Мёртвая земля

Императорская Библиотека

      Под солнечными лучами, проникающими через окно, виднелось полотно пыли, которое окутало всё помещение целиком. Среди этой пыли неподвижно сидели две фигуры, угрюмо склонившись над кипой различных свитков. Императорский наследник, сидевший неподалеку в углу, всматривался в пожелтевшие обрывки длинного письма.       «1347. Империя рушилась на глазах. В ночь, когда Чхве Джонан взошёл на трон, привычная тихая и спокойная жизнь окончилась кровопролитием беззащитных.       На улицах бушевал хаос, кровь сливалась в единые ручьи, а тела лежали скопом в нескольких кучах. Их собирали вместе для того, чтобы сжечь. Домашний скот забирали на повозках, омег связывали и кидали туда же, чтобы увезти в свои владения. В тот день лязг мечей практически не был слышен за стонами и криками жителей. Люди разбегались в страхе, забывая собственных детей. И я бежал. Скрывая под сердцем своё дитя, сына падшего императора Чон Муёна, я бежал как трус, желая сохранить собственную жизнь и жизнь его наследника. Моё сердце сжималось с большей силой, когда я видел, с какой лёгкостью расправлялись с детьми и омегами.       Всё ещё помню лицо одного юноши, я заметил его, когда тот нарвался на воина, кажется, он не был напуган: его глаза были пусты и холодны, а губы скривились в какой-то ухмылке. И это было невыносимо... Когда мальчишку перерезали напополам, я просто застыл на месте, не понимая, что делать дальше, пока его кровь заливала каменные ступеньки, а потом стекала мне под ноги... Горячая кровь, что скапливалась в маленькой ямке в ногах, обжигала, разъедая мою плоть. Я боялся шелохнуться.       Когда на кону моей жизни встала встреча с воином Чхве, мне стало поистине невыносимо: чёрная маска полностью скрывала лицо, засохшие капли крови на черном метале и одежде оставляли разводы, растекаясь под редким дождём. Внезапно обрушившийся, он заполнял улицы, смывая кровавые дорожки дальше вниз, к чистейшему источнику Эдема. Намотанные кишки на руках и поясе кишели червями, зловонный смрад выбивал почву из-под ног. Мои колени сами подгибались, а во рту вязкая слюна перемешивалась с тяжелым кислым привкусом на языке. Смрад разложения, тины и протухшей крови вызывал тошноту… Вдруг я понял, что сбежать не смогу, ноги перестали слушаться, а руки стали тяжелыми, будто были высечены из камня. Тогда рядом со мной посадили ещё двоих, кажется, это были дети лекаря нашей семьи — омеги десяти и шести лет. Нас обступили, полагая, что кто-то точно попытается бежать. Они громко плакали, умоляя сохранить им жизнь. Я боялся поднять на него глаза, живот нещадно тянуло, казалось, ребёнок внутри меня всё прекрасно понимал. Слова получались абсолютно тихими, мне оставалось продолжать нашёптывать молитву себе под нос.       Один из них схватил меня за руку, когда солдат напротив замахнулся мечом. Едва обратив на ребёнка свой взор я замер, с ужасом распахнув глаза, я увидел… Увидел застывшую маленькую худенькую ручку, даже когда тело завалилось на бок, а кровь не переставая хлестала ему под ноги, эта ладонь всё также обхватывала моё запястье. Впервые я слышал, как тело выплескивает алую кровь из страшной раны, и как на смертном одре человек делает последний вздох. Сделав рваный глубокий вдох, я едва смог сдержать собственный крик. Тогда привкус крови показался мне ещё более ярким, я оперся руками о плиты, больше не в силах сдерживать рвоту. Её кровь, я думаю, попала мне в рот. Я опустил голову ниже, сильно зажмурившись и переводя дыхание. Мысли лихорадочно проносились в моей голове. Надо было бежать, да и ребёнка нужно было спасти, иначе собственная душа не оставила бы в покое. Я повторял себе лишь одно: бежать-бежать-бежать.       Я повторял себе это даже после того, как достал кинжал из-за пояса и вонзил его в колено воина на всю длину. Сюрко вовсе не скрывала защитных доспехов, а колени императорских ублюдков Чхве были открыты, поэтому кинжал легко пробил сустав. Я сорвался с места, потащив за собой едва живого омегу. Не помнится мне, как удалось обойти и других. Расталкивал их руками или яростно размахивал кинжалом, а может просто невероятная удача обернулась мне, они решили, что с таким животом я далеко не убегу и упаду без сил на потеху всем… Балластов мне ещё не хватало, себя бы спасти, но её было искренне жаль. Эти твари больше восьми ночей бродили по столице в поисках лёгкой добычи, поэтому я не мог бросить невинный цветок. Мы бежали со всех ног, минуя разрушенные постройки таврица и горы тел. Эдем был завален телами. Чёрные клубы дыма затягивали небо. Всюду разносилась вонь тлеющей плоти, а когда мы добрались до нужного места, то едва ли могли там поместиться.       Немногие выжившие выбирались подальше из столицы, оставаясь на несколько ночей в полуразрушенных сараях. Места всем не хватало. Большая часть таких сараев осталась без кровли или была разрушена ядрами. В том месте, где мы решили остаться практически все уцелело, но последний шанс спастись — это подвал. Тогда я потянул дитя за собой, приказывая ему следовать, иначе бы он прямо там разрыдался на глазах у всех, а после и вовсе мог оказаться убитым. Дети оказались среди последних, кого нужно было защищать. Холодный и сырой, но закрытый от других, подвал стал хорошим укрытием. Ублюдки Чхве не решились двигаться дальше, и некоторое время все те, кто остался в ближайших сараях, могли спокойно спать ночами.       Я понимал, что обыскивать начнут каждый угол, приказ есть приказ. И пусть это произошло бы не сразу. Они должны будут зачистить весь город, а лучше — сжечь его дотла. В тот вечер уже говорили о том, что произойдет, если нас найдут. И лучшее, если обезглавят. В округе таких мест достаточно, здесь строили порядка двадцати разных сараев, в некоторых из них были чердаки и подвалы, а где-то и вовсе ничего, за исключением стен. Пожилые мужи долго беседовали, решая, как поступить, ведь за их спинами беременные омеги, которые могли разродиться в любой день, множество из них были серьёзно ранены, им срочно требовалась помощь, а единственный лекарь — Чон Доён — не спал чёрт знает сколько. Тени легли под глазами, он прерывался на пару мгновений, прижимаясь к холодной стене, в поисках сна, а затем вновь брался за работу. В тот вечер я услышал, как кто-то обсуждал побег одного из детей Императора, и как остальную семью казнили в Янтарном саду. Чон Муён и его старшая супруга, а также трое наследных принцев были преданы сожжению. Нынче сплетни ценнее куска мяса... Я был уверен, что об этом сразу забудут, но через несколько дней в дверях мне предстал убитый старец и окровавленный мешок серебряных монет».       Наследник осторожно перетянул свиток красной лентой, незамедлительно спрятав его под кафтан. При первой же возможности он дочитает его. От скопившейся пыли дышать было тяжело, легкий платок, прикрывающий нос и рот, вовсе не помогал, а лишь затруднял дыхание. На рубахе и хлопковых свободных штанах виднелись серые пятна от пальцев. Наследник осторожно поднялся со стола, смахивая со лба капельки пота, просидев под окном в такой дивный жаркий день несколько часов, убивая время между тренировкой и ужином за свитками, Императорский отпрыск недовольно хмыкнул. Всё, что он нашел — воспоминания какого-то юноши, имя и род которого были абсолютно неизвестны. Он бы узнал, будь у него чуть больше времени на поиски нужных свитков.       — Нам нужно спешить, — из мыслей его вытянул мягкий голос. — Если ты не хочешь, чтобы твоя матушка вновь читала нам нотации, то поторопись.       Альфа в синем кафтане расправил затекшие плечи, устало взглянув на две кучи свитков, что занимали почти всё свободное место на столе. В прошлый раз, когда кто-то из слуг застал юношей в Библиотеке без сопровождения, мать юного господина неумолимо сокрушалась, выказывая своё недовольство, ведь свитки можно испортить не прилагая особых усилий, даже забыв их на солнце. К обеду их не допустили, тогда наставник взялся отчитывать юных господ за столь неразумную трату драгоценного времени.       На первом этаже, в отдельном зале для гостей, снова накрыли шикарный стол, дабы встретить важных гостей. Омег отпустили танцевать и резвиться в Янтарный сад. Юные девушки и парни собирали свежие яблоки, отставляя полные корзины ближе к лестнице, ведущей во дворец. Украшенные драгоценными камнями платья пестрели среди золотых крон яблонь. Такие вечера всегда казались особыми, ведь чаще всего отец позволял себе решать политические и военные вопросы, не выпроваживая сопляков в покои, отдавая тех в руки наставнику.       Пробуя кусочек свежей говядины, император обернулся к вошедшему в обеденный зал мужчине, приглашая того подойти ближе.       — Скажи мне, Сэм, что происходит на границах императора Чжан?       Стянув маску, прикрывающую нижнюю часть лица, мужчина встал на одно колено.

***

      Небо, стягивая с себя густейшее тёмное полотно, вновь окуналось в чистейшее яркое из красноватых, оранжевых цветов, пропуская сквозь себя первые лучи янтарного солнца, вынуждая всех тех, кто мирно спал под покровом ночи, проснуться вновь. В чистейшем воздухе веяло чем-то таким древесным, сыроватым и отдаленно морозным, напоминая скорее раннюю зиму, но никак не лето. Омега, откинув голову немного назад, прикрыл глаза, вдыхая глубже этот свежий утренний воздух. Рано или поздно ему придётся вернуться домой до тех пор, пока младшие не проснулись. Нынешнее утро не предвещало ливневого дождя или жуткого ветра, который мог разбудить всю семью, но ему следует поторопиться. Нужно бежать максимально быстро. Из последних сил бежать, ведь если мать проснётся раньше обычного, то устроит допрос и не оставит в покое до самого вечера.       Омега всю ночь провозился в поле, закапывая останки коровы, которую им пришлось прирезать, чтобы отдать особый и сочный кусок отцу в поход. С собой. В связанную из тряпья и сюрко сумку, чтобы тот смог набить свой бездонный желудок и похвастать перед мужиками. Омега вовсе не помнит, какое мясо на вкус: как оно тает во рту, сочится юшкой и жирком, что собирается внутри, как особая начинка и приятное дополнение. Не помнит, как обычный кусок мяса утоляет голод и даёт сил растущему организму. Совсем позабыл. Главное — прокормить воина, единственного взрослого и сильного мужчину в семье, ведь те двое — братишки-альфы, выросшие Бог знает на каком молоке, — слабы как никогда. Растут немощными, щуплыми и вялыми. Крошки лишней в рот не потянут, пока отец в доме, а когда тот уходит, срываются голодными дикими волчатами на маленький рыбий хвост, что передаст пожилая омега с таврица. Такова ноша детей и омеги со слов воина. И кто омега такой, чтобы ослушаться собственного отца? Омега, но увы — мальчишка — немощный экземпляр в природе, такой же ненужный на таврице, где обычно можно достать абсолютно всё, как и Ксолиг.       Для омеги то, что они называют домом, так и осталось чужим, диковатым, отстранённым забытым Богом местом, где чистая душа — настоящее чудо. Жить на отшибе огромной и процветающей Империи, где водятся жуткие твари, полно ядовитых змей и даже тех, чьё имя отец семейства щетинится произнести, настоящий кошмар. Омега лишний раз старается глаз с младших не спускать, усердно трудится в поле, помогая измученной матери собирать остатки пригожего урожая, пока младшие резвятся с их очередным обедом. Ягнёнок, телёнок или дикий кабан — значения не имеет, детям достанутся лишь ушки да хвостики, которых порой хватает на одного младшего ребёнка. Отцу всегда достается больше, даже тогда, когда на опьяневшую голову он уводит их мать на кровать. Знает, но принимать не хочет. Иногда на столе, когда они накрывают по два-три разных блюда, из них остаются пустые жестяные тарелки и объедки. Овощи летят в ведро для скота, а остальное — детям.       «На, подавись»       Терра — отшиб — это место пропахло гнилью и кровью, сыростью и похотью, от которой кишки сворачиваются в узел, вызывая необъяснимую дрожь в коленях. Терра превратилась в Ад. И лишь иногда, в воспоминаниях ларьесов, Терра превращается в необычайно красивое место, радуя своими пейзажами, чёрными песками и ярчайшими огненными закатами. Колыбель — именно так ларьесы называли Терру веками ранее. Вулканическое исчадие, прародитель коренных существ, настоящей демонической крови и адских потомков, чья кожа покрывается страшными чёрными венами от шеи и ниже, помечая целиком правую сторону тела. Омега видел таких, когда посланники Императора приходили с рисунком одного красивого юноши, чья шея уже была в таких венах. Ларьес сказал тогда, что силы в нём пока ещё нет, вероятно она только лишь пробуждается. Омега видел тех, кто приходил с тем рисунком, он уверен, что запомнил их лица надолго. Омега видел невероятных существ, вместо ног у которых длинный хвост, а глаза невероятного мутного цвета. Старец, собирающий мёртвую рыбу на побережье в тот вечер ответил, что это невинные души умерших, а их голоса лишают рассудка и воли, превращая мужественных и сильных — в слабых и отчаянно влюбленных. Омеге казалось, что однажды он станет таким.       Терра полнится жуткими тварями, необычайно красивыми творениями и Ларьесами, чьи души лишены жизни. Так говорила мать, каждый раз, когда забирая у сына из рук теплый свёрток свежего мяса и кулёк трав, дрожащей рукой проводила по его волосам, мягко целуя в лоб. Будь то       — Ничего не бери у них без моего ведома, мы сходим вместе. Обещаю.       Возвращаться домой совсем не хотелось: там холодно, сыро, солнце не радует своими золотистыми лучами на рассвете, а ещё там больно и страшно. Каждый раз, когда альфа поддатый, нажравшись дешёвого пойла и эля, возвращается домой, мать в страхе сгребает младших в охапку, отправляя старшего омегу с детьми куда подальше, желательно на чердак. По пьяни отец туда не суется, боится разбить себе что-нибудь, но на матери срывается хлеще, чем на побитой скотине. Остатки посуды летят в неё, в стены и даже в окна, гремит сломанная и без того кровать, поленья разлетаются в щепки, а маленькие альфы в страхе зажимают ладошками уши, крепко прижимаясь к братской груди. Их некогда мирный дом пропах этим пойлом, чужими омегами и кровью матери. Омеге бы альфой стать хотя бы на мгновение, заключить договор с кем-нибудь из Ларьесов или демонов, да плевать он хотел с кем, ему лишь бы выбить всю дурь из того, кого ранними годами гордо отцом называл. Даже сейчас, сидя с младшими на чердаке, омегу от злости и страха распирало.