Прыгаю-Стою

— [ Х а - х а - х а ! ] Шура дёргается. Не дышит, не видит, не слышит, парализован. У него перед глазами мир гнется в абстрактную форму этого самого "ха", и каждый звук бьёт его по лицу, отыгрывается на каждой клетке тела. Соловей перед ним — до безумия прекрасен. Выжигает Шуре глаза ядом, кислотным цветом вытекает сквозь плотно сжатые губы и ноздри. Соловей этот — Артур, и собран он из отвратительных фиолетовых чернил, из разбитой клетки и торчащего из глотки лезвия Ангелины. Артур не может смеяться. Смех не его. Он лишь улыбается, но вместо зубов — марево ядерного жёлтого и посмертной порции сахара диабетика. Артур только булькает; из его глотки рвутся хрипы, и с каждым словом очередная вязкая субстанция дурным потоком льётся водопадом к ногам Шуры. Шура скоро вот-вот утонет в этой химической гадости, сжигающей его каменную броню. Артур готов задохнуться, но мёртвое однажды умереть дважды не может. — Тебе ничуть не стыдно, Шура? Шуре стыдно. У Шуры трещит голова ненормальным радио, на этом канале — вечные крики, капание чернил об пол, рыдания — свои и чужие. Пустота квартиры напоследок бьёт размашисто, как самый оглушительный перезвон. — [ Х а - х а - х а ! ] И следом — бульканье Артура. Глаза выжигает кислота. Шура видит уже двоих Соловьёв, только второй — не улыбается. Обхватывает себя за плечи, а из янтарных очей у него течет бесконечный поток грязи — тоже странно похожей на кровь персонажа. Пялится с ужасом, а все равно смеётся без погнувшихся в улыбке губ. Они лишь дрожат, зубы стучат друг о друга, и это все бесконечный поток "ха" такой. — Тебе ничуть не стыдно, Шура? — [ А я в е д ь д а ж е н е з н а ю т е б я , х а - х а ! ] Шура хочет стать камнем, но нулевая способность превратилась в сплошной минус — сыпется крошкой и растворяется в огненном море. Не может отпустить одного, не может получить второго — вот и пялится на них. Боится. Жаждет. Отчаявшийся. — [ Ш у р а ! ] И в голове двоится забытый голос. Шура смеётся в унисон со своими призраками. Шура не смирился до сих пор.