Прыгаю-Стою

— У нас с тобой впереди прекрасное далёко. Артур улыбается ему светло, во все тридцать два, но криво: видать, все же задело прилично. Кровь струится из разбитой губы, кожа цветёт синим переливом, и это, наверное, очень больно. Но Артур всегда говорит, что ему в детстве, кажется, прилетело утюгом от матери по голове, так что он почти ничего не чувствует, вот ни капельки. Чуть ли не клянется Оруэллом и всей династией Романовых, будто кто-то сомневается. Израненный, плачущий, мертвый в гробу — Артур всегда улыбается. Чёртова аксиома. Это всегда — единственное постоянство в жизни Шуры. У него даже учёба в ВУЗ-е — огромный знак вопроса в пустой тетради. Шура не верит в силу закона, не верит своим преподам и, в особенности, не верит работнице в столовой. Ходит на лекции на автопилоте, даже особо не всматриваясь в цветной карнавал вокруг. Игнорирует одногруппников и с пониманием косится на курящего после учебного дня ректора, кандидата-хрен-пойми-каких-наук. Шура, кажется, совсем не хочет быть юристом. И слово "кажется" здесь лишь из-за родителей. Потому что сам он точно знает: — В гробу я видел ваше процессуальное право. Сжигает тетрадку с заданиями ЕГЭ, которые решал в прошлом году пачками. Артур смеётся, раскачиваясь на качелях сильнее. Двигается из стороны в сторону, взмывая все выше к небу под надрывный лязг цепей. В свете луны и при воздействии юношеского бунтарного духа на голову, Артур кажется птицей. Таким, каким бы он точно был, если бы не пошёл на учителя — в память о некой дражайшей Ангелине. Молвит о ней слово, а затем молчит партизаном. Балуется с резинками, крутя их меж пальцев, то и дело запуская в свободный полет. Улыбается печально. Если вы спросите, то Шура не ревнует — это попросту нелогично. Как минимум потому, что они не встречаются — и это, собственно, тоже нелогично. Они вместе живут, вместе влезают в драки, вместе делят последний кусок батона на двоих, вместе дышат. Вместе сжигают пробники ЕГЭ. Эталон отношений, с какой стороны ни посмотри. И оба молчат. Ну и к черту. Главное, что дышат все ещё вместе. Не в унисон, но так, как нужно. Артур спрыгивает с качелей, чуть не разбивая при этом коленки — от падения его спасает лишь стоящий на пути Шура. Несчастный сборник задач по общаге догорает, превращаясь в кучку сплошного ничего и не за чем. Очередной стук в дверь от пустого прошлого, которое выкинули за порог слишком поздно — кажется, подростковый период у кого-то затянулся. В соседнем дворе лаят собаки. Шура невольно вспоминает, что Артур безумно хотел завести мопса. Может быть, даже не одного. Но это потом, в другом будущем, — улыбается Артур вновь никакущий, с заполненной зачеткой в кармане грязного пальто. Потом, не этой зимой и даже не летом, когда они сжигают сборник заданий. В каком-то абсолютно ином далёко, которое прекрасно и не жестоко. Где яблони наливаются нежностью, где туман стелется над речкой, а ветер дует в едва приоткрытую форточку. Там все будет иначе, кроме единственного всегда Шуры. Там и процессуального права не останется, и улыбка у Артура перестанет быть надломленной болью — физической, моральной. И последний кусок батона будет лежать в холодильнике, куда же без него. Щелчок зажигалкой. Они молча смотрят. Последняя тетрадка рассыпается пеплом. Шура поднимает голову к небу, не видя ничего — ни звезд, ни луны, ни туч. Ни их прекрасного далёко. — Ты, главное, дверцу в него не закрывай. Хоть окошко оставь приоткрытым. Артур улыбается.