Мёртвая земля

      Крики матери отзывались тягучей болью в сердце. Бесконечным потоком обрушиваясь на хрупкое тело, альфа рычал, хлесткими ударами приводя омегу в чувства.       Спёртый запах сырости, мокрой шерсти и эля оседал тяжёлым привкусом на языке.       Вязкая слюна застряла где-то в горле, скручивая желудок, от чего юноша рвано дышал ртом, закашливаясь на первом же вдохе. Ему казалось, будто лёгкие заполнены этой вонью. Тело пробивала мелкая дрожь, и нарастающий жар изнутри стягивал ребра. В доме всегда воняло кровью, гнилью и грязью, как пахнет выжженная земля после резки скота.       Он пожелал бы сейчас оказаться там, где нет стонов боли и забившихся в угол детей, но проведя холодными ладонями по лицу, вновь обращая взор на братьев, вздрагивающих от каждого крика, ему становилось хуже. Младшие крепко прижимались друг к другу, держась за его рубаху и обтираясь опухшими глазами о грязные одежды. Он едва смог оторвать их от себя, накрывая старым квилтом, тихонько подталкивал за покосившийся комод, чтобы спрятать.       Юноша убаюкивал их, напевая на ухо колыбельную песню.       На первом этаже всё стихло, но омега понял это не сразу. Он перестал слышать треск поленьев, гуляющий ветер за окном и тяжелые шаги по скрипучему полу. Не слышал и возни, лишь собственное тяжелое дыхание разрезало тишину. Обернувшись на братьев, он прижался губами ко лбу каждого, вытер щёки от слез, а после, прижал к себе, шепча под нос молитву о спасении.       Отец не станет подниматься сюда. Ему нет дела до младших. Ему нужен только Юнги.       Выглянув с чердака, Юнги услышал, как отец зовёт его по имени. Опустив голову чуть ниже, в углу, возле кровати, юноша заметил мать, что свернулась в клубок на холодном полу.       Он наблюдал за этим каждый день, сжимая в руках расколотую на углях палку, с которой набрасывался на отца. Он колотил его со всей силой, яростно кусая того за руки, за плечи, всюду, где доставал. Ничего не останавливало ублюдка: юноша получал по лицу то кулаками, то хорошим бруском древесины, что была под рукой.       Пока мать, закрывая лицо, лишь тихо скулила, не предпринимая попыток сбежать, Юнги ненавидел себя за слабость, тёмными ночами выбираясь во двор, срывал всю злостью на траве и тонких стволах деревьев.       Юноша едва успел спуститься, когда его схватили за ногу и стащили на пол.       Ударившись спиной и затылком об ступени, мальчишка зашипел, закрывая голову руками. Он поджал ноги к груди, ощущая пылающую боль в ушибленных местах и свежих синяках. Юнги приподнял голову, продолжая обхватывать себя руками, чтобы разглядеть босые ноги перед глазами.       Замахнувшись, альфа не стал наносить удар, лишь обернувшись к окну, разбил его кулаком. Он стоял к нему спиной, отшатываясь от руки потянувшейся к нему женщины, словно прокаженной. Там, где лежала мать, виднелись осколки глиняной посуды, стекла и кровь. Всюду были разбросаны ласкуты одежды.       Он не видел ничего вокруг, кроме забитого в угол силуэта, прикрывавшего нагое тело истерзанными руками. Не слышал, как сокрушался альфа, выплёвывая гнев на всех вокруг.       Он сделал глубокий вдох. Запахи крови, прогнившего дерева, горелых поленьев и пота смешались воедино. Юнги был уверен — так пахнет боль, страх и смерть.       Расцветающие синяки на тонких материнских руках чернели с каждым утром, будто бутоны едва созревших роз. Омега поджимал губы, обтирая её тело едва живой водой с солью и ромашкой. Осторожно накрывая своим тонким квилтом, а когда выходил во двор, отшвыривал таз с мутной от крови и грязи водой, растирая жгучие слёзы боли. Ему было плевать, как поступить, лишь бы избавить себя и семью от кошмара.       Ему было страшно.       Крепкие пальцы схватили его за волосы и с силой потянули вверх. Тёмные глаза смотрели прямо на него, кривя губы в отвращении. Наотмашь влепляя пощечину мальчишке, альфа встряхнул юнца ещё сильнее, отбрасывая подальше от лестницы. Запнувшись в собственных ногах, омега упал, цепляясь руками за торчащие острые обломки мебели.       Юнги пытался сделать ровный вдох, подавляя рвотные позывы, когда почувствовал первый удар в живот. Подавившись воздухом и слюной, он закашлялся, хватаясь за грудь.       Ему казалось, будто чьи-то окровавленные руки тянутся к нему, чтобы схватить за шею и переломить её. Омега учащенно дышал, ощущая на лице навернувшиеся слёзы.       Ему всегда хотелось иной жизни. Для матери, младших братьев и себя.       Мальчишка грезил о просторном и сухом доме, с хорошей крышей; о скотине в амбаре и тёплом плотном квилте. Он видел сны о вкусной пище и мягкой постели, надавливая ладонью на желудок. И каждое утро, убегая пасти несколько старых коров, омега мечтал вернуться домой, где будет стоять свежая буханка хлеба и наваристый бульон лишь ему одному, а младшие братья, уже сытые и довольные, будут возиться в тазу с овощами и ягодами.       Взамен сладких грёз, каждое утро он ощущал лишь холод и голод. Он с упоением желал проснуться в то утро, когда отец вновь уйдёт на службу.       Тёмные глаза смотрели прямо на него, не выражая ничего, кроме безразличия. Юнги выставил руку пред собой, умоляя альфу остановиться, когда удары вновь посыпались на него. Ногами или кулаками, хватая за волосы и остатки рубахи, замахиваясь чем-то ещё. Обрушивая на тело десятилетнего мальчишки ту агрессию, будто забивает и без того уже мёртвого быка.       О, Юнги и правда предпочёл бы быть мёртвым.       Младшие братья, желающие прижаться к брату и матери, ждали его там, наверху, пока он, будучи слабым и бессильным против отца, закрывался руками, пряча затекшее от ударов лицо.       Он чувствовал привкус крови во рту, ощущал, как горячая жидкость растекается под носом. Плюнув на омегу, альфа схватил со стола треснувшую бутылку, жадно глотая выдохшийся эль.       В нём закипали боль, отчаяние и ненависть, в едином танце сливаясь и пробуждая голоса изнутри.       «Отомсти»       Он слышал эти голоса однажды, когда отец, хватая мать за волосы при младших, оттолкнул её к разгорающиеся костру в печи. Он наносил ей ударил кулаками по телу, стягивая последнюю целую рубаху.       Вспыхнувшая ярость взбудоражила мальчишку, и, хватая со стола и без того покорёженную вилку, он бросился на него, с силой вонзая прибор куда-то в спину. А дальше ничего — темнота и звенящая боль.       «Уничтожь»       Эти голоса посещали его и во снах. И в одиночестве в полях. И даже тогда, когда тело непроизвольно укачивало младших. Тихий шёпот, охватывающий мозг, будто бешенство.       Голос отца пробивался сквозь его мысли. Он говорил, не глядя, — в пустоту, в бутылку, в разбитый рот. Слова выходили вместе с хрипом, с каплями эля, с тем самым кислым смрадом, от которого у Юнги скручивало живот.       — И толку с тебя, отродье.       Отец подвинул стул, усаживаясь тяжело, всем телом, будто собирался здесь и закурить последнюю сигару. Бутылка в его руке смотрела в пол.       — Плешивая ты мразь. Он выдохнул это так, как выдыхают дым, — не торопясь, с наслаждением.       Капли крови попадали на руки Юнги, что замер у отца в ногах. В глазах мальчишки плескалось безумие, топившее в себе остатки чего-то здравого и человечного. Стекающая по брови горячая капля натягивала кожу, будто тетиву, вызывая яростную дрожь в теле.       Его душа была самой огромной раной.       Омега перевел взгляд на мать, широко распахнутыми глазами бегая по её фигуре, когда альфа схватил со стола опустевшую бутылку, одним сильным ударом об стол разбивая ту. Крепко сжимая в кулаке горлышко, остатки эля растекались по его рукам и столу, а под тяжелыми сапогами хрустели осколки стекла.       «Сожги дотла»       Задохнувшись от ужаса, омега отполз назад, закрывая уши и отворачиваясь от него. Дрожащими губами он произнес «мама», впиваясь ногтями в тонкую кожу.       Он бегал глазами по отсыревшему полу, надавливая на уши и виски кулаками, пока его не настигла ужасающая тишина, как вдруг этот голос снова пробился свозь барьер напряжения. Так громко, будто за его спиной находился некто, повторяющий одно и то же. И он ощущал этот голос всем телом.       Паника охватывала Юнги. Будто сам Дьявол начинал незатейливую беседу с ним.       «Отомсти. Сожги дотла. Уничтожь»       — Ты, — указывает пальцем, растягивая губы в ухмылке. — Паршивая сука...       Звенящий смех разбавил оглушающий рёв из глубины души, будто бы омегу выдернули из воды и закричали прямо в лицо.       Юноша ощущал запах разбушевавшихся феромонов. Запах пота, похоти и грязи забивался в ноздри, щипал глаза. Так для него пах отец.       Сплюнув смесь крови и желудочного сока, омега едва смог восстановить дыхание. Юноша не отводил более взгляда, пустыми глазами бегая по искаженной гримасе то матери, то отца. Его рука застыла в воздухе, когда в ногах, едва живая мать схватила альфу крепко, насколько позволяли силы.       Её разбитое и залитое кровью лицо, растянутые в мягкой улыбке губы мальчишка уж точно никогда не забудет.       Замахнувшись сильнее, он обрушился на неё с новой силой. Схатив женщину за волосы, потянул за собой и выпрямляясь приподнял её над полом.       «Он убьёт её. А затем и тебя…»       — Прекрати! — дергаясь к отцовским ногам, он схватился за холодное запястье матери, желая отцепить её руку. Встав на колени, он крепко держала альфу за ногу, ощущая на себе прикосновение её тонких пальчиков. Ему только показалось.       Не сейчас, когда и без того израненное сердце мальчишки давилось в крови. Не сейчас, когда и без того изнеможённая, она решает отдать последние силы на то, чтобы защитить его. Ему не нужна защита.       Когда в плоть вонзается какой-либо предмет, острый нож или стекло звучат особенно тонко, разрезая плоть. И омега знал этот звук достаточно хорошо.       Предсмертные хрипы и бульканья — тоже. Горячая кровь брызнула ему на лицо, когда мать попыталась откашляться, а затем и его босых ног, отчего их сын дернулся, словно языки пламени коснулись кожи. Кровь была всюду.       Казалось, на мгновение, что всё вновь вокруг замерло, когда грохот безвольно упавшего тела прозвучал раскатом грома среди ясного неба, и, закричав во всё горло, Юнги замахал руками, будто пытался спугнуть не отца, а дикого зверя.       — Мама? — омега потянул к ней руку, когда отец вновь схватил его за волосы, поднимая с колен над полом.       Встряхнув юношу, альфа оскалился. Извиваясь в руках будто собака на привязи, он хватался за руку, пытаясь пнуть его ногой в грудь, дотянуться до глаз и выцарапать их. Сделать что-то, что причинило бы ему больше боли.       Альфа мазанул разбитым горлышком по шее сына, надавливая сильнее где-то за ухом, пуская больше крови.       Однажды омега терял сознание, когда отец учил его разделывать скотину. Ему тогда было пять. Сейчас бы оказаться на его месте, чтобы сотворить с ним всё то, что хотел. Разорвать на куски. Сжечь.       Он видел, как тот издевается над младшими, пиная и раскидывая детей по углам. Видел, как мать защищала их, закрывая собой и подставляя хрупкое тело под удары. Вклиниваясь между ними, омега всегда пытался уберечь мать. Он видел это даже во снах, проживая случившееся в бесконечном кошмаре.       Он смотрел сквозь отца, поглощенный нестерпимой болью.       Посиневшие запястья матери, её подрагивающие пальцы. Некогда яркие, но уже опустевшие глаза, налитые кровью. Почерневшая кожа, где кровь под ней, на ней и везде, где он только мог себе представить запеклась вечным синяком. Большой разрез на груди, там, между рёбер, где легче проткнуть насквозь.       «Тебе стоит только захотеть»       Тело не слушалось, страх окутал его, пробирая дрожью до самых костей. Каждый волосок на теле ощущался колючкой, а засыхающие брызги крови будто бы рвали кожу. Привкус крови во рту.        Громкий скрип пропитанных кровью деревяшек и собственные рыдания ясно пробивались сквозь эту пелену.       Он пожелал бы сейчас оказаться на её месте, обмениваясь душой с той, кого трепетно любил и оберегал.       «Предложение в силе, юноша»       Омега шепчет несвязное: «сдохни», взахлеб набирая больше воздуха:       — Сдохни! — омега истошно завопил, впиваясь в крепкие руки.