше на коленях Джинена, и смотрит внимательно, настороженно и с чем-то похожим на надежду. Он выглядит так притягательно красиво даже при свете обычных белых ламп, и так откровенно нереально, хотя вряд ли Джинен сошел с ума и спал вчера с пустотой. Перед глазами - воспоминание, пропитанное горьким абсентом и прогнившими досками викторианского Лондона, когда один единственный мальчик с дерзким взглядом навсегда остался в памяти как выжженное клеймо. Мальчик, который умер и стал тем, кто сможет разделить с ним вечность. - Я заберу тебя с собой, - улыбается Джинен и тянется вперед, касаясь губами родинок под глазом. Джебом фыркает в ответ и легко царапает его клыками по подбородку. - Это мы еще посмотрим, - смеется он. А потом целует так, что Джинену становится понятно. Он никогда больше его не отпустит.