Часть 1
10 мая 2020 г., 05:54
- Не, если ты не хочешь…- Альфред улыбается так, что у остальных в комнате сводит челюсть, но Людвиг только хмурится. Его в спину активно вот уже с самого начала разговора пинает Хенрик, видимо, подавая какие-то знаки, которые все равно остаются неразгаданными.
“Джонсу нельзя отказывать” - всплывают в памяти слова Бервальда. Старший тогда еще выглядел жутко уставшим и каким-то нервным. Людвиг тогда еще не знал, почему. - “Альфред - богатый развращенный мальчишка, и он не привык получать отказы. Из-за своих капризов он частенько переходит все границы.”
Тогда Байльшмидт еще не знал, что старший говорит почти что о самом себе. Тогда, слишком увлеченный своей научной работой он оказался вдалеке от большого школьного скандала связанного с Финляндией.
Альфред привык получать все, что он хочет. И в тот раз он захотел Тино, который, конечно же, отказался от любых свиданий… В начавшемся дальше хаосе сам Джонс виноват был опосредованно - потому что первыми Тино начали гнобить многочисленные члены фан-клуба Джонса.
История все же закончилась хорошо: сам Джонс остановил своих фанатов, а Бервальд не нашел лучше момента, чтобы объявить о своей помолвке с Вайнямёйненом.
Поэтому сейчас Людвиг ощущал, что находится в крайне щекотливой ситуации. Раньше на него внимания никто не обращал, и он почти четыре года проучился в университете, мастерски увиливая от приглашений на попойки. Байльшмидт не любил толпы, пьяные и разнузданные, не любил отвратительные закуски и дешевое пойло, не любил приставаний, которые были неизбежны. В общем и целом он с гораздо большим желанием просто посидел бы посмотрел футбольный матч под пиво с баварскими колбасками, или просто сам погонял по полю мяч, чем вот это все.
Людвиг хочет просто спокойно учиться, безо всяких драматических историй. Отказ прийти на вечеринку к Альфреду однозначно запустит одну такую в его жизни, он понимает это шестым чувством. Поэтому, вздохнув, и постаравшись создать на лице какое-то подобие дружелюбия, он качает головой.
- Что ты, я вовсе не отказываюсь, - стараясь выглядеть ненапряженно, отзывается Байльшмидт. Врать он особо не любит, а тут приходится просто лгать напропалую.
Он уговаривает себя, что это стоит того, чтобы дальше нормально проводить свои дни без нервотрепки от окружающих. Видит Бог, это всего один-единственный глупый вечер, после которого он просто заживет как раньше.
Надо, кстати, прекращать драматизировать ситуацию, а то становится как Родерих уже.
Альфред улыбается и что-то радостно щебечет - Людвиг не слушает, только стоит, ощущая спиной, как на него смотрит успокоившийся Хенрик и остальные ребята из группы. Они, вроде как, даже довольны им.
Жаль, что он собой - не очень.
***
- М-дааа, - весело отзывается Хенрик, хлопая дверцами шкафа, - ну в гардеробе у тебя полный атас, братишка Людвиг. Тот только поднимает на него голову, а потом снова откидывает ее на кровать, поперек которой лежит. Тино хихикает от происходящей пантомимы, и тоже забирается на огромную постель с ногами, чтобы не мешать никому. - Это всего лишь глупая вечеринка, а не званый вечер, - Гилберт открывает свое пиво о край прикроватной тумбочки, совсем не волнуясь о том, куда отлетает крышка, и присаживается на угол этой самой тумбочки. Иногда Людвиг завидует брату в том, насколько он бывает незаметен, даже несмотря на свою довольно яркую внешность. В отличии от неудачника-брата, Гил остается дома пить пиво и смотреть футбол, и, конечно, как и любой уважающий себя старший брат, он не преминет шансом поиздеваться по этому поводу. - Альфред большой любитель красивых людей, - задумчиво говорит Хенрик. - Он собирает их у себя на вечере, как кукол. Не стоит разочаровывать его выбор. Людвиг только устало и зло выдыхает, приподнимаясь на кровати снова. Он хмурится, смотря за тем, как друг перебирает его рубашки, и недовольно говорит: - Я изначально не собирался никого очаровывать или что-то вроде того, - говорит он ровно, но по его лицу видно, что Байльшмидт почти в ярости. - Альфреду нельзя отказывать - вот единственная причина, почему я вообще подписался на весь этот фарс! - Людвиг, не злись, - Вайнямёйнен мягко улыбается, касаясь чужой сжатой ладони. - Ты все правильно делаешь. Хенрик просто придает этому слишком большое значение. - Это вы все недооцениваете происходящее, олухи! - Хенрик обиженно хлопает дверцами шкафа, заставляя их жалобно всхлипнуть, и выходит из комнаты, недовольный черствостью окружающей публики. - Я...пойду успокою его, - совестливый Тино тут же спешит за старшим, а Людвиг снова падает на постель, стараясь сделать вид, что здесь не он и все это происходит не с ним. - Убери эту драму с лица, тебе не идет, - прихлебывая пивом, отзывается Гил. - Я чувствую себя персонажем мюзикла. - Тоже скоро сменишь имя и угонишь в Сиэтл? - с интересом наклоняет голову Байльшмидт-старший, и получает в лицо подушкой. - Тогда нехер вот это вот устраивать тут драму на пустом месте! Ты немец или где? Людвиг усмехается, фыркая и поднимается с постели. Гилберт, конечно, как всегда прав - вероятно это какая-то магия старших братьев. Вон, у Артура, кузена Альфреда, эта штука перешла в перманентный режим зазнайства. Открывая дверцы шкафа, Людвиг только саркастично ухмыляется: подумать только, он наряжается, чтобы пойти на вписку. Никогда такого с ним не случалось. Гилберт как-то самоустраняется из комнаты - наверняка валит на кухню за закуской. Ну, что же, по всей видимости, его просто “хочу побыть в покое и спокойствии” пока откладывается на неопределенный срок. Он достает из шкафа рубашку.***
Эта так называемая вечеринка Джонса проходила в его собственном загородном доме, который находился не то что в глуши, но и не в непосредственной близости к городу(простите, но раз он богатый, то пусть будет дом?..) Альфред был любителем пышных и красивых зрелищ, по причине чего здание выглядело впечатляюще: как будто оно было только что построено, а парень готов перерезать ленточку, чтобы войти внутрь. Данные метафоры и сравнения были явно не тем, чем Людвиг бы предпочёл заполнить голову, оказавшись здесь, но что поделать, он и здесь-то быть не сильно жаждал. Вокруг было достаточно много незнакомых ему людей, точнее даже будет сказать: он понятия не имел, кто эти 90% людей здесь. Байльшмидт заметил только нескольких людей из своей параллели, которых он видел на лекциях, но он никогда не общался с ними лично, поэтому всё это не имело значения. Приходить на вечеринки, где ты никого не знаешь - обычно провальная идея, ведь, если ты не ищешь знакомств, то проведёшь ты всё это время в одиночестве. Хотя вариант быть в одиночестве с банкой пива устраивал Людвига, поэтому его не сильно волновало отсутствие компании, главное, чтобы только никто не лип к нему, как это, к примеру, любит делать этот богатенький мальчишка. Тем не менее столкновение с Альфредом было неизбежно, как бы этого парень не пытался избежать. В конце концов хозяин вечеринки обязан удостовериться в том, что всем комфортно и весело, ну, или хотя бы сделать вид, что он заинтересован в том, чтобы всем было приятно тут находиться. Несмотря на все эти факторы, Джонс был слишком занят своей собственной персоной и своим кругом дружков, поэтому на счастье Байльшмидта он в основном веселился где-то там и не лез к нему. Людвиг сидел на диване, отстранённо посматривая на всех этих людей, которые заливали в себя алкоголь и совершали странные действия. Было шумно и мерзко - как он и предполагал, поэтому он надеялся, что это всё скоро закончится, по крайней мере дотерпеть бы до завтрашнего утра и уйти. Всё-таки он здесь только ради того, чтобы Джонс не выкинул чего-либо в случае отказа, так бы он никогда в жизни сюда не явился. Неожиданно рядом мелькнул знакомый силуэт, а потом Альфред показался собственной персоной, оглядываясь по сторонам в поисках кого-то или чего-то. Парень замер, заметив Людвига, потом добродушно улыбнулся, начиная краткий диалог. Почему краткий? Потому что Байльшмидт заметил блеск в глазах этого парня, когда он увидел алкоголь, стоящий рядом на столе. Он был заинтересован явно не в беседе, а в этих бутылках, которые так заманчиво поблёскивали: - Людвиг, привет, как проводишь время, дружище? - Джонс улыбнулся своей голливудской улыбкой, потянувшись к алкоголю. - Хорошо, - кратко и сдержанно ответил Людвиг, чувствуя некое отвращение от такого самодовольного вида парня. - Ты слишком напряжён, попробуй развеяться, всё-таки для этого и нужны вечеринки по типу такой, - по-дружески рассмеялся Альфред, кинув Байльшмидту одну из бутылок. - Мне пора идти, ещё свидимся, развлекайся! Парень также быстро исчез в толпе, как и появился, оставив Людвига с бутылкой в руке. Радовало то, что Джонс предпочёл сам сразу скрыться с глаз. Тем не менее Байльшмидт ещё раз посмотрел на всех этих людей, потом на алкоголь в руке. Всё выглядело как в типичных американских фильмах, когда потом с главным героем происходит какая-нибудь мелодрама или ещё что. "Развеяться. Нелепо", - мелькнуло у него в голове, после этого он усмехнулся и открыл бутылку. Стоило признать, что звание “коллекционера” Альфред заслужил по праву: люди на вечеринке все были как на подбор. Красивые лица, красивая дорогая одежда - точно не на попойку студентов пришел, а случайно заглянул на съемки голливудской комедии “для всей семьи”. Ходят, что-то улыбаются белозубо, флиртуют - ну точно как в хорошо отработанной сцене. И вроде не происходит ничего неприличного, но все равно как-то неуютно и немного противно находиться в такой откровенно неподходящей ему компании. “Напьюсь и пойду тут где-нибудь просплю до утра”, - решает для себя Людвиг, делая первый большой глоток. Ему не хочется ни знакомиться, ни общаться, ни танцевать под эту кислотную, неприятную музыку. Пережить вечер можно - пиво у Альфреда ничего такое, довольно приятное. Впрочем, в чем - в чем, а в том, что американец не разбирается в пиве, его обвинить нельзя. Не то, чтобы оно хотя бы немного лучше, чем его, родное, но все-таки не та моча, которую делают другие… Пиво идет хорошо, закусок нет, и в такой чудесной компании из черного нефильтрованного и себя, Людвиг довольно быстро хмелеет. На диване очень удобно наблюдать за происходящим, а к нему особо не лезут - неудобно, да и незачем, ведь стол с ящиком пива прямо перед ним. Это даже правильно, и приятно: можно просто закидываться алкоголем в одиночестве. После такого даже отвратительный музыкальный вкус Джонса можно простить. Людвиг вообще многое может простить, если ему вполне комфортно живется. А ему очень хорошо. С пива Байльшмидт переходит на что-то покрепче - он не уверен, а вечеринка набирает новые обороты: парни начинают потихоньку раздеваться, и вечер становиться все более томным. Людвиг безразлично наблюдает за тем, как какая-то парочка, целуясь, поднимается по ступенькам наверх, к жилым комнатам, смотрит на ребят, исступленно целующихся у стенки, и покачивает рукой с бокалом в ней. Лед весело стукается о стеклянные стенки и позвякивает, развлекая его. Вечер идет просто чудесно, когда внезапно на горизонте появляется Альфред. На сей раз не один, и, видимо, его в жопу ударяет какой-то молнией, раз он решает взять на себя роль своеобразного купидона: - Людвиг, а ты чего как сиротка в одиночестве тут? - он совершенно пьяно моргает и расплывается в довольной улыбке. - Так и быть, друг мой, раз ты тут скучаешь, я, как хозяин вечеринки, о тебе позабочусь. Байльшмидту хочется надеяться, что “заботиться” Альфред будет не собственной сиятельной персоной. - Вот тебе друг, Людвиг. Зовут Ваня, студент из самой России, по обмену опытом приехал обучаться, - Альфред подталкивает парня, который стоял за его спиной, к Людвигу, давя самую довольную улыбку на свете. - Тоже весь вечер в одиночестве просидел. Думаю, вы друг другу идеально подойдете. И снова испаряется, будто так и нужно. Этот Джонс явно не в себе...или страдает острой формой альтернативной логики, которая позволяет оставлять двух совершенно незнакомых людей, нерасположенных к общению(по лицу этого “Вани” можно прочесть то же настроение, что и у Людвига - совершенную заебанность происходящим). Впрочем, немец слишком хорошо воспитан, даже для человека, не желающего производить впечатление. - Людвиг Байльшмидт, -поднявшись с дивана, говорит он, протягивая новому знакомому руку, которую тот, видимо, чувствуя, что его не собираются “по-братски” обнимать и лобызать(пришлось пережить парочку таких приветствий), с радостью пожимает, и лицо его вдруг озаряется вполне добродушной улыбкой: - Иван Брагинский,- представляется он, заставляя немца вздрогнуть от приятного баритона, лаской проходящегося по ушам. - Приятно познакомиться. Что же, Людвигу тоже, очень, очень приятно. - Выпьем? - предлагает он от того, что больше ему за столом и нечего предложить. Есть только кучка бокалов и какой-то алкоголь, который он уже пригубил(по полустертой этикетке вообще непонятно, что за пойло, а Люд не сильно стремился разобраться). - Почему бы и нет, - пожимает плечами в ответ Иван, и с удовольствием опускается на диван около Людвига, принимая из его рук заполненный до половины бокал. - За знакомство? - весело подмигивая, осведомляется Байльшмидт, приподнимая бокал. - Отчего бы и нет, - возвращает улыбку парень, легонько чокаясь. - Мне действительно приятно познакомиться, Людвиг. - И мне тоже, очень-очень приятно, - почти шепотом соглашается Людвиг, поглядывая на Ивана, который, прикладывая стакан к губам, тоже косит взгляд на немца, слегка улыбаясь. Что скрывать - Брагинский определенно во вкусе Людвига. Высокий, стройный, и, судя по всему, испытывает к происходящему столько же приязни, как и он сам. Человек с подобным мышлением уже не может быть низко оценен, а тут еще и такая внешность. Пусть кинет камень тот, кто не считает Ивана Брагинского симпатичным! Блондинистые волосы, удивительного странного оттенка фиалковые глаза, нос по-римски ровный, но слегка закругленный к концу. И весь он подтянутый(только отчего-то очень тепло для сегодняшней погоды одетый), гибкий...будто бы не двигается, а перетекает с места на место, как сейчас, откидывается на спинку дивана, закидывая красивые, округлые и крепкие бедра друг на друга. Ммм… Людвигу стоит отвести взгляд, пока не стало слишком поздно, стоит признаться. - У меня на джинсах что-то? - иронически усмехнувшись, склоняет голову Ваня, и проводит ладонью по бедру, смахивая несуществующие пылинки. - Нет, я просто задумался, - отзывается Людвиг, коротко улыбаясь, и стараясь скрыть неловкость. - Хм, это так тут называют да? - приблизившись к нему сильнее, говорит парень, и Людвиг чувствует, что от того несет алкоголем. Судя по всему Иван уже довольно пьян, но, как и Байльшмидт, обладает необыкновенным умением тщательно это скрывать. - Что “это”? - тут же ввязывается в игру Людвиг, подвигаясь к парню. Он пьян, ему можно! Завтра они даже не вспомнят друг друга, если что, а Иван красив и щеки у него подозрительно краснеют, когда Людвиг закидывает руку на диван за его спиной. И глаза загораются какими-то дьявольскими огоньками. - Флирт, - ничуть не сбившись с мысли, отзывается Брагинский и рука его ложиться подозрительно близко к бедру Людвига. Он делает еще один глоток алкоголя, и улыбается по-лисьи, с хитринкой какой-то. - Вполне возможно, - фыркает в ответ его собеседник, хватая его за руку и поднося чужой бокал к губам, делая глоток. - На брудершафт? - Почему бы и нет, - хищно улыбается Людвиг, поднося к чужим губам свой бокал, давая отпить. После этого, они, как и положено, переплетают локти, допивая содержимое. Людвиг тянет парня за руку и обнимает его за талию, прежде чем прижаться к чужим губам. Ваня слегка неловко накреняется к нему, грудью почти ложась на грудь немца. Бедром Байльшмидт отчетливо чувствует чужое желание и усмехается в поцелуй, углубляя его. Иван оказывается очень отзывчивым партнёром, отвечающим на все поцелуи своими, а ещё у него по-странному холодные пальцы, которые будто обжигают кожу Людвига, оставляя догорать замысловатые дорожки на разгоряченной коже шеи, над застегнутым до последней пуговки воротничком рубашки. Людвиг слишком давно не занимался сексом. Иван обнимает локтями крепкую шею и валит Байльшмидта на себя, плюхаясь спиной на диван, оказываясь придавленным между ним и Людвигом, а воздуха становилось катастрофически мало, так что русский вырывается из поцелуя с громким стоном-вдохом, впиваясь в чужие плечи ногтями, чему очень сильно мешает рубашка, но если он начнет ее расстёгивать - от вырвет все пуговицы к чертям, забывшись в животном желании. Людвиг позволяет сделать желанный глоток воздуха и припадает к открытой шее, кусая и целуя ее, проводя ладонью по крепкой груди, подтянутому животу, под которым чувствуется пресс… Людвиг резко задирает вверх, до самой шеи, чужую толстовку вместе с футболкой и касается горячей кожи на последних торчащих рёбрах. Иван наверху мычит, что прекрасно слышно и его живот дёргается с судорожном вдохе, а ягодицы напрягаются, поднимая таз вверх в позыве продолжить ласки, но уже другого, более значимого места. Немец понимает без слов и расстегнув ширинку, сдирает с русского обтягивающие джинсы, оставляя их где-то за собой на диване, куда летят и однотонные боксеры, на которых уже образовалось мокрое пятно от предэкуляра. Раздеваться полностью у Людвига нет ни сил, ни желания, ни времени. - Перевернись… -Людвиг хрипит, со шлепком дёргая чужое бедро в сторону, позволяя перекинуть через себя ближнюю к спинке дивана ногу и лечь на живот. Так будет удобнее им обоим. Перед лицом Людвига оказываются округлые, будто у женщины, бедра, но крепкие, так что подобное явление явно не от лишнего веса, от такой мысли, Людвиг не сдерживает себя в желании укусить нежную кожу около ямочки и сильно сжать пальцами ягодицу, сминая ее. Иван смотрит на него через плечо и нервно дышит, а Люд только усмехается на чужой взгляд: пьяный, возбуждённый. Проводя кончиком языка по ложбинке между ягодиц и касаясь языком колечка мышц, немец наслаждался этим действием. Люди из комнаты куда-то пропали, а Иван под ним - горячий и уже такой желанный. Он пьян, безумно, алкоголем, эмоциями, но он все ещё остаётся Байльшмидтом, для того, чтобы позаботиться не только о себе любимом, но и о партнёре, доверившим себя ему. Иван под ним всхлипывает, дрожа под горячим языком, а вторая рука Людвига тянется к чужому члену, обнимая локтем бедро, ладонь ложится за изнывающий член и русский под ним дёргается от неожиданности, а после протяжно приглушённо стонет. Это пьянит сильнее любого спирта. Проникая языком как можно глубже, Людвиг медленно оглаживал пальцами чужой стояк, горячо дыша в чужую поясницу, а Иван подавался бедрами назад, навстречу ласкам, что не могло не льстить Байльшмидту. Слюной хорошо смачивя анус, наверно, этого будет достаточно, с такой мыслью Людвиг отодвигается от чужих ягодиц лицом, разрывая ниточку слюны, которая тянется от сжавшегося колечка мышц до языка, ладонью и принимаясь расстёгивать собственные брюки, которые, несмотря на мягкость ткани, казались болезненными для члена, безумно больно давящими на эрекцию. Людвиг слышит вздох партнёра, когда он видит эрогированный член и неловко переминается на коленках, виляя задом и немец не сдерживает себя, чтобы хлестко шлёпнуть русского по упругой заднице и сразу же наваливается на него, упираясь лбом в ткань толстовки между чужих острых лопаток, и протискивая руку между телами, направляя член ко входу. Войдя только головкой, в голове проносится мысль на подобии "эта ночь превзошла мои ожидания", а сердце бешено стучит от осознания того, что под ним никто иной, как русский. Сексуальный, безумно красивый, точно желанный многими, ведь с такой внешностью… Ох, с такой внешностью даже сам Людвиг не выпускал бы его из постели. Поступающими медленными движениями Людвиг входит полностью, поражаясь молчаливости своего партнёра и уже думая, что тот уснул, перебрав алкоголя, но повернув к себе чужое лицо, кусает губу и делает грубый толчок, не выдерживая тяжести узла возбуждения в паху. Чужие красные щеки, припухшие от поцелуев и укусов губы, блестящие в непонятном свете комнаты, черт знает звявшимся откуда. Но реакция только ухудшает ситуацию и Людвиг думает, что позорно спустит прямо сейчас, от этого тихого стона, который Иван приглушает, прикусывая собственный тонкий указательный палец. Людвиг не может на это смотреть и аккуратно убирая от чужого лица ладонь, приставляет к губам свои пальцы, которые тут же обхватываю горячие губы, а скользкий язычок облизывает грубые подушечки, вбирая пальцы глубже. Если бы этот ротик такое вытворял не только с пальцами, немец бы забыл, каково это - заниматься онанизмом. Иван начинает двигаться сам, а блондин завороженно смотрел, как его собственный член входит и выходит в чужое тело. Будто девственник. От такой мысли он даёт себе мысленно оплеуху и обхватывает русского поперек живота, забирая из чужого рта свои пальцы, и делает резкий толчок бедрами, со шлепком ударяясь кожа о кожу, затем второй, третий, пока Иван под ним не вскрикивает от неожиданности и хватка крепчает, благо тренировки, проведенные со старшим братом в зале, не оказались бесполезными, так что удержать такого рослого парня на месте, почти ничего не стоило. Пальцы русского сжали руки немца, держащие за бока, а лбом Иван упёрся в подлокотник мягкого дивана. Русский стонал, сдерживая вскрики, вздрагивая от каждого толчка внутри и все время что-то шептал. Это был не немецкий, так что Людвиг не смог ничего разобрать. А ещё он сжимался так, что у немца чуть ли не звёздочки из глаз сыпались. Безумно приятно, хорошо. Интересно, этот парень уже занимался с кем-то чем-то подобным? Нет, таких мыслей не должно было быть. Они здесь на одну ночь и это не обсуждается, завтра они все забудут. Понимая, что скоро он не выдержит, он поднял чужую толстовку, открывая для себя взмокшую кожу между лопаток, одной рукой взял чужой член в руку и принялся в том же темпе, что и двигал бедрами, водить по нему, обводя пальцем мокрую от природной смазки головку шершавой подушечкой пальца, растирая предэкуляр по всему стволу. Байльшмидт сжал чужой член у основания и Иван за такое попытался его оттолкнуть, но лишь только обессиленно застонал, обхватив собственный член поверх чужой ладони, сильно ее сжимая, и принимаясь надрачивать себе, пока Людвиг не перешёл на грубый темп. Немец скинул руку Ивана со своей ладони и вжал его в диван, принимаясь втрахивать в него, со шлепком каждый раз касаясь бедрами ягодиц, рыча в чужое ухо, а Иван поджал пальцы на ногах, не сдерживая стонов. Надавив на жалость немцу и получил снисхождение в виде руки на члене и через пару движений все тело затрясло, пробивая будто током, напрягаясь и открыв рот в беззвучном стоне, Иван сжал подлокотник дивана. Бурно кончая под себя, на обивку дивана, Ваня закатил глаза на грубый рык над ухом, когда чужое тело тоже напряглось, изливались на спину Брагинского, а собственное взмокшее тело отвратительно липло к коже обивки, Иван почувствовал ткань салфеток на своей спине. Безумство, они всего десятки минут назад познакомились, а сейчас только что кончили вместе. Людвиг плохо помнит, как они заснули: кажется, перебрались в какую-то другую комнату и даже начали ласкать друг друга снова...вроде. Все же, как бы ты не был устойчив к алкоголю, это вовсе не значит, что с ним нужно перебарщивать. Рывком поднявшись с постели, он тяжело вздыхает, растрепав волосы, и смотрит на постель. Иван еще спит, тщетно пытаясь укутаться в одеяло. Оно лежит поперек, видно перевернуто неправильно, и чужие ноги торчат из-под него, даже несмотря на то, что колени Брагинский прижал к самой груди. Он единственный нагой - Людвиг так и уснул в своей одежде, лишь расстегнутые первые пуговицы рубашки, и болезненный укус, оставленный на ключице, говорят о том, что они, похоже, пытались исправить эту несправедливость. Поправив одеяло и удобно укрыв и парня, Людвиг слегка улыбнулся. Иван, конечно, был до безобразия красив. И не будь это кто-то из тусовки Альфреда, с которым Байльшмидт не планировал сталкиваться, он бы даже продолжил знакомство. А так… Ему даже жаль. Мягко поправив чужую челку, Людвиг рывком поднялся с кровати и принялся поправлять на себе одежду, застегивать пуговицы и тщетно пытаться разгладить измятую рубашку. Решив, что выглядит сносно, он решительным шагом вышел из комнаты, не оборачиваясь. Не стоило оставлять себе сожалений этими дурацкими взглядами. Ваня крепче сжал одеяло пальцами и сильнее зажмурился, спрятав лицо в подушке. Не нужно испытывать сожаления о том, что прошло ровно так, как они и планировали.
