Белобрысый.

«Бесконечный спор с Судьбой. Кто предсказан, а кто нет? Бесконечный спор с собой Длится много сотен лет, А ответа мне нет. Но горит свеча, Старый плащ на плечах, А ответа мне нет.» © Тэм Гринхилл — «Бесконечный спор с судьбой».

      Перед воротами Главного Штаба их нагнала Эвелейн, ведя в поводу молодого чокобо, норовившегося клюнуть ее в затылок.       Невра тут же поспешил спрятаться за Дларегом. — Я не по твою душу, — эльфийка улыбнулась ему, потом перевела взгляд на каменное лицо гаргульи, с лету понимая, кто здесь начальник, — Я проходила обучение в Эсмарилле, знаю там некоторых. К тому же медик в дороге не помешает.       Бывшего главу Обсидиана, видимо, такой расклад не напрягал.

***

      Лес к полудню сменился равнинами. Редкий кустарник возвышался над морем травы, по которому волнами проходил ветер, пригибая стебли к россыпям крупных камней на земле.       Невра втянул воздух, шумно выдохнув. — Клянусь, обожаю, когда нас отправляют сюда на разведку! — вампир кинул повод, раскинув руки в стороны и подставляя лицо солнцу. — Здесь же неудобно прятаться, — Эвелейн наклонилась в седле и сорвала длинный стебель с ярко-желтыми соцветиями. — Да, но юг Элдарии выглядит просто потрясно! Жаль только, что морем здесь практически не пахнет, — вампир тронул пятками бока фамильяра, и тот перешел на рысь.       Вампир наслаждался свободой от больничной койки. Хотя боль периодически и накрывала его тело, заставляя сжаться в моток оголившихся нервов, теневик был рад снова дышать полной грудью, видеть своими глазами и трогать своими руками, видеть без фильтров чужих глаз, понимая существо окружающего его мира исключительно своими фибрами души и тела.       Хотя где-то на краю сознания его и одолевала мысль, что где-то есть Карен, которая ни черта из этого не видит и не чувствует.       И мысль эта была подобна далекому раскату грома над спокойным океаном.       Хотя вампир понимал, что вряд ли кто-то из окружающих его хочет видеть угрюмого и раздражительного главу Тени.       Он и сам не хотел себя таким видеть.       Дларег правил одной рукой, второй записывая на клочке бумаги, лежащей у него на колене, автоматическим пером короткое послание.       На его плече сидел старый лапи, вычищающий стальным клювом под крыльями. — Цари? — спросил поравнявшийся с ним Валькион. Обсидианец пробежал взглядом по бумажке, на автомате прочитывая послание: «Никого не впускай в дом. Запри чердак. Лучше вообще ненадолго переедь в сам Штаб. Мико будет ругаться — сунь это ей под нос. Проси работу, чтоб не выгнали. На улице ни с кем не знакомься. Про семью не рассказывай. Я скоро вернусь, детка.

Дед.»

      Дларег кивнул, свертывая пергамент и отдавая фамильяру. Старый лапи полминуты пытался сфокусировать взгляд на предмете в руках хозяина. Потом взял его в клюв и улетел обратно, черной точкой скрываясь в зеленом мареве леса за их спинами. — Цари, — подтвердил гаргулья, выравнивая статную спину. — Боишься, что с ней что-то случится? — Боюсь. — Не юлишь, как и всегда… — дракон грустно улыбнулся. — А ты ностальгируешь? — Есть немного. Раньше все казалось… — Валькион замолчал, пытаясь подобрать слова. — Легче, — подсказал ему гаргулья, — а все проблемы казались такими далекими. — Точно.       Минуты три они точно молчали, наслаждаясь каждый своим.       Дларег любил запахи полей и буйство красок полевых цветов, каплями краски выглядывающих в высокой траве. Любил чувствовать, как гладит его ноги это же самое море. Это расслабляло его закостенелые и грубые мышцы. Любил, когда ветер обдувал его грубое лицо, гулял в рубцах старых шрамов, ласкал его, как не может ласкать никто другой.       Валькион же наслаждался теплом. Наслаждался ярким солнцем над его головой, наслаждался этой могучей энергией небесного светила, которая согревала его и дарила ощущение покоя и уюта. — Когда мы придем в Сизые горы, — начал гаргулья, натянув покрепче повод, чокобо дернул головой вниз, вырывая себе крупицу свободы, — я останусь в какой-нибудь деревеньке, подожду вас. — Хорошая идея, — Валькион закрыл глаза, поправляя ремень футляра, который тер ему шею, — Я опасаюсь, что кто-нибудь может тебя узнать. — В деревне — вряд ли. Мы туда походом не ходили. Сразу на столицу. — Почему? — дракон задал мучающий его вопрос. И волновало его скорее не то, почему Эль сразу выдвинул свои войска на Эсмарилл, а сама причина этой агрессии. За что произошел этот набег? Где и чья вина? И есть ли вообще в этом буйстве чужой и своей правды чья-то вина? — У нас не было приказа взять город. Нам приказали напугать банши. А все банши живут в столице. В деревнях — только исконные обитатели гор. — Но почему Енуки отдал этот приказ? — вопрос, скорее, прозвучал громче, чем требовалось. Дларег кивнул вперед, и Валькион посмотрел по указанному направлению.       Невра, понимая, что его раскрыли, отвернулся, но слушать не перестал. — Потому что, — Дларег прочистил горло, — Потому что это был не Енуки Казе. Он тогда еще сопляком был, а вы — не родились.

***

      Поветрием ладонь легла на заполненную чернилами карту. Попала прямо в Солнечное море.       Дларег весь сжался, ожидая, что этот звук будет сопровождать удар по чьей-то физиономии. Однако Тамилия — молодая фея, глава Абсента, — не позволила себе так ответить на недвусмысленную шутку начальника стражи. — Злишься? — орк дернул щекой, всматриваясь в лучисто-серые глаза бескрылой феи, — Ну, чего ты, Тамилия? — Попрошу тебя… — абсентка сжала кулак, собрав на карте складки. Руки ее дрожали сдерживаемой злобой. — Фак’рог, — Дларег, еще молодой мальчишка, только вступивший на должность главы Обсидиана, недобро сверкнул по-мальчишески яркими глазами, — не обижай даму, а не то завтра я зарублю непонятно откуда появившегося хрюшона на ужин. — А ты прикуси свой поганый язык, колымага каменная! — светло-зеленый орк повел нижней челюстью, бренча многочисленными кольцами на выпирающих клыках, — С какого это перепугу ты стал рыцарем?!       Гаргулья сжал губы, собрав на носу чисто звериный морщины. — С такого, когда в Штабе появились сексисты! Отвали, я сказал, от Тамилии! — Иначе что?!       Гаргулья уже хотел разразиться ругательствами и послать начальника стражи к всем праотцам. Увы, но устраивать дуэль здесь было не принято. — Дларег… — фея посмотрела на обсидианца благодарным взглядом. Хотя ни для кого не было секретом, что гаргулья сам недолюбливал женщин.       Однако Дларегу очень понравилось это выражение благодарности в глазах феи с лазурной кожей и лунными узорами-шрамами на руках и груди.       Определенно, ему нравилось быть рыцарем для прекрасной дамы.       Гаргульях ухмыльнулся ей уголком губ, снова встречаясь с черными глазами орка. — Дама просит твоей жизни, так что живи.       Орк грязно выругался.       Весселен-айве-Таур, старый эйктюрнир, старик без носа и трех пальцев левой руки, повел мощными оленьими рогами в воздухе, бренча многочисленными талисманами на них. Длинные волосы с его головы напоминали свалявшуюся шерсть. — Фак’рог, не о том речь, — тихим голосом проблеял Весселен, показывая длинным скрюченным пальцем на карту, — Сизые горы, друзья, — наша проблема.       Дларег проследил за пальцем эйктюрнира, натыкаясь своим рыскающим взглядом на серое пятно гор.       Глава гвардий Эль снова спрятал руки в своем белом одеянии. Где-то мелькнул Енуки — уже немолодой баку, который все еще не смог занять пост главы.       Дларег нахмурился. — И что же не так? — Тамилия выровнялась, поправив рукава-фонарики на узких плечах. Сначала глаза ее стрельнули в эйктюрнира, потом — на Май, главу Тени. — Эсмарилл, — начала темная эльфийка, протирая уголок брови, стараясь не задеть темно-бардовых красок на веках, — выдвинул свои силы на Морт’мир, Наместник стал строить укрепления и пригонять осадные оборудования. — Что нужно банши от троллей? — Дларег выгнул бровь, закрывая плечом проход для Енуки, который никак не мог пробиться к карте. Баку засопел и предпринял попытку обойти гаргулью. Тот гадко ухмыльнулся и снова закрыл ему проход. — Где Эсмарилл? — Фак’рог нагнулся над картой. Май указала ему пальцем на завиток крупного города, — Может, все дело в выходе к морю? Если в распоряжение Наместника попадет Морт’мир, то он получит прямой выход к воде. — А дальше что? — Тамилия гордо подняла подбородок и отвернулась. Орк на это внимания не обратил. — А дальше — Нефритовый Край… — Май обошла полукругом стол с картой, заходя со стороны названной территории, — Они получат право отправлять свои корабли в любую точку Элдарии и возводить свои колонии. — У них судоходство не распространено, — буркнул обсидианец, скрестив руки, — Да и зачем им это? — У них — нет, а тролли прекрасно строят корабли и путешествуют, — Весселен почесал за длинным ухом, снова встряхивая головой. — Тролли — дикари, Весселен, — Тамилия покачала головой. — Тролли — разумная раса, которую просто невозможно извести, — Енуки все-таки пробился к столу со стороны Май, — Они хитры, изворотливы, умны… — И бессмертны, — орк почесал подбородок. — Бессмертных не бывает, друг мой Фак’рог, — айва-Таур грустно покачал головой, что-то под складками его белой мантии зашевелилось, — Тролли просто хорошо регенерируют свои раны. — И тролли — отличные союзники, — закончил свою мысль Казе, потянув воздух длинным носом. — А еще тролли не признают никакой власти, кроме своего вождя, — Дларег пошарил в карманах и засунул в рот сухую соломинку, принимая вид последнего в Элдарии ученого, — Ну и нахрен им банши? — Не важно, — Май отчеканивала свои слова, стукая в карту пальцем, — Эсмарилл стянул свое войско в Морт’мир. Это все, что нас интересует. — Я вас умоляю! Дайте клыкастым троллям два-три месяца, и они выгонят Наместника, надрав ему зад! — У нас нет столько времени! — Фак’рог попал слюной в глаз гаргульи, тот зашипел и оскорбленно его вытер, — Нужно гнать их оттуда сейчас. — Почему вы все считаете, что Эсмарилл нужно непременно остановить? Может, это и не наше дело? — фея сконфуженно посмотрела на главу Эль, когда все устремили на нее замученные взгляды. — Тамилия, — Май прочистила горло, — когда фанатики своей веры лезут на новые земли, которые могут открыть им дорогу на наших союзников, а так же, когда сильная держава захватывает новые территории, которые могут принести ей немалую пользу, это никогда не остается незамеченным со стороны. После обоснования в Морт’мире банши могут через них попасть в Нефритовый край, и черт знает, что после него. — То есть, — Дларег почесал бровь, — вы все хотите отвадить банши от троллей и вообще всего юга? — Нам придется, — Весселен качнул тяжелой головой, зацепив орка по лысой макушке, — Мы пойдем прямо на Эсмарилл, через месяц.       Дларег задохнулся от возмущения. — Но глава! — Тамилия подалась вперед, срываясь на высокий и жалостливый голос, — Нельзя же сразу браться за оружие! Давайте проведем переговоры, пригласим их сюда, или же отправимся к ним сами! Зачем лишние смерти?! подпишем контракты, договоры… Куча измаранной бумаги ничто в сравнении с живыми созданиями, Весселен!       Венценосный посмотрел своими карими глазами, поддернутыми белой пеленой, на фею. — Банши уже ответили на все наши дипломатические просьбы. Ответ их… Зачитай, Енуки. — Он не при мне. Но я помню примерное содержание. — Не тяни… — зашипела Май. — Эсмарилл сказал, что в любом случае сражения не избежать. Что все, кто должен умереть по нашей вине, уже попрощались с семьями и точат оружие. Примерно так… — Идиотизм… — Дларег, будучи единственным, кто подал голос, скрипнул кожаными перчатками, — Чертовы маразматики… — Месяц, — Весселен повернулся к гаргулье. Тот предпочел спрятать глаза, — я даю тебе месяц, Дларег, сын Гаральда, чтобы подготовить Обсидиан к наступлению на Эсмарилл. — Ты отправляешь нас на бойню, — тихо ответил обсидиановец, смотря на эйктюрнира сквозь пелену ненависти и презрения, — На бойню по идиотским причинам. — На бойню во имя безопасности Эль и соседних территорий, молодой Дларег.

***

— Нужно признать, что под старость айва-Таур совсем с катушек слетел, — Дларег снимал походные мешки с седла своего чокобо, ставя их на землю, — Вот так и совершился поход Эль на Эсмарилл. Никчему, кстати говоря, он не привел. — Надо же… — Эвелейн расстелила покрывало на земле, разулась и забралась на него с ногами, — Я бы никогда не поверила, что учитель Енуки Казе мог быть таким радикальным. Так что в итоге стало с Морт’миром? — Годков так через десять-пятнадцать к его берегам стали приплывать пираты. Тролли быстро смекнули, что постоянно держать оборону слишком трудно, и перенесли свой город-поселок прямо под бок Сизых гор, так что формально они считаются частью региона и находятся под защитой Эсмарилла. Как Енуки и говорил, тролли — те еще хитрецы.       Вернулся Невра с ломаными ветками кустарника. Разожгли огонь.       Небо стремительно темнело, напоминая о приближающейся мороси и прохладе осени.       Эвелейн тянулась руками к жаркому пламени, согревая бледные пальцы, яркие блики огня играли в ее бледно-голубых глазах цвета неба во время рассвета. Невра куда-то исчез, юркнув быстрой мышью в траву. — Этой ночью подежурю я, — Дларег откусил от большого куска вяленого мяса в руке, пожевал, выплюнув попавшийся хрящ куда-то за спину, — Ты, — он толкнул сидя дремавшего дракона в бок, — сменишь меня после полуночи.       Валькион закивал и тут же завалился, отвернувшись от огня.       Где-то ойкнул Невра.       Эвелейн смотрела куда-то на запад, натыкаясь взглядом на виднеющуюся дымку гор впереди. Под черным небом они были практически неразличимы, но оттуда несло холодом, парным молоком, моросью и дымом.       Эльфийка поежилась. Она ненавидела запах дыма…

***

      Оседая в легких тонкой пленкой, гарь с ее отвратительно-жарким запахом крутилась вокруг Эвелейн сплошным кольцом.       Эльфийка кинулась вперед, разрезая затхлый воздух, расцветающий темно-огненными цветами пепла, своим маленьким тельцем.       В голове болезненно воспалилась одна единственная мысль, занимая собой все пространство черепа и выдавливая кровь наружу, на самое лицо, отчего казалось еще жарче.       Выжить.       Толстая длинная коса окрасилась в грязь и пепел. Легкая одежда оборванными листьями причудливых осенних деревьев болталась на стройном теле.       Ее окружал рассвет. Со всех сторон. Во всех направлениях на нее смотрел кроваво-красный жаркий рассвет.       Эвелейн сбивала босые ноги, покрывая их кашей из грязи и крови, обрывала широкие рукава из тончайшего шелка, цепляясь за горящие кусты и углы остовов древних сооружений.       Пожарища костров и кольцо дыма смыкались на ее шее.       Уши ее, помимо настойчивого гула в голове, заполняли голоса, срывающие свое эльфийское прекрасие на низкие и позорные крики, на вопли и соленую воду. Кроме криков — шипение костров и железный свист в воздухе.       Где-то слева, рассыпавшись в воздухе стайкой мертвых птиц из камня, рухнула астрономическая башня. Звон ее разбитого стеклянного купола оглушил Эвелейн, как оглушает взрыв из-под ног.       Стеклянный звон раззадорил сжигающий небо огонь. Он вспыхнул новыми красками крови и опалил босые ноги девочки.       Эвелейн коротко вскрикнула прежде чем упереться ладонями в покрытую золой землю.       Взгляд затуманился и первые капли чистой воды упали на оскверненную почву. Мизерные частички пепла затанцевали в них, собираясь в водоворот и, в конце концов, окрашивая слезы маленькой эльфийки в черный деготь. — Эвел!       Эвелейн поднимает глаза, встречаясь с ясными серыми глазами цвета серебра. И внезапно вся гарь, собравшаяся в ее сердце, разъедается одной маленькой каплей света.       Она подает руку, тянется к этим глазам. — Забери меня, брат, забери!

***

— Дларег… — эльфийка отсаживается от надоедливого столба дыма, — Скажи, ты был при Падении Луны?       Гаргулья поднимает на медсестру безразличные глаза.       Эвелейн иногда кажется, что еще не вся гарь вышла из ее сердца, омытого кровью и слезами. — Нет, лицезреть эту битву мне не удалось, — Дларег подкидывает в костер ветку, шевелит угли.       Эвелейн не знает, облегченно ей выдохнуть, или расстроиться. Она снова поднимает глаза на запад, на дым Сизых гор впереди.       Ей так страшно перейти их, что она готова повернуть назад прямо сейчас, вернуться в стены Главного Штаба, закрыть дверь своей комнаты на ключ и забыть обо всем. — Хотя, говорят, ты видела все своими глазами. Зачем тебе мои?       Воздух вокруг остановил свое движение. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Медик честно посмотрела в глаза гаргулье, честно и без слов призналась ему во всем.       Он должен понять.       Сердце сковала судорога. — Бежишь от войны, — Дларег протянул ей флягу. От нее несло травами. Успокоительный отвар. — Бегу, — Эвелейн принимает ее из холодных каменных рук. Делает глоток, — А кто не бежит? — Мало кто. Но есть и такие. — Ты? — Не только я, — воин пожал плечами, — Тогда почему ты пошла с нами? — Помочь. У меня с собой рекомендательное письмо из Союза Целителей Эсмарилла и островов Кенария. Даже если Наместница и откажется нас слушать, то я могу полноправно обратиться в Союз. — Так ты, значит, высший медик, член союза Знахарей круга Друидов и Целителей Эсмарилла? — Дларег выгнул бровь. — Да… — эльфийка смущенно отвела взгляд, нащупывая пальцами в сумке тугой свиток, — После падения Нильфандры брат отдал меня в Кенария. Оттуда меня перенаправили в Эсмарилл. — И что же такой именитый врач делает в таком захолустье, как Штаб-Квартира гвардий Эль? — Ты же сам знаешь — бегу от войны.       Внезапно Эвелейн стало стыдно за все, что она навешала на уши ни чуть не заинтересованному в этом слушателю. Девушка отвернулась, поправив съехавшую на глаза золотую цепочку.       Эльфийка касается кончиками пальцев голубого камня в золотом окаймлении ее одежды. Прикосновение отдается едва уловимым чувством спокойствия.       На островах Кенария и в Медицинской Академии ей всегда было спокойно. Пусть и не сразу.

***

      Караван направлялся на запад. Телеги с провизией разносили тугой скрип колес на весь тракт.       Именно со скрипом колес Эвелейн запомнила извиняющиеся серые глаза брата. — Так ты… Не пойдешь?       Парень прячет глаза за голубоватыми волосами, дергает ухом с оторванным кончиком. Его бледно-фиолетовая кожа, идентичная цвету кожи самой Эвелейн, покрыта синими цветами разорванных капилляров и фиолетовыми реками рваных мышц.       Эвелейн что-то вливают в глаза. Что-то очень похожее на расплавленный свинец.       Брат заставляет ее пить эту дрянь. — Прости, малыш, — он тянет сильную руку к ее щеке, касается бледной, лихорадочного цвета кожи ее лица, — но я должен вернуться. — Я не хочу без тебя!.. — голос становится сравни шепоту и многолетней мерзлоты. Эвелейн пытается обнять его, удержать, поставить на кон всю себя, лишь бы не оставаться одной.       Только не сейчас.       Эвелейн начинает дрожать от мысли об одиночестве. Оно грызет ее, как голодный зверь, пожирает остатки разума и рвет податливую плоть. — Когда все закончится, обещаю тебе, я за тобой приду. И мы вернемся домой.       Парень отходит. В его глазах и движениях ледяная уверенность и огненное сожаление.       Эльф в стремительном прыжке обращается в рависта и уходит.       Упырь, мужчина с неопределенным возрастом и торчащими костями в руках и ногах, облитый розовой водой, скрывающей запах разложения, и кожей грязно-серого цвета, берет своей полусгнившей ладонью локоть эльфийки. — Галлитроты лают, Эвелейн, караван идет. Пойдем, круг Друидов нас ждать не будет. — Я не хочу к друидам… — Выбора нет, дорогуша. Знания — сила.       Они проезжают мимо Одинокой Горы, спящего вулкана, покрытого зеленой шапкой вечных лесов. В пародии на это могущество когда-то на фоне неба было видно астрономическую башню Нильфандры — родины лунных эльфов.       Эвелейн сама видела, как эта башня разлетелась в воздухе стаей птиц и звоном разбитого стекла, протыкающего кровоточащее небо.       Падение Луны — день, когда королевство лунных эльфов перестало существовать под натиском Кочевников. День уничтожения целого государства.

***

Мой дорогой брат Улдар, Я представить себе не могу, как ты здесь обучался. В каменных кельях Святилища каждую ночь гуляет промозглый ветер. Под окнами нашей башни рыскают Черные Псы, завывающую на луну. Мне очень страшно возвращаться в свою клетку. Кормят отвратительно, хотя… Мне стыдно жаловаться тебе, ведь там, где ты, скорее всего, вообще не кормят. После разгрома нашего города здесь очень много лунных эльфов. Но я никого не знаю. Здесь так же есть и другие расы: фэйлины, ламии, феи, гарпии, тролли, гномы, огры, брауни, дриады разных каст и сословий, кентавры… Но мне очень страшно видеть здесь тауренов и орков. Я никак не могу отделаться от мысли, что они были среди тех, кто напал на нас. Я пытаюсь не винить всех и каждого в горе нашего народа, но стоит мне увидеть зеленую или загорелую кожу какой-либо орчихи, как меня кидает в дрожь. Учитель Зерфан говорит, что я не способна к перевоплощению. Из нашей группы я такая одна. Но, не прими за хвастовство, я сама вижу, что в плане медицины я опережаю большую часть учеников. Расскажи мне, как проходят твои дни, чем вы занимаетесь?! Мне все время кажется, что ты стоишь там, на границе мирной жизни и войны… Я беспокоюсь за тебя. К письму прилагаю оберег. Он сделан из корней болотного кипариса и цветов неопалимой купины. Чтобы ты не тонул в воде и не горел в огне, брат. Надеюсь, что руны помогут тебе, где бы ты ни был.

Эвелейн — всегда любящая тебя сестра. Береги себя.

Моя дорога Эвел… Я знаю, родная, знаю, что обучения на островах Кенария — не самое приятное… Но запомни: я не хочу, чтобы ты становилась друидом. А потому, пойми меня, я даже рад, что тебе не удается перевоплощаться. Первые несколько перевоплощений весьма болезненны. К тому же тебе придется отказаться от многих радостей жизни, начиная (прости меня за прямоту) с интима и заканчивая обстановкой комнаты. Конечно, тебе решать, кем и когда ты станешь, но как друид советую тебе уйти в ту область, где тебе самой приятнее. Я помню свое обещание забрать тебя, и я его сдержу! Как только все уляжется, я обязательно приду за тобой. Но пока Кенария — самое безопасное место во всей Элдарии. Даже в Нефритовой Крае начинаются какие-то волнения. Говорят, пропала принцесса. Это только слухи, но все же… Не волнуйся за меня, я занимаюсь беженцами. В Эль приплыло много народу с северного материка. Нордскол, если быть точнее. Так же очень много мелких городов и деревень пострадало в ходе рейда на Нильфандру. Им всем нужна наша помощь. Не бойся никого, Эвел, не бойся. Не все орки и таурены одинаковы. Я сам работаю в паре с одним орком — Зойдаком. Он весьма добродушный парень, с ним легко. Сразу забываешь обо всем… К тому же помни, что эльфы-завоеватели Лунд-Мулхингара когда-то затопили свои земли кровью. И если так подумать, то мы отличаемся от них лишь менталитетом и цветом кожи, малыш. Вспомни серых эльфов из Нордскола. Три главы школьных учебников по истории посвящены их тирании. Мы все очень разные, Эвел. Не хочу огорчать тебя, малыш, но я недавно снова побывал в Нильфандре… От города остались одни руины. Наши соотечественники сбежали из прилегающих лесов кто куда. Королевство лунных эльфов окончательно развалилось, дорогая… Я получил твой оберег. Никогда его не сниму, Эвел. Спасибо. Я должен бежать. У нас не хватает чокобо и равистов для перевозок повозок. Если честно, то мне весьма стыдно обращаться и вставать в упряжку с фамильярами… Но, что поделать, сейчас есть вещи по-важнее. Будь умницей, родная.

Улдар.

***

Брат мой! Я рада, что ты не на передовой! Не стыдись своей работы — ты спасаешь невинные жизни! Ты герой! Ты прав, я не должна ставить клеймо на всех существ не понравившихся мне рас. И я честно пытаюсь! Но пока… Сегодня во время обеда ко мне подсела одна молодая тауренша. У нее был спилен один рог и вставлено золотое кольцо в нос, а еще шерсть у нее была молочно-кремового цвета. Она улыбнулась мне и пожелала приятного аппетита. А меня, прости Оракул, вытошнило. Я не знаю, что это. Я обратилась к этому к своей деканше, мадам Помше. Она ответила, что это нужно просто пережить. Пережить и принять. Я пока не знаю, как это сделать. Сегодня меня взяли на кормежку Черных Псов. Я думала, что умру, когда мы вышли за ворота с набитыми мясными обрезками мешками. Я думала, нас разорвут. Однако, как оказалось, Псы защищают границы Святилища, а мы их подкармливаем. Ты знал об этом? Почему мне не рассказал? Мадам Помше сообщила мне, что меня переведут из Кенария в Эсмарилл. На целенаправленное обучение медицине, так как друидом мне все равно не стать, да я и не хочу. У меня нет предрасположенности к друидизму, этой связи с природой и миром. А медицинское обучения в Святилище дается лишь до среднего уровня, и только то, что напрямую связано с природой. Если честно, я не знаю, что думать. Я хотела стать скульптором, а не медиком. Но, видимо, жизнь не дает мне выбора. Надеюсь, кельи в Эсмарилле будут поудобней келий Святилища. Я отбываю через неделю. Деканша откроет мне портал. Когда будешь искать меня, то ищи в Сизых горах. Много ли у тебя осталось работы? Много беженцев? И сколько среди них наших? Знакомые, друзья, есть ли кто-то? Мне грустно знать, что наша родина пала, но делать нечего. Пиши мне при любой возможности. Я буду ждать твоих писем с нетерпением.

Эвел, твоя семья.

***

      Холодные коридоры Медицинской Академии профессора Фанрея при Наместнике Эсмарилла встречали Эвелейн каждое утро ледяным воздухом и морозными узорами на окнах. К счастью всем обучающимся выдавали теплую форменную одежду и обогревали комнаты. В этом отношении проживание в Академии было в разы комфортнее проживания в Святилище Кенария.       Эльфийка прижимала к груди стопку пожелтевшего пергамента и два учебника с порванными корешками.       Ее туфли-лодочки под подолом теплого платья темно-синего цвета отстукивали на каменном полу ритм ее шага — неспешного и вдумчивого.       Когда Улдар заберет ее?       В какой-то момент собранные в хвост волосы откинуло вперед, оплетая ее плечо частой сеткой паутины.       Эвелейн оглянулась на раскрытое окно, через которое в помещение врывался неистово-холодный ветер, неся за собой ворох снежинок, оседающих на полу мягким ворсом ковра.       Эвелейн положила свою ношу на подоконник. Закрыла окно, сдвинув щеколду. — Эвел!       Эльфийка обернулась, поморщившись от звука закрывающейся тяжелой двери. — Господин Фанрей, — Эвелейн коротко склонила голову в приветственном поклоне, — как Ваше самочувствие? — Нашла еще, что спросить! Потрясающе, как и всегда! — старик-банши бодрым шагом подошел к ней, потом осмотрел снег на полу, но значения ему не придал, — Так, ты идешь со мной.       Возражать директору Академии было самоубийством. Поэтому, едва догоняя профессора, эльфийка пошла за ним.       Фанрей прошел в узкий коридор, из которого пахло пылью. Эвелейн, прижимая к груди книги одной рукой, второй приподняла подол платья.       Когда профессор открыл до ужаса скрипучую дверь, Эвелейн молилась, чтобы ее не отчислили.       В помещении было тепло. Голубой витраж окон показывал причудливые танцы помпоснежников, переплетенных между собой в причудливую вязь. Длинные ряды столов и лавок, возвышающиеся к дальней стене комнаты, были населены немногочисленными существами. Среди них Эвелейн узнавала и знакомых.       Фанрей подошел к трибуне. Эльфийка, снова приподняв подол, поднялась на пару степеней и опустилась за передним столом. — Доброго дня, — голос банши протекал по воздуху холодной водой, Эвелейн положила руки под подбородок и легла на стол, заглядывая Фанрею в ярко-черные глаза, — все здесь? — Простите, — кто-то слева поднял руку, — но Алка-но-Дже плохо чувствует себя, прийти не сможет.       Эвелейн усмехнулась. Алка-но-Дже всегда себя плохо чувствовала. — Черт с ней, — махнул рукой Фанрей, — отчислю! Так… — он побарабанил костяшками пальцев по трибуне, — Коротко говоря, почему вы все здесь. Потому что учитесь вы отвратительно, сил моих нет.       Эвелейн услышала, как шмыгнула крупным носом за ее спиной тролльчиха. Эльфийка обернулась, встретившись с ней глазами. Девушка с ярко-синей кожей, испещренной бледно-белыми полосками, и огромными голубыми безднами глаз грустно улыбнулась ей и спрятала лицо в ярком пожаре кроваво-красных волос. Сама же эльфийка почувствовала чудовищный укол совести. Ей стало тоскливо, как-будто ее оставили наедине со всеми монстрами ее ночных кошмаров.       Эвелейн положила руки на стол, спрятав в них лицо. Глаза и нос защипала соль и горечь.       Даже здесь ей не было места. Как и во всем остальном мире. — Я не потерплю, — продолжал Фанрей, проводя ладонью по щетине на подбородке, — чтобы из моей Академии выходили полные неучи, и позорили славное имя этого заведения. — Исключать будете?! — подал кто-то голос с задних рядов. По его высоким нотам и картавости было понятно, что владелец — гоблин. — И куда вы пойдете после исключения? — банши осмотрел аудиторию, наслаждаясь тишиной обучающихся, — Одно дело — Алка-но-Дже, которой просто в падлу подняться с постели, но она меня не волнует, пусть крутится, как хочет. Но я прекрасно знаю, что некоторым идти больше некуда.       Эльфийка переборола себя, подавляя желание поднять голову и узнать, смотрит ли на нее кто-нибудь. Она подавила свои тактильные ощущения, заставляя перестать чувствовать чужие взгляды, скользящие по ней, словно бы она была масляной фигурой.       Нет, ей есть куда идти. Эти слова к ней не относятся. — Исключение — позор, и для многих пережить его будет проблемно, — старик-банши вышел из-за трибуны, осматривая учеников, — Сюда попадают по двум причинам: случайность и талант. Те, кто уходит — случайность, но те, кто остается — талант. Не важно, к чему талант: к медицине ли, к упорству, к зубрежке, к алхимии, к препарированию… Но всяк талантливый получит наш сертификат и отправится на место своего назначения.       Эвелейн пыталась найти в его словах привычную насмешку и строгость. Но вместо тайного смысла его слов слышала его вдумчивые шаги, поступь его ног в ботинках из натуральной кожи по отполированному камню пола. — С вашим нынешним набором знаний сдать экзамен будет нереально. Поэтому, в среду и пятницу, после обеда, вы будете собираться здесь и учить, пока материал не будет отскакивать от ваших зубов, клыков и что там у кого еще есть. Эвелейн!       Названная вздрогнула. В голове тут же бушующим суховеем закрались мысли, как профессор перечислит все ее недочеты, всю слабость в его науке, как позор закроется в ее черепе и будет точить ее годами, как будут смотреть на нее все присутствующие, смеяться за ее спиной…       Эльфийка медленно подняла голову, встречаясь с чернотой глаз профессора. Сглотнула вязкую слюну и сжала губы, проклиная саму себя за то, что не тянет обучения. — Эвелейн, — Фанрей повторил ее имя приговором и казнью, — познакомьтесь. С сегодняшнего дня на всех дополнительных занятиях она будет вашим учителем.       Мир рассыпался перед глазами, стряхнув с себя пыль и, заблестев солнцем и мириадами кружащихся вокруг него звезд, ослепил Эвелейн. Она дернула ушами, пару раз сморгнув так не пролившиеся слезы.       Это была не шутка.       Профессора ей удалось нагнать только в коридоре.

***

      На следующий день Дларег внезапно свернул на юг, что Невра заметил мгновенно. — Мы не туда идем, — вампир нагнулся над головой чокобо гаргульи, — нам нужно в Проход Королей, а мы идем на юг!       Дларег дернул щекой, едва ощутимой из-за толстой кожи над старыми шрамами. — Ну тогда сами взбирайтесь на отвесные скалы! — он дернул поводья, из-за чего фамильяр резко ушел в сторону от вампира. Теневик уже хотел начать ссору, как вмешалась эльфийка. — Дларег, скажи, куда ты нас ведешь? — В Шахты. — В Шахты! — передразнил его Невра, — Конечно, это же совсем другая сторона Сизых гор! — Невра… — Эвелейн пришпорила пернатые бока, стараясь влезть между обсидианцем и вампиром, — Дларег, какой нам резон идти в Шахты? — Корабли, — Валькион поднял глаза в небо, словно бы уже хотел увидеть корабли, рассекающие своим острым килем небесную высь.       Невра замолчал и испытывающе уставился в белый висок гаргульи. — Да, — Дларег повел плечом, отчего то громко хрустнуло, — Забираться в Эсмарилл по горам, не зная их троп и тоннелей, — тухлое дело. А вот по воздуху будет проще. — Почему ты не сказал об этом сразу? — Невра сдержал в голосе привкус разочарования и обиды, — Сколько стоит билет на корабль? — Двести золотых… — Эвелейн не проследила, как ее фамильяр замедлил шаг. В уме она подсчитывала, сколько у нее останется и хватит ли этого на обратный билет.       Гаргулья и вампир громко спорили впереди, однако голоса их продирались к Эвелейн и Валькиону сквозь толстый слой мыслей, словно бы воздух между ними всеми сгустился, уплотняясь и пожирая все звуки, давая голос мыслям и переживаниям.       Не поздно ли?       К вечеру, стоило небу начать заходится черным кашлем, вампир почувствовал запах костра и мяса.       Через полчаса, когда громады гор перестали казаться туманными поветриями, перед гвардейцами раскинулась стоянка.       Дларег выехал вперед, имея намного больше опыта в общении с кочевыми народами, чем остальные.       Эвелейн схватилась за ворот своей рубашки, каждой клеточкой своего существа ощущая тревогу.       Орки.       На плечо легла тяжелая грубая ладонь.       Эвелейн подняла глаза, встречаясь с медовым взглядом Валькиона. — Ты в порядке?       В груди бушевал шторм и мысли казались невыносимо тяжелыми. Ребра медленно разворачивались в другую сторону, протыкая ее мышцы и кожу, заливая ее тело теплой кровью. — Да, — она легко улыбнулась, хотя налитое свинцом лицо отказывалось воспроизводить хоть какую-то эмоцию, отличную от страха. — Эве, все хорошо, — Невра перед ней поднял брови и ободряюще ухмыльнулся, — Это ведь степи Кочевников, здесь всегда кто-то кочует.       В голове всплыли картинки кровожадных существ, маленькие глазки которых, наливаясь кровью, провожали ее в жарких и колючих снах.       Эвелейн улыбнулась.       Когда подошел Дларег, то, открыто улыбнувшись, проводил всех к стоянке.       Орки, будучи огромными созданиями, хорошо развитыми физически, считали священными правила гостеприимства. Поэтому ни одному путнику, просившему у них место у костра, они не имели права отказать. — Я есть Гроз’Дар! — высокая орчиха со смуглой кожей стукнула себя в грудь кулаком, Дларег повторил этот жест, — Вождь племени Яркого Солнца. Путники отдыхать с Солнцем и отведать с ними их пищи.       Валькион удивился ее акценту и голосу — грубому и резкому, подобному рыку.       Рассевшись по правую руку от вождя, гвардейцы занялись своими делами. Дларег вполне себе свободно разговаривал со смуглыми орками, травил байки и рассказывал военные шутки. Орки, будучи прирожденными воинами, уважали солдат. Валькион, чувствуя себя не в своей тарелке, был молчаливым наблюдателем историй гаргульи. Иногда от него требовали подтверждения, а иногда и сам он был подтверждением очередной байки. Невра завалился спать после сытного ужина, к тому же орчихи были одной из немногочисленных рас, его не интересовавшей. В частности потому, что многие ее представители были выше и мужественнее него, что сильно задевало эгоцентричного вампира.       Эвелейн, обхватив колени руками, в упор смотрела на орочьи барабаны. Она помнила каждый удар в этот инструмент. Говорят, что орки проигрывают только после того, как прекращают звучать их барабаны. С раннего вечера и до рассвета Эвелейн слышала эти удары, слышала их рычание, их грозные выкрики на незнакомом ей языке. А потом все эти звуки, облачившись в плоть и кровь, преследовали ее, гнались за ней, вытаскивали по позвонку из ее спины. Каждую ночь. Ночь — как проклятье. И только одна молодая баку из Святилища смогла съесть все ее кошмары, сказав одну глупость: «Теперь тебя будет преследовать счастье!»       Счастье ее не преследовало.       Руки и горло сковывала невидимая судорога. Сердце, сжавшись и выхлестнув из себя последние капли густой крови, оборвало все аорты, ухнув куда-то в пустоту. Эвелейн неосознанно коснулась своего живота, пытаясь найти необходимый ей орган. Однако бессмысленный жест мозгом был неосознан из-за очередного приступа страха.       Она так и не смогла с этим справиться, хотя обещала Улдару. — Эве, — дракон, полулежа, дернул ее за рукав. В обезумевшем жесте Эвелейн повернула голову, встречаясь со спокойным и собранным взглядом, — Все хорошо, Эве. То, что случилось с тобой — исключение.       Угол рта эльфийки дернулся и она отвернулась, снова натыкаясь взглядом на ненавистные барабаны.       Он прав, но Эвел так и не может перебороть этот страх.

***

— Профессор! Пожалуйста, подождите, профессор!       Фанрей, тяжело вздохнув, остановился. Эвелейн нагнала его. Но, видя, как им навстречу идет группа учеников, подождала начать разговор.       Да, она определенно была не лучшей ученицей Академии, переоценив свои возможности. Саму себя Эвелейн определяла на «средний класс».       И ждала она скорее исключения, но не… — Говори, — банши запихнул руки в карманы, прожигая ученицу взглядом ярко-черных глаз.       Две бездны. — Господин Фанрей… — Эвелейн дала себе вдох слабости, пытаясь собраться с мыслями и чувствами, пытаясь не сорваться на фальцет и сохранить остатки своего лица, измазанного в саже и страхе перед всем миром, — Почему… Почему именно я? Из меня ведь никудышный медик. — Никудышный, — Фанрей повел подбородком с поседевшей растительностью, подтверждая слова девушки, отчего эльфийка сжала руки на груди в прочный замок, пытаясь оттолкнуть от сердца обидный звук голоса учителя, — Но талантливый.       Эвелейн замерла. — У тебя ничего не получится, пока голова твоя дурная забита другим, — он ткнул ее пальцем в лоб, и жест этот показался Эвелейн в общей мороси коридора огненным всполохом, — И пока вот это не освободится, — эльфийке казалось, что каждое постукивание скрюченного пальца по ее лбу отпечатывается на черепе памятной датой, — ты ничего не добьешься, Эвелейн из Нильфандры. Пока ты делаешь ошибки в тестах, невнимательно слушаешь учителей и читаешь учебники по диагонали, у тебя ничего не выйдет. Но я свято уверен в том, что если ты наконец-то возьмешься за ум, то… — Окончу Академию?.. — И это в том числе, — Фанрей убрал руку от головы девушки, — но также сможешь и войти в число Целителей Эсмарилла. Если, конечно, тебе хватит упорства.       Старик развернулся и ушел, разметав полы своего длинного одеяния над узором толстого пола.       Эвелейн проводила его взглядом до первого поворота. Потом, развернувшись, положила вспотевшие ладони на подоконник, вглядываясь в высокогорное озеро в оправе из серого камня, в его заледеневшую зеркальным отражением неба воду, нависшую над самой бездной, которая казалась эльфийке глазом неисцелимо мертвого нефилима.

***

      Под конец месяца, за который Эвелейн успела побывать учителем для отстающих, у нее появилась подруга — Зен’Вэда-но-Гра. Тролльчиха под два метра роста, с кожей цвета синей мглы, располосованной длинными полосками молока млечного пути. Эвелейн часто спрашивала, из-за чего правое ухо тролльчихи было разрезано надвое. Однако после этого Зен дергала длинными широкими ушами, опуская их чуть ли не на самые плечи, и отводила свои большие бледно-голубые глаза, шмыгая большим крючковатым носом.       Эвелейн никогда бы не подумала, что за полгода обучения сможет сойтись только с троллем, которых в детстве считала дикарями.       Шаблон мира рвался.       Однако Эвел была благодарна Зен’Вэде. До нее мир Эвелейн оканчивался порогом ее комнаты, потом начинался мир чужой, грозящийся схватить ее, превратив в пережеванный кусок эльфийского мяса, годный только на корм. И каждый выход в этот агрессивный мир казался Эвел подвигом. После того, как тролльчиха попросила Эвел позаниматься с ней в библиотеке, мир Эвелейн расширился. Сначала — до классных аудиторий, потом — до столовой, дальше — коридорами. И границы его пропали из поля видимости эльфийки, а за них стали приходить другие существа. Сначала — странные незнакомцы, кивающие и машущие ей руками в коридорах, потом — улыбающиеся и здоровающиеся с ней знакомые, далее — друзья.       В столовой пахло варенными овощами. Зен напротив переписывала на пергамент стих из книги. Эвелейн, наклонившись над трехпалой рукой, кулак которой был с полголовы хрупкой Эвел, и зажатым в пальцах пером, ткнула в чернильную букву своей ложкой. — «Небесные» через «е».       Зен кивнула и, зачеркнув все четверостишие, стала переписывать заново. — Эвел, — Зен’Вэда посмотрела в глаза подруге, голос тролля всегда отчего-то напоминал каменную крошку и широкие тропические листья Нефритового Края с их дождями и жарким солнцем, — пойдем потом на улиц? — Улицу-у… — протянула эльфийка. — Пойдем потом на улицу? — нахмурившись, Зен повела нижней челюстью с выпирающими клыками челюсти верхней. — Пойдем, — Эвелейн перевела взгляд на высокие окна. За ними — все то же озеро-нефилим с его застывшей в отражении неба водой.

***

      Шкура крилязма, обнимающая девушек за плечи, неплохо грела. Однако ноги замерзали быстрее. Эвелейн, стоя в самом центре замерзшей воды, вглядывалась в ее глубину. И это поражало ее. Белесые полоски на ее поверхности, присыпанные мукой снега, отражали кусочек неба, едва заметный среди черных когтей скал.       Алмаз…       В плечо прилетел снежок.       Зен рассмеялась где-то справа.       Эвелейн наклонила голову, улыбнувшись той улыбкой, какой вскоре будет пугать своих пациентов.       Они закидывали друг друга снегом, позволяя холоду проникнуть под плотные одежды и жечь кожу. Забывшись в детской невинной игре, Эвел чувствовала себя по-настоящему счастливой. Как будто не она ждала заветного письма от брата, за которого молилась перед сном. — Осторожнее можно?       Эвелей почувствовала спиной твердую поверхность озера. В глазах закружился свет, отраженный белоснежным снегом от яркого солнца.       В Эсмарилле очень яркое и холодное солнце.       Проморгавшись, эльфийка встала. И практически кожей ощутила на себе тень.       Эвелейн подняла глаза. И первое, что она увидела — остроконечные уши. И их вид еще долго грыз ее мозг, мельтешил перед глазами назойливым насекомым — Простите меня, — Эвел коротко поклонилась, подмечая подходящую Зен’Вэду, — Я Вас не заметила. — А ты вообще что-нибудь вокруг себя замечаешь? — эльф стряхнул снег с плеча и бока, отворачиваясь от девушек и исчезая в поднятом ветром вихре снега. — Ты его знаешь? — Эвел повернулась к подруге, та кивнула и, поморщившись, назвала имя: — Эзарель.

***

      Карен вжалась в стену. Шаги слышались отчетливо даже без ее вампирского слуха.       Зажатый камень в руке вселял каплю уверенности.       Руки дрогнули и она, почувствовал боль от всех ссадин разом, сжала губы в тонкую полоску света, легшего ей на лицо.       Сейчас дверь откроется и они будут спасены.       Нужно только ждать…       Шаги стали отчетливей, ближе, громче, уверенней. В их такт спинной и головной мозги Карен пульсируют, выгоняя во все тело, капля за каплей, раскаленное железо.       Только ждать…       Она сглатывает горькую слюну, откидывая голову на холодные каменные стены. Все решится сегодня. Карен больше не может ждать действовать только в половину своих возможностей.       Ждать…       Она перехватывает камень в обе руки, как учил ее Невра держать кинжал. Она почти чувствует рукоятку своего собственного. Почти чувствует пульсацию крови врага, биение его сердца, его запах в этой сырости. Чувствует все. Но только не по-настоящему. Почти.

***

      Ночь в компании орков прошла быстро. На следующее утро они разошлись: гвардейцы шли на запад, навстречу туману Сизых гор, Яркое Солнце направлялось вдоль гребнистого горного позвоночника на север, подобно которому было украшено одеяние Намиль в штормовой вечер на пляже.       Валькион дернул щекой. Вокруг Намиль всегда клубились краски лазури и серость грозового дня…       Он пытался об этом не думать. «Тебе показалось.»       Эти слова преследовали его проклятием. Сказанные холодной водой в лицо, они отрезвляли и давали четкую картину мира со всеми его границами — не все идет так, как ты ожидаешь, как ты хочешь.       Но юный мальчишка, влюбившийся в прекрасную эльфийку, давно успел вырасти. И взрастить в себе две новых черты характера — настойчивость и терпение.       Глупые седые мальчишки должны уметь вырастать и становиться мужчинами.       Иногда — мужчинами глупыми.       Но разве глупость — плохо?

***

      Банши поднимает голову. В ярко-сером пространстве, вакуумом наполняющем ее нутро, светло и по-летнему тепло. Она жмет плечами, ощущая на них нежнейший атлас своей белоснежной ночной рубашки.       На ее бледное лицо ложится зеленая тень.       Взявшийся из ниоткуда ветер бросил ворох ее волос ей же на спину, забился в серебре нитей, заблудился. Девушка прикрывает глаза в немом акте наслаждения, наполняющем ее теплом и спокойствием.       Зеленая тень принимает очертания, форму, суть. Теперь бесформенное пространство — древо.       Она поднимает голову выше, наталкиваясь ищущим взглядом на голые ветви великана.       С треском нагота дерева покрывается почками, в стремительном танце почки распускаются, создавая непередаваемо-быструю мелодию.       Банши следит. Следит, как распускаются бело-розовые цветы, играющие красками в ее сознании. Как рой насекомых бесформенной массой с единым сознанием мечется от цветка к цветку. На ее лицо падают лепестки, а на их месте, прижимая ветки к низу, вырастают яблоки. Вырастают из ничего, наливаются красной кровью и, перезрев, опадают куда-то ей под ноги. Листья обагровились красками тления. Они срываются и выстилают на иллюзорной земле ковер.       И цикл повторяется вновь.       Девушка следит за этим, ощущая каждой клеточкой своего тела треск, гул и стрекот, порождаемые этой стремительной жизнью. Ей кажется, что в мире больше нет никаких других звуков, только шелест листьев, распускание цветов, скрежет зреющих фруктов… Ничего кроме этого.       Она не знает, кто она. Как правильно читается и пишется ее имя, что она сделала, в чем провинилась и где победила.       Как правильно: Намиль или Миналь?       Ей все равно. Она — это она.       Внезапно что-то холодное впивается ей в затылок. Укус холодных стальных пальцев прерывает заблудившуюся пляску ветра в волосах.       За этой рукой — еще. И каждую секунду новая хватка, словно бы ее череп сжали и подчинили.       Ее голову наклоняют вниз. Слишком сильно, слишком больно. Насильственно. Девушка больше не видит круговорота на ветвях яблони. Хотя старается. Старается перебороть эту хватку сотни рук, которые, копаясь в ее сознании, заставляли смотреть вниз. Пытается не сдаться, не отводить взгляда от чуждого ей понятия. От жизни. «Смотри.»       Банши сжимает зубы, прокусывает себе язык. Смотрит.       Под ее ногами — гнилые яблоки, прелые листья. В них мерзко и отвратительно, копаясь в гнили и остовах мертвых пчел, роются длинные красные черви, пожирают окружение всем своим телом толстые белесые опарыши, зеленоватые мухи откладывают своих личинок. Ее ноги по щиколотку утопают в этом месиве из безмозглых жалких созданий и гнили.       И она понимает, что это все — ее природа. И что весь мир видит в этом ее и всех ей подобных.       Понимает, что эта дрянь — она и есть. И все многообразие над ее головой — недостижимая для нее чушь.       Ее природа — копаться в мертвечине и никогда оттуда не выползать. Ждать, пока с мирового дерева упадут свежие плоды и новые листья, чтобы точно так же прогрызть их, съесть, и ждать новых. Пополнить свою компостную кучу.       И кем бы она сейчас не была, ее тошнит. Ее трясет. И банши с новой силой пытается противостоять этой силе собственного предназначения, силе поколений, прижимающей ее голову к земле. Пытается перебороть их всех и выровняться, поднять глаза к яблоне, к небу. Увидеть больше и не сравнивать себя с могильной тварью.       Но ей не хватает сил. Не хватает выдержки. Не хватает веры.       Яблоня над ее головой — лишь юношеское желание самоутвердиться в этом мире. Показать себя.       Однако мир уже давно знает, кто она такая. И как бы ей не хотелось быть чем-то иным, у нее ничего не получится. Никогда. «Наша жизнь, — в ее голове рой мертвых насекомых, их шипящее разложение пишет на нежных тканях мозга нерушимые правила ее расы, — такова. Иного не дано.» — Дано… — она сжимает зубы, пытаясь не сдаться, не спасовать. Победить. Сейчас победа кажется ей самой важной вещью в этом мире, — Я сама… — банши хватается за голову руками, пытаясь выгнать из разума голос сотен поколений до нее, — Сама выберу…       И маленький шаг вперед, от всех них, дается ей раскаленным железом в легкие и сердце. Нога, увязшая в наслоениях гнили, подгибается. Девушка падает, едва успевая выставить руки. Чувствует под пальцами шевеление могильных тварей, стремительное разложение некогда живых и прекрасных организмов. И холодом в спину и разум чувствует приближение сотен рук, связанных в одну. «Никогда и ничего не бойся.»       Осознание себя самой внезапно нахлынуло бурным потоком.       И она придумывает себе имя, отказываясь от этой безликой массы своих сородичей. И это первый шаг.       Семя внутри внезапно дает росток. Корень протыкает залитое железом сердце, и пускается дальше, уходя корневой системой в каждую вену и капилляр.       Она видит цель.       В голове, в самой пустой точке разума, раздается когда-то забытый смех Алконост. Девушки, которой больше никогда не существует.       Это ее росток. Предсмертный подарок.       Банши видит кривлянья трупных гадов, умеющих только пожирать гниль. И загребает рукой их мерзкие и жалкие тела, с которыми ей вовсе не хочется себя ассоциировать. И жить, зная, что на большее ты не способен. — Я сама выберу, кем мне быть!..       Отречение пронзает пространство криком убитой птицы. Корневая система в кровеносной системе банши разрывает ее тело на части. И она чувствует, как огнем горит ее спина, как раздирается ее горло сотнями игл. Ей больно. Больно настолько, что она готова отказаться от своих слов. И только сжатые в кулак черви не дают ей этого сделать. Тело заливают кислотой, которая разъедает ее кожу и мышцы, разъедает органы и кости. В голове колоколом звучит только мысль о боли и ужасе этого чувства, его новых расцветках и очертаниях. «Нам не дано счастье жизни.»       Девушка поднимает голову.       А действительно не дано ли?       Жжение в спине и позвоночнике ломают ее на осколки ранее целого существа. Но она поднимается. Идет по этой иллюзорной земле, пытаясь доказать сама себе, что все это — не правда. Что все это — только слова несчастных, не попытавшихся, смирившихся.       Смирение — это проигрыш.       Она идет вперед, смахивая непрошеные слезы и заглушая собственные выкрики. За ней с немым и снисходительным любопытством следует холод и морось.       Если она ошиблась когда-то… Она так надеялась, что ошиблась…       Брошенный букет завядших галлицветов лег в ее руку. На глаза навернулись слезы — чистые и соленые, как морская вода. В глазах темнеет, и по образовавшемуся тоннелю перед взором она может сказать весьма точно — она теряет себя, превращается в ничто без породы и расы. — Ты ведь… — ее дыхание кажется далеким и ненастоящим, не ее, — Тебе ведь… Не показалось?..       Лишь бы не потерять себя и доказать, что все возможно.       Жаль только, результат зависел не от нее.       Огненной вспышкой ее опалило. Пространство серой массой склубилось за ее спиной и обрело выжженные очертания крыльев.       Серость и морось исчезли, оставив ее одну с осознанием того, что она лишилась собственной мечты.       Полета.       Букет мертвых галлицветов дал один единственный росток.

***

— А мне чисто в ло-ом!.. — Невра в тени центральной беседки вальяжно потянулся, — Сам чего не пошел? — Не хочу, — Валькион подтянулся на руках и, преодолев высоту беседки, тоже скрылся в ее тени.       Подбежала запыхавшаяся Мико.       На ее щеке зрел яркий синяк. — Ох, и кому мне голову открутить? — Невра сел, потянувшись рукой к гладкой коже кицунэ, та резким жестом откинула его руку и сжала губы. — Никого, отвали! — молодая девушка поставила на беседку свою ношу, обернутую в яркий вязанный платок, краски которого отпечатывались в глазах всполохами зелени.       Оттуда пахло чаем и свежей выпечкой. — Ешьте, — Мико развязала узел. Вампир тут же потянулся к еде, блаженно закрыв глаза и снова завалившись на спину.       Валькион отвернулся. — Чего хмурый? — Мико забралась на беседку с ногами, дернула ушами и растопырила хвосты, пытаясь не прижимать их к телу.       Ей было жарко.       Дракон сглотнул. Сказать прямо, что вся ее доброта к нему подпитана исключительно интересом к Лансу? Сказать, что ему это противно? Ощущение этой снисходительной доброты, снисходительного отношения к «очередному полулюдку» грызет его и опустошает как сосуд с холодной водой в жаркий день.       Вся эта ситуация, все эти вынужденные улыбки ему в лицо и желчь недоверия за спиной до ужаса омерзительны.       Блевать охота. — Не голоден. — Он расстроен, — Невра, как всегда, не может заткнуться. На губах вампира зреет ехидная полуулыбка. — Сейчас второй глаз выбью… — слова даются шипением. Лишь бы он не назвал этого любимо-ненавистного имени…       Теневик в каком-то обиженном порыве кладет ладонь на перебинтованную половину лица. И отворачивается.       Мико вздохнула и рассмеялась.       Валькион улыбнулся. Пусть полштаба его и недолюбливает, но он не позволит себе поднять руку на единственного, кто с ним предельно честен.       Хотя иногда хочется открутить ему голову.       Этот чертов самовлюбленный вампир, которому так нравится тайком пробираться в их Бастион и ждать в подвале, пока он спустится и принесет от Дзобо чего-нибудь поесть.       Изначально Ланс был против. Но потом стал смотреть на это сквозь пальцы. — Видели новенького? — Мико заплетает длинные волосы в косу, собирая их с плеч и шеи. — Кого именно? — Невра хватает с платка последнюю булочку. — Эльфа. — Пф! — вампир закатывает глаза, — Черта с два его не увидишь. С такой миной ходит по Штабу, будто кто ему в тарелку на… — Тише! — дракон на периферии взгляда видит десяток гвардейцев со стороны аллеи арок.       Все навеселе. Но уши, как-никак, чужие.       За пределами Штаба веселое гуляние. Их слышно даже здесь… — Вообще ты прав, — кицунэ откидывает заплетенные волосы на спину, — Но я у учителя слышала, что он был из худших учеников в Медицинской Академии. — Понабирают по объявлениям… Я пошел, — Валькион спрыгивает, запихивает руки в карманы и, махнув над плечом рукой, спешит уйти.       Не хочет он обсуждать других с теми, кто обсуждает его самого.

***

      Пустынно-холодные предгорья Сизых гор встретили гвардейцев густыми рваными клочками тумана, залегающими между камней, мелкими речками, от которых тянуло прохладой по утрам, завывающим ветром и колючей короной горных пиков над головой.       У Валькиона, стоило ему поднять вверх голову, складывалось ощущение, что он попал в какую-то каменную воронку.       На второй день, к вечеру, Невра нашел тропинку, которая, по его словам, вела прямо в Шахты.       А ночью дракона разбудил разгулявшийся ветер, завывающий, как стая голодных Черных Псов.       Он поднялся, поправив ворот меховой жилетки. Эвелейн, закутавшись в плед, что-то сонно бормотала, отвернувшись от костра. Дларег заснул сидя, с приоткрытыми глазами. Дракон наклонился над стариком, подмечая, что во сне глаза его тухнут, как угли. И становятся не такими жуткими.       Невры не было.       Потормошив угли носком ботинка, дракон огляделся. Мрачный пейзаж безжизненных камней с редкой жухлой зеленью его не радовал. Картина эта оседала, подобно пыли, в избалованном теплом и пестростью сознании. Он посмотрел наверх. Задохнувшееся в черноте небо, подобно черному бархату, пестрела рассыпанными крупицами звезд. Оно было подобно самому красивому камню с пузырьками воздуха в оправе из черной стали, местами покрытой слоем серебра.       Почти его работа. Хотя он не ювелир.       Мысли о банши снова укусили какую-то часть разума. Но на этот раз по-другому — с сочувствием.       Ему отчего-то казалось, что ей сейчас очень плохо.       Согнав дурные мысли, Валькион встал и пошел к реке, стараясь ступать как можно тише.       Ветер, разгулявшийся в камнях, шумел непередаваемой монотонной песней. Где-то — громче, где-то — тише. В Штабе редко когда можно было услышать такую мелодию ветров, но здесь, в этом царстве низкого неба и высоких скал, она была постоянной.       На подходе к реке он увидел на синем фоне воды, посеребренной светом луны, черную фигуру. По прическе легко узнал товарища. — Чего не спишь? — голос вампира был тихим, говорил он не поворачиваясь. — А сам-то? — Валькион сел рядом на камень, не смотря в лицо вампира. И так было понятно, что недавно Невра поддался самому «не мужскому» чувству.       Жалость к другу кольнула под ребра портняжной иглой. На этом задании ставка Невры чудовищно высока.       Теневик ухмыльнулся и кинул в воду сжатый в руке лист. Дракон обернулся, увидев огромный темно-зеленый куст рядом. — Дурман, — Невра потянул воздух носом. — Наркотик, — обсидианец попытался угадать, под пагубным ли действием его друг. — Там столько манипуляций с ним нужно проводить, что и полжизни не хватит. — Значит… — Значит, я не под кайфом.       Валькион кивнул.       Помолчали. — Мы не успеем, — голос дрогнул, голова с копной черных волос цвета крыла птерокорвуса опустилась в колыбель из ладоней, — Я не успею. — Почему? — Я потеряю и сестру, и подругу. — Невра… — Что и кому я сделал не так?..       Дракон схватил вампира за плечо и резко встряхнул. На него тут же уставился глубоко-серый камень, затянутый наледью не вышедших слез, и три длинных резанных шрама напротив, белесых в общей темноте.       Повязка лежала у Невры на колене. — Я ведь неудачник, Вальк, — Невра смотрел прямо, но отчего-то сквозь дракона, — Я ничего не смогу сделать. — На это у тебя есть мы.       Невра не ответил, отвел глаза. Валькион понял, что он не верит в «них», но не хочет этого говорить.       Вечно веселый Невра, наслаждающийся жизнью эпикуреец, ломается.       Ломается то первое существо, которое увидело в нем друга. Увидело в оклейменном фейлине Валькиона. — Когда… — дракон замялся, замолчав. Признаться честно, ему было неудобно это говорить, но страх за товарища был сильнее банального стыда, — Когда я только попал в Штаб, то меня невзлюбили. И ты долгое время был единственным, кто не чурался «полулюдка» и его компании.       Невра молчал, молча смотрел в бурную воду, пенящуюся у его ног. — И что бы не случилось, я не кину ни тебя, ни Карен. Считай это моей благодарностью за… — За? — За все что было, и что будет.       Вампир ухмыльнулся уголком губ. — А что будет?       Дракон поднялся, положив тяжелую руку на плечо Невры. — А будут долгие года службы и дружбы. — Оптимистично. — Лучше так, чем сидеть и нюхать дурман. — А ты веришь, что с ними все хорошо? — Верю. Они не хрустальные. — Знаешь, чего я еще боюсь? Встречи с Наместницей. Вроде бы передо мной и Нами, и я ее знаю, и нам есть, о чем поговорить. А глаза… И все в точности у них схоже, но это не она. Что у них с глазами? Я не могу понять.       Валькион замолчал, собираясь с ответом. — Просто во всей этой серости и сырости они обе еще видят красочность жизни. Хотя говорят совершенно обратное. — Лицемерие? — Бакрахелова упертость. — Точно…

***

      Кровавый узор на полу въедается в мозг паразитом.       Миналь упирается раскрытыми ладонями в холодный мрамор. Витиеватый узор короны падает с ее головы, распрямляясь со стеклянным звоном в посох на полу.       Наместница утирает кровавую помаду с губ дрожащим жестом руки. Поднимает длинные тонкие пальцы ко лбу, на котором золотом сверкает венец. — Фанрей, — имя сваливается с губ приступом кашля. Мелкие капли крови оседают на высоком вороте платья. Она поднимается, опираясь на тонкий посох. Подходит к своей кровати, откидывая на пол подушки и свитки отчетов.       Через какое-то время дверь раскрывается и в комнату быстрым шагом заходит главный целитель Эсмарилла. — Ваше Высочество… — старик подлетает к сгорбленной фигуре правительницы, едва не поскальзываясь на красных разводах.       Миналь поднимает на него взгляд. И в этот момент ее обильно тошнит густой кровью. Она растекается на ее коленях и пачкает длинный подол, стекая на пол длинными змеиными телами. — О, Оракул… — Фанрей раскрывает свою сумку, ставя ее на круглый столик, — Симптомы? — голос его напуганный, но собранный. Эсмарилльская понимает, что это дурной знак. — Все тело ломает… — пальцы стремительно онемели, выпуская продолговатое тело посоха. Он падает на пол, укатываясь куда-то в сторону, — Головокружение… — Не говорите больше! — Фанрей стирает тряпкой подбородок своей госпожи, — Выпейте.       Миналь принимает склянку, поднося ее к губам. И не чувствует ни вкуса, ни запаха. Не чувствует даже, как лекарство скользит по языку в глотку. Ничего не чувствует.       Однако лучше не стало.       Новый приступ рвоты застал неожиданно.       Фанрей скривился, ощущая теплый запах крови. — На что это похоже?.. — Наместница принимает попытку лечь, но онемевшие мышцы не дают даже двинуться. — На проклятие, Госпожа… На очень сильное проклятие.       Внезапно живот стянуло в тугой узел и потянуло вниз, позвоночник вырвался наружу в диком чувстве боли. Перед глазами все поплыло, закрываясь от нее в черный туман. — Фанрей… Я сейчас упаду… — Госпожа! Госпожа!..       И мир погрузился во тьму.

***

      Город Шахты встретил гвардейцев клубами дыма, толстым слоем шлака на дорогах и смогом над головой, который закрыл стремительно-синее небо.       Город без стен, с домами, спрятанными в остовах гор. Главная улица казалась длинным лабиринтом, зажатым в мертвых громадах камня. — Останавливаться не будем, — Дларег спешился последним, ведя чокобо в поводу. — Где место посадки? — Невра поморщился, прикрыв нос шарфом. — А черт его знает… — гаргулья двинулся вперед, не слушая направленных в его сторону ругательств вампира.       Через полчаса поисков и расспросов горожан выяснилось, что на корабль можно сесть через Главную Башню.       Башню найти было легче. Высокое строение над самой пропастью имело выпирающую посадочную площадку, добротно сделанную дворфами и гномами. Однако в саму башню путников не пустили. — С большими фамильярами нельзя, — низкорослый бородатый дворф у входа показал пальцем в сторону, — Либо до пункта назначения наземной перевозкой, либо отправляйте домой.       Валькион проследил за коротким толстым пальцем коротышки, подмечая черного таурена, привязывающего двух равистов в стойле. — А ближайший корабль куда направляется, — Дларег снял со своего чокобо сумку, звякнув монетами внутри. — В Эсмарилл, потом… — Потом не интересно. Сколько? — В Эсмарилл — пятьдесят золотых, дальше — дороже. — А раньше дороже было. — Раньше всех фамильяров перевозили. — А сейчас чего? — Либо покупай билет, либо иди дальше, любезнейший!.. — дворф упер руки в бока, шмыгнув крупным красным носом.       Невра забрал у всех поводья, отводя фамильяров к таурену. — Куда переслать? — высокое существо взмахнуло увенчанной рогами головой и передернуло висящими ушами. — В Главный Штаб, — Невра передал в крупные лапы поводья. — Корабль не идет до Штаба. Ты уверены? — таурен исподлобья взглянул на вампира. — Да, уверен. — Сорок золотых или четыреста маны. Платить как будешь, друг?       Теневик молча вручил перевозчику расписку. Таурен пробежался по ней глазами, потом улыбнулся и кивнул Невре. — Доставим. В яйцо не вернутся. — Давай, — вампир махнул перевозчику рукой и вернулся к своим.       Когда билеты были куплены, гвардейцы прошли в башню. Длинная лестница уходила все вверх и вверх. И многочисленные ступеньки повергли бы в шок, если бы не спуск в подвал в Штабе.       Наверху был выход на посадочную площадку. Сильный ветер обдувал с юга, принося с собой редкую россыпь колючих снежинок. Пришлось доставать теплые плащи из мешков.       На площадке уже были другие пассажиры: одна молодая фея с тяжелой сумкой за плечом, семья оборотней, группа упырей-алхимиков, от которых несло розовой водой и розмарином, перебивающих вонь разложившихся тел, один фейлин с яркой прической набок, несколько вальяжно устроившихся троллей, курящих очередные «шаманские» травы, зеленокожий орк, пара эльфов, ифрит в абсолютно закрытой одежде и перчатках, не пропускающих их врожденную магию, и даже небольшая делегация банши, отправляющихся, как ясно, домой.       Через несколько минут, за которые успело подойти еще народу, по воздуху, алея на солнце красными парусами, к площадке причалил корабль. Раздался гул, выход пара, окативший ближайшую скалу, и треск снастей. Корабль как-будто разговаривал, не переставал урчать и гудеть, хотя видимой механики и не было.       Валькион нахмурился. Огромная громада с мощным килем и ростра в виде раскрывшей крылья гарпии. Такая огромная и тяжелая… Этот корабль не может быть безопасным.       Он повернулся к Дларегу. Гаргульях искривил губы в насмешке и, вытащив из кармана бумажку билета, пошел вперед.       На деревянном боку дракон прочитал вычурное «Буревестница». Потом снова оглядел скрывающий ему небо корабль. И все равно он не доверял этой «Буревестнице».       В очереди, за которой следило два зеленокожих гоблина с ушами-лопухами, они продвигались быстро. Дракон, увидев гоблинов, усмехнулся: лучшие инженеры всей Элдарии здесь, значит, на борту точно есть механика.       И он почти уверен, что что-то обязательно пойдет не так…

***

      Мико заплетает волосы в косу привычными движениями, чисто механически. Откидывает на спину, снова нависая над бумагами.       Хуан Хуа сказала, что будет ждать письма от Эсмарилла по поводу Чаши.       И Мико не знает, что хуже: нагнать на себя гнев Сизых гор по поводу утайки их артефакта, или по поводу того, что они готовы выменивать информацию.       А если кицунэ опять ошиблась? — Мико.       Названная поднимает голову, отрываясь от витиеватого узора букв Хуан Хуа, которые уже давно кажутся ей туманом потерявших свои первоначальные очертания символов. Видит мокрую девочку в мыльных разводах. Она откидывает челку со лба, стирая с запястья след грязи. — Я зал вымыла, может, тебе помочь?       Кицунэ лихорадочно оглядывает помещение. Уже? Или же она так сильно задумалась, что потеряла чувство времени? — Цари, не стоит так напрягаться. Иди отдыхать.       Полукровка закатила глаза и цокнула. Это почему-то укололо Мико раздражением. — Дед с меня шкуру снимет, Мико. Мне все равно делать нечего… — Ну хорошо!.. — кицунэ резко выдыхает, откладывая стопку бумаги в сторону, — Сходи к Каруто. Скоро ужин, может, ему будет нужна помощь.       Цари улыбается и, подхватив ведро и тряпку, вылетает из зала легким ветром. Еще полминуты слышно, как она топает своими каменными ступнями по ковру.       Мико встает из-за стола. Начищенный до блеска пол служит Кристаллу зеркалом, отчего в помещении кажется просторнее и светлей. Глава гвардий Эль подходит к тонкому стеклу панорамного окна. Море под ней волнуется в какой-то тревожной пляске. Она видит лодки рыбаков, подскакивающие на низких волнах. И почти чувствует соленый вкус моря.       Она поворачивает голову к югу, где, задыхаясь в солнечном свете, лежит земля Нефритового края. И его столица — великолепный город редкой красоты — Инари.       Родной ей город. Родная ей страна.       Кицунэ почти чувствует, как закрадывается в сердце застарелая обида, как сочится гнилью уродливый струп на ее душе… Его бы поддеть ножом и очистить, как вечно напоминает ей Хуан Хуа, отпустить все прошлое, все мучащее ее. Простить…       Но Мико отказывается прощать. Отказывается прощать тех, кто презирал ее на почве физических особенностей. Она хочет сохранить это, как сохраняют взгляды любимых и их же улыбки.       И сделать себя с помощью этой обиды сильнее.       Это была единственная вещь, в которой была права Корнелия.

***

      Мико чертит руны, чуть поглядывая, как это же делает на соседней ступеньке Корнелия. Ее яркие волосы рассыпаны по полу сжатыми колосьями хлеба. Волосы Мико — кусочек неба. — Мико, — Енуки Казе наклоняется над ее плечом, проводя пальцем по неуверенной линии защитной руны, — нужно плавнее, — он распрямляется и подходит к своей первой ученице, — Прекрасно, Корнелия.       Рыжая бросает ядовитый взгляд в сторону кицунэ, искривив рот шрамом насмешки.       Мико потирает изрезанные терном ладони.       И как бы ей не хотелось видеться с соперницей исключительно в рамках занятий с Енуки, Штаб был слишком тесен… — Воришка! — срывающийся на фальцет голос Корнелии разъедает нервы Мико, она прижимает уши к затылку, поджимает под себя хвосты, прижимая к груди платок, набитый булочками и флягой с чаем, — Ты это украла! — Не воровала я ничего! — кицунэ в надежде оглядывается, но в кладовой никого… — Лгунья! — Корнелия размахивается, для Мико ее ладонь застывает в пространстве. Потому громкий шлепок она услышала заранее, все еще смотря на прижатые друг к другу бледные пальцы в вытянутой аристократической ладони.       Боль пришла тоже с опозданием.       Яркий пожар глаз и волос Корнелии кажется Мико глотком яда.       И раз уж это так… Мико его выпьет. — Я… — кицунэ выравнивает голову, откидывая руку ненавистного ей существа со своей щеки, — Я ничего никогда не воровала. — Я всем расскажу. — Рассказывай. На мне вины нет.       Она уходит, чувствуя, как боль разрывает ей лицо. Обида, засевшая с того самого дня, как только она стала понимать речь окружающих, их колкие насмешки над ее «уродством», презрительные взгляды семьи, поднимается в разум откуда-то из самых потаенных глубин сердца, захлебнувшегося чернотой с глазами яркого пожара яда Корнелии.       Выходя на рыночную площадь, Мико несется к центральной беседке.       Она никогда не покажет слабости перед своими будущими подчиненными.       Она никогда не позволит Корнелии забрать пост главы Света.       Она больше никогда не позволит насмехаться над собой.       Мико больше не будет насмешкой природы.       Никогда.

***

      Валькион выходит из своей каюты. Проплывающие громады облаков кажутся холодными и мягкими. Он подходит к фок-мачте, подмечая складную работу гномов на натянутых леерах. Где-то под его ногами ругаются гоблины, раздается шипение пара.       Он подходит к полуюту, кладет руки на невысокое ограждение.       На капитанском мостике громко ругается капитан-дворф и боцман-химера.       Дракон смотрит вниз. Медленно проходит под ними горный хребет. Шапки снега на вершинах кажутся ослепительными, отражающими солнечный свет. Слетевшая внизу стайка кровмеро пытается удрать от трех птерокорвусов.       Ему кажется, что он даже видит гарпий.       Кристально-чистый воздух заполняет легкие. Валькион даже не жалуется на холод, закрыв шею теплым воротником плаща. Красные тела парусов мерно раздуваются над его головой, скрывая в тени.       Половина судна поглощена облаком, напоминающим на ощупь холодный туман.       Хотя ощущение ненадежность все еще грызет…       Ему нравится.       К полудню они перелетели через единственный перевал Сизых гор — проход Диких Королей, соединяющий менее обжитую часть Эль с более обжитой.       Корма корабля была сплошь усеяна узорами магических печатей, которые Валькион заметил далеко не сразу. Спустившись раз в трюм, ему в нос ударил резкий запах концентрированных зелий. — Э, мон, чего забыл?       Дракон обернулся. На полу сидел тролль с кожей цвета чистого неба. В трехпалых руках он держал флягу, от которой несло так же, как и от бочек, которые стояли во всем трюме — концентрированными зельями.       Дракон подошел к незнакомцу, подмечая дикий красный блеск в его глазах. — Ничего, — он пожал плечами, — гуляю. — Понял, понял… — подавив собственный акцент большим глотком из фляги, тролль что-то сплюнул на пол, — Предлагать не буду, мон. Дрянь редкостная. — А чего это? — Мана. Как звать? — Валькион. Ты? — Джоренбо. Давай Джо. — Давай, — протянув руку для рукопожатия, фейлин не без удивления заметил, что ладонь Джо была в два раза больше его. Привыкнув уступать в росте только Хамону, Валькион почувствовал себя неуютно.       Дракон сел рядом, рассматривая клейменные Лунд-Мулхингаром бочки. — Для чего они здесь? — он пнул носком ботинка ближайшую. Звук говорил о том, что бочка была пуста. — Печати держим, что б летала, падла. У меня только смена закончилась, мон. — Так она на магии летает? Я думал, гоблины…       Джо смачно выругался и дернул длинным ухом, звякнув многочисленными подвесками на длинных, с локоть, клыках. — Шо гоблины, мон, шо? Нихрена они, гоблины, не делают! Все мы печати держим, и дрянь эту хлещем, что б летала. Когда совсем тяжко — деньги жрать начинаем, что из маны. — Понятно, — дракон отвернулся, впервые понимая, что весь этот полет, вся эта небесная красота, которой он восхищался наравне с другими пассажирами, все это — труд работающих на кораблях существ. И труд титанический.       Если бы у него были магические возможности, он бы помог. Однако… Как говорит Эзарель: «Для того, чтобы железкой махать, много ума не надо.»       Они поговорили с Джо какое-то время. Проблемы произношения и акцента его расы лично у Джо выделялись не так ярко. Путешественника видно сразу. — А тебе нагада в Эсмарилл? — Джо потянулся, прогнулся в спине, хрустнув костями. — Дела гвардий. — И что у вас, в гвардиях, нормально, стало быть? — Думаю, что лучше, чем здесь, — дракон криво улыбнулся. Тролль закатил глаза и отвернулся. — Вот шо, — Джо поводил нижней челюстью из стороны в сторону, — мы щас будем пролетать над опасным местом, так что иди отседова. — В смысле опасным? — Гарпии, сукины дети. Могут наброситься. Щас щит держать будем, так шо давай, не путайся под ногами.       Понимая, что в магических делах он вряд ли будет полезен, Валькион поднялся на палубу, смотря, как над парусами разгораются витиеватые письмена печатей.       Через пару часов, как только солнце скрылось где-то за снежными шапками, в воздухе, прерывисто крича, показалась первая гарпия.       В этот момент к нему вышел Невра, хмуро обводя взглядом небо. — Она здесь не одна, — вампир потянул носом воздух, — Под нами… — он обеспокоенно взглянул на друга. Шайтан рядом с его ногой зарычала, оскалив желтоватые клыки. — В трюме маги держат охранные печати. Они не должны прорваться, — дракон взглянул на черную точку крылатой женщины. Взъерошенная гарпия подлетела совсем близко, что можно было разглядеть ее хищную улыбку с мелкими острыми зубами, длинные черные перья на голове, развевающиеся на сильном ветру.       Снизу поднялись еще трое.       Внезапно корабль покачнулся, раздался гул. Некоторые пассажиры вышли на палубу. Помимо деревянного скрипа и гула, закладывающего уши толстым слоем ваты, гвардейцев стали раздражать еще и испуганные выкрики.       Над парусами зажглись яркие звезды.       И все стихло. — Где Дларег? — Невра схватился за ограждения, когда корабль выровнялся. — Спит, наверное… — Валькион поднял голову, снова посмотрел на гарпий.       Их там не было.       В груди что-то напряглось, неустанно напоминая об опасности этого края.       Что-то обязательно должно пойти не так…       Вампир перекинулся через борт, смотря вниз. Присвистнул. — Черт, их там тьма… — обсидианец кинулся к нему, желая самолично увидеть угрозу, — Э, любезнейший, чего делаешь?!       Валькион выпрямился, смотря по направлению крика Невры. Рыжий ифрит, снимая перчатки с загорелых рук, тоже перегнулся через борт.       Раздался дикий крик и жар, поднимающийся с самого низа. Первая волна опалила лица гвардейцев, отчего оба отшатнулись. — Эти твари боятся огня! — крикнул ифрит, направляя руки в стороны. Объятые огнем конечности светились в темноте ночи двумя солнцами.       Нос забил запах жженых волос и горелой плоти. Тошнотворный запах, который всегда предвещал беду.       Поднялся легкий дымок.       Обсидианец подумал, что врожденная магия ифрита может как-то помешать или нарушить работу щита. Он поднял голову вверх, цепляя взглядом блестящий диск между двумя печатями. Щит на месте, извне не пробиться. Уже хорошо.       С капитанского мостика что-то нечлераздельно-ругательное крикнул боцман.       Из трюма вышел высокий мужчина в возрасте, в черной военной форме, которая в глазах Невры и Валькиона проплыла навязчивым воспоминанием.       Намиль ходила в такой же…       Мужчина дернул щекой, быстрым шагом подошел к ифриту и дернул его за плечо.       О чем они разговаривали, не услышал даже Невра, хотя очень старался. Но ифрит прекратил палить.       Невра снова перевесился через борт. Несколько разноцветных точек стремительно уносились вниз.       Отделались легким испугом.       Валькион следил за военным, совершенно не беспокоясь, что он может это заметить. Напротив, когда стальные серые глаза банши встретились с его янтарными резким выпадом, мужчина сам подошел к нему. — Джоренбо сказал, что ты летишь в Эсмарилл, — банши скрестил руки на груди. Невра выпрямился и встал рядом с другом. Теневик быстро метнул взгляд на пояс оппонента. На вид он был безоружен. — Нас трое, — Валькион повторил его жест, точно так же скрестив руки, — А это противозаконно? — На этом корабле вы единственные, кто туда направляется. — Кроме вашей делегации? — вампир выгнул бровь, положив одну руку на холку Шайтан, — Прежде, чем вести разговор, следует представиться.       Банши снова дернул щекой. Расплывчатый шрам у его уха, как след от ожога, выделялся яркой краской на его бледном лице. — Гамаюн, генерал Ее Величества Наместницы Миналь, — угрюмо бросил он. Его голос раздался скрежетом стали.       Валькион сглотнул. На мгновение закрыв глаза, он помолился, чтобы Невра не сильно трепал языком. — Валькион, глава гвардии Обсидиана.       Рукопожатия не состоялось.       Невра только открыл рот, чтобы представиться: — Не… — И что же ведет гвардейцев в Эсмарилл? — Гамаюн в упор не видел вампира, видимо, не посчитав его достойным врагом в этой бестелесной перепалке. — У нас есть дело к Наместнице, — Валькион откинулся на ограждение, услышав краем уха, как кричат красные паруса над его головой.       Гамаюн не ответил, но и стального взгляда не отвел. Он ждал продолжения. И было видно, что терпения ему хватит. — Штаб считает, что это касается исключительно Ее Величества, — хмуро буркнул Невра, обиженный отсутствием внимания к своей персоне.       Гамаюн долго молчал. — Каюта двести пять — твоя?       Мышцы на руках непроизвольно дернулись. Невра медленно перевел вопросительный взгляд на товарища. Валькион же из последних сил старался сохранять хладнокровие.       Как? — Моя. — Ты перевозишь одну вещь… Очень мне знакомую вещь. — Хотите проверить ее? Без проблем, — голос предательски сорвался на раздражение. Невра быстрым движением стукнул его пяткой по голени. — Чья она?       Сделать глоток яда чужим именем или дать себе шанс выжить? — Моей подчиненной — Намиль.       Яд отчего-то оказался вкусней.       Без сомнения, он почувствовал ее лютню — кусочек ее души. — Через день прибудем в Эсмарилл. При высадке подойдете, я попробую провести вас через охрану в Ледяную Корону.       Гамаюн ушел, отчеканивая свою военную поступь резким звуком арбалетного выстрела. Дверь за его спиной захлопнулась треском.       Невра выдохнул. — Хорошо, — вампир растрепал себе волосы смазанным жестом, за которым было чертовски сложно уследить, — Хорошие новости: никто еще не знает о Длареге, мы получили возможность пройти через охрану, Эвелейн сможет через свои связи связать нас с Наместницей. Плохие новости: я чую подставу, мы не знаем, куда деть старика, — вампир откинулся на ограждение, прогнувшись в спине. Лунный свет заплясал в его глубоких глазах. И сейчас отчетливо было видно залегшие под ними тени. — Дларег сказал, что сойдет на следующей остановке. Это будет один небольшой городок в регионе Эсмарилла. Так что проблема только в твоем чутье, — фейлин убрал волосы с лица на затылок, кляня их за длину. Хотя ясно было, что отстричь он их не решится. — Дай Оракул, чтобы мы потом нашли его. Только он дорогу знает. — На такие случаи у нас есть ты.       Невра рассмеялся.       У него очень красивый смех. Задорный и веселый.       Живой.       Уйдя в свою каюту, обсидианец первым делом сделал то, на что натолкнул его Гамаюн — проверил лютню.       Она лежала в его грубых руках осколком льда, который он чертовски боялся растопить. Ее плавные изгибы, украшенные острыми узорами, отчего-то напоминали ему стан банши.       Изогнутый в пространстве позвоночник инструмента, окаймленный спиралями каких-то вуду узоров, был в точности таким же, каким он видел ее, обтянутым в плотную кожу далафы.       Чего греха таить, его воображение тут же нарисовало ему волну ее плеча и спины, неаккуратность разбросанных стальных волос…       Он улыбнулся, понимая, что вся эта ситуация ему самому кажется бредовой.       Впрочем… Он терпеливый. Дождется.       Огладив инструмент невесомыми касаниями пальцев, он подавил сентиментальное желание прижаться к грифу лбом.

***

      Первое, что промелькнуло напоминанием света в кромешной тьме пещеры — лезвие.       Тонкий вскрик знакомого голоса сжал горло железной хваткой, мгновенно выплеснув из беспамятно-пустой головы весь туман. — Не-ет! — собственный голос отдался в голове потусторонним эхом. Отбиваясь от каждого камня пещеры, звук ее крика усиливался и, забиваясь в сознание Ланса, пошатнул что-то ранее чудовищно устойчивое.       Дракон оступился, выпустив из рук горло прижатой к стене Карен и кинжал, так и не добравшийся до ее бока.       Вампирша резко саданула коленом ему в лицо.       Дракон осел на землю, чувствуя себя последним идиотом. Нагнанный криком очнувшейся банши морок в его сознании превратился в тяжесть и, в конце концов, ему пришлось снять маску, дабы очистить свой желудок.       Зрелище, как ее подругу чуть не убили, нагнало достаточно страха, чтобы выплеснуть в одно слово, ставшее воплем, достаточно магии, дабы его остановить.       Он в это не очень-то верил.       Силой прояснив сознание, дракон поднялся, нацепил обратно маску. Звуки шагов убегающих девушек раздался отрезвляющей пощечиной.       Он кинулся следом.       Карен, схватив Намиль за запястье, тащила ее куда-то вперед. Адреналин в их крови давал достаточно сил на этот рывок.       Рывок за жизнь.       Впереди пахло снегом. Карен отчетливо ощущала новый запах за несколько дней пустой сырости земли и камня.       Только бы добежать.       Намиль за ее спиной все время оступалась. Вампирше казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Глаза ее были подобны запотевшему стеклу — ничего не видно.       Каким-то чудом стремительно меняющие друг друга коридоры окончились обрывом.       Белый снег перед глазами показался ослепительным. Карен зажмурилась, отпустив подругу. Резкий ветер выдернул ее из страха погони, закружил и бросил на острые каменные выступы.       Дальше — некуда. — Нами! — теневая кинулась к осевшей на колени подруге, — Нужно лететь, Нами! По-другому никак!       Банши как-будто ее не слышала.       Страх стремительно подбирался к конечностям, порождая лихорадочные жесты и движения.       Дальше — ничего.       Из этого безумия, стремительно сменяющих себя картин реальности, лихорадочных мыслей, ее выдернуло ощущение чужих рук на своих плечах. — Не разобьешься.       Полет показался быстрым кадром.       Намиль обернулась, частое дыхание и ручеек крови на подбородке делали ее вид болезненно-жалким. — Я знаю, кто ты…       Ашкор наклонил голову набок, усмехнувшись из-под маски.       Конечно, кто это еще мог быть… — Где Чаша?       Банши делает шаг назад, ощущая всем своим существом дикий северный ветер. Он растрепал ей волосы, откидывая их куда-то влево в стальной пляске серебра.       Она не скажет.       Ланс едва замечает, как удлиняются ее когти.       Стремительный выпад, но сталь кинжала не чувствует ее тела, ухая в пустоту. Ланс ощущает ее дыхание физической непереносимостью. Сзади, со спины. Успев заблокировать ее удар ногой и увернуться от острых когтей, он отходит.       Теперь пустота под ним.       Внезапно Намиль начинает тошнить кровью. Расцветая под ее ногами красным зверем, лужа растет, затекая ей под ноги, растекаясь по ее куртке и штанам.       На черном крови не видно.       Еще один выпад. Они меняются местами, как меняются местами партнеры при стремительном ритме вальса. Маска слетает с лица Ланса, отдаваясь ударом где-то сзади.       Их руки встречаются ярким пламенем. По диагонали, стремясь друг к другу, они чувствуют собственные прикосновения расцветающими цветами огня.       Они оба не переносят огонь.       Два вскрика и крови мешаются. Красная жидкость заливает Лансу левый глаз, лишая зрения. Крик Намиль раздирает мозг, заливаясь в уши ртутью.       Банши хватается за руку, отходит назад, не переставая кричать. Ее тело сгибается пополам. Потом она падает вниз, уходя всем своим существом в пустоту.       Ашкор зажимает половину лица рукой.       Чертовски больно.       На камне остаются два пальца — окровавленные части цельной мозаики Намиль.