Белобрысый.

И мы сгорели на земле, Оставив небо для других. Жизнь одинаково права И нет хороших, нет плохих.

      Мико вытерла щеку пальцем и слизала с него белый крем. — М-м-м… Сладко.       Потом, посмотрев поверхностно на свой стол, уловила незнакомый уголок белого пергамента, выглядывающего из-под отчётного журнала Абсента. Перехватила пирожное в левую руку и, вытерев пальцы о своё платье, подцепила уголок пальцем и достала. Развернула. «Главный Штаб, Восток побережья Эль, Мико, главе гвардии Света от

Хуан Хуа Рен-Фэнхуан, Претендентки на пост Феникса

Дорогая моя Мико,

Прости, что пишу так поздно. У нас с Миналь Эсмарилльской состоялась переписка по поводу Священной Чаши. Несмотря на мои заверения, что реликвия в порядке и за ней осуществляется полный уход и защита, Наместница потребовала вернуть её обратно в Эсмарилл. Ты знаешь меня — я терпеть не могу холод и горы. И ещё более ненавижу путешествия в холод и горы. Но для передачи Чаши от нас — им, требуется содействие третьего лица, которое знает об этом инциденте. Конечно же, это вы! Необходимо задокументировать это в трёх местах: у нас, у них, и у вас. Потому жди меня, моя хорошая! Я буду к концу месяца!

Вечно и с любовью твоя, Хуан Хуа.»

      Мико кладёт письмо, а на него ставит своё пирожное. Кладёт ноги на уголок стола. — Едрить-колотить… — и вздыхает.

***

      Выдохнула.       Было страшно.       Хотелось грызть ногти, но помада на губах мешала.       Ноги дрожали.       Вдох.       Задохнулась на выдохе.       Дверь собственной комнаты казалась пастью огромного монстра. И ей нужно было шагнуть внутрь. И не закрывать глаза.       Но не получалось.       Страшно.       Мимо мелькала прислуга — молодые девчонки в простых белых сорочках. Среди них даже Икар, напуганная до полуобморочного состояния, она болтала, не затыкаясь. А Мико сейчас так важно было побыть в тишине…       Сегодня особенный день. Она готовилась к нему всю сознательную жизнь.       Но сегодня она одна. Единственный, кто мог быть рядом, убит. Ланс мёртв уже три дня.       Кицунэ осознавала, что этому дню она обязана смерти Енуки. От волнения и осознания этого ужаса тошнило… Как будто подъедала за ним объедки.       Король умер! Да здравствует король!       Её провожали, за ней шли, поднимали длинный шлейф одежды, несли в руках её белый посох. Она и сама вся — белое пятно в грязном осеннем городе. Белое пятно, но сама-то — чёрная лиса. Несоответствие, несостыковка, безобразие. Ей казалось, что это видели все: её чёрные хвосты, её плотно прижатые к затылку чёрные уши, сжатый до ужаса пучок чёрных волос на затылке. Дыхание сбивалось, она спотыкалась о каменную кладку. Боялась упасть. Боялась задохнуться. Боялась, что кто-то увидит, что ей не идёт белое.       И прогонит её.       Так же, как она прогнала когда-то Корнелию.       Позорно. Перед всеми.       Сегодня Мико становится главой Света.

***

      Когда она снова появилась в Штабе, Мико честно хотела радоваться.       Не получалось. Почему-то…       Почему-то теперь её карие глаза не обдавали теплом. От них хотелось отвернуться и, спрятав ироническую улыбку, увести любой разговор куда-то туда, в сторону, лишь бы на неё не смотреть.       Мико казалось, что этими своими желаниями она предаёт Хуан Хуа. Предаёт их дружбу, их духовную близость, их общую историю, память.       Но не могла она себя пересилить.       Она перестала видеть в Хуан лишь добродушие, дипломатичность и альтруизм. Она стала видеть её другой…       Искалеченной…       И жалость, которая медленно рождалась в сознании, стоило кицунэ вновь увидеть давнюю подругу, наседала на уши, тянула сердце вниз. У Мико не получалось этого спрятать. И потому фэнхуанка видела. Видела, но не понимала, что она видит. — Тук-тук? — игриво и легко, как обычно… — Кто? — Я.       Хуан Хуа открывает дверь шире, оказываясь внутри лазарета жадно отрезанным куском солнца — ослепительным, слепящим в пастельных тонах и блёклом свете витража. Эвелейн даже невольно сощурилась. Сделала вид, что почесала скулу, когда вытирала слезу с щеки. — Эве? — голос претендентки на Феникса понижается, её рука приподнимается чуть выше, словно в желании погладить. В глазах мелькнуло беспокойство. — Всё хорошо, — эльфийка устало улыбается, — это всего лишь перенапряжение, — Эвелейн улыбается, получается даже рассмеяться. Всё — враньё.       Хуан Хуа не реагирует. У неё лицо застыло, как маска. И рука — в воздухе. И кажется, что только глаза — живые, обеспокоенные, даже напуганные глаза, — всё ещё живут на её лице двумя толстыми паразитами.       Их заминка длилась ровно столько, сколько потребовалось Эвелейн спросить, всё ли хорошо. И Хуан Хуа пришла в себя. Точнее, только её рука — она опустилась. — Скажи, — феникс медленно, едва наклонившись вперёд, словно боясь кого-то напугать, подходит к девушке, вглядывается в её лицо какими-то нечитаемыми глазами-паразитами, — тебя в последнее время ничего не тревожит?.. Никаких… Мыслей?       Сначала Эвелейн беззаботно улыбнулась ей в лицо, словно пытаясь скормить эту улыбку её глазам, откупиться. Взяла в руки полотенце, стала вытирать кисти.       А потом села под стеной и расплакалась.       Так честно, так устало.       Фэнхуанка кинулась к ней, моментально забыв о своём страхе. Положила руки ей на плечи, стала поднимать голову. Пыталась посмотреть ей в лицо.       На улице была уже зима. Не календарная, но фактическая. — Эве, ты чего?.. Тебя кто-то обидел?       Мотает головой. — С тобой что-то случилось?       Кивает. И носом — в колени. Пытается не всхлипывать, чтобы не было слышно. И очень аккуратно пытается убрать слёзы, будто если Хуан их не увидит — поверит, что у неё просто закружилась голова.       Наивная…       А Хуан всё видит. И даже больше, чем от неё ожидают.       Особенно она видит, как что-то постоянно мельтешит вокруг души Эвелейн, как касается её, словно зацикленное эхо. Но сильнее, настойчивее. — Расскажи. Я помогу.       Эльфийка замирает. На мгновение.       А потом смотрит ей в лицо.       Эвелейн боится, что сходит с ума. — Она снится мне… Постоянно. Она говорит со мной. Она… Она хочет, чтобы я помогала, но не говорит, как… Хуан Хуа, она ведь дух… Но такой сильный. — А имя? — женщина садится на пол, напротив. Изучает лицо Эвелейн, словно пишет его на холсте.       Эвелейн дважды задохнулась, прежде чем ответить. А когда ответила — согласна была на всё. — Вива… Её зовут Вива.       И только когда Хуан прижала холодный узкий лоб эльфийки к ключицам, до Эвелейн дошло, как всё серьёзно: и веер брызг на её стене, и горящие солнцем во тьме глаза, и голос её — это всё серьёзно. И она не может себе помочь.       Как же она устала… «Завтра операция, нужно успеть подготовиться…»       Её узкие кисти утыкаются Хуан в плечи, и та отпускает Эвелей.       У Эвелейн нет времени.       Вставая с холодного пола, она возвращается к своей работе. Чистая и собранная.       И этим она, как и Мико, бросает Хуан.

***

      Отдала служанкам в руки свой посох. Колени дрожали и дрожали пальцы. Она так и не поняла, чего хочет: расплакаться или смеяться истерикой и страхом. Девушки смотрели на неё с какой-то смесью трепета. И они подлизывались. Ветер трепал волосы, когда они уходили к Штаб-квартире, оставляя её, наконец, одну.       Даже дышать стало легче…       Её не выгнали, её не бросили. Она произнесла клятву перед всеми жителями Штаба и под гул толпы стала главой гвардии Света. Слава Оракулу, никто не видел, как под подолом платья шерсть на хвостах стояла дыбом.       Теперь, когда она отделалась от сопровождения и тихо шла узкими тропками парков, все встречные склонялись перед ней. Это давило на нервы и она еле сдерживалась, чтобы не засмеяться в голос. Раньше так относились к первой ученице Енуки, даже когда она была только ученицей. И Мико — всего лишь её придаток, приложение, дополнение… Невообразимо маленький процент шанса на успех.       А теперь она — власть.       Так и не поняла ещё кое-чего: власть опьянила её или испугала? На церемонии был страх.       Но одного лица не было на церемонии.       Где же он?..       Вышла к пруду и фонтану. Где-то спереди звенела магией арка Сада Мандрагоры. Обошла куст и остановилась. Остановили её ярко-жёлтые глаза. Они смотрели смесью усталости и сонливости, поверх них — узоры табачного дыма во влажном воздухе. — Глупо выглядишь.       Она осмотрела себя: длинное белое платье, словно на свадьбу, подол которого выпачкан грязью, белые перчатки и ярко-синее колье на шее. Каблуки туфель увязли в грязи: вчера был дождь. — Я знаю, — сказала быстро и как-то пристыженно. — Поздравляю.       Мико поднимает глаза. Он отвернулся и курит, стряхивая пепел в фонтан. На груди блестит оберег погибшего недавно старшего сына. — Спасибо… Я теперь… Главная здесь, — слова даются падалью. Ей тошно. — М-м-м…       Дларегу как будто плевать.       Собирается с силами и нападает на него вопросом: — Почему тебя не было на церемонии? Когда я произносила клятву, когда… — Смотреть тошно.       Не успела обидеться, как расплакалась. Даже он, почти её отец, считает её тошной и жалкой. Сердце сжалось, выплюнуло кровь в голову, из-за чего заалели щёки. В ушах загудело, а взгляд закрыла мутная пелена. Ничего не стесняясь, разревелась в голос.       Она не стеснялась его никогда. Пожалуй, только его.       То, к чему она готовилась, к чему шла, что считала своим спасением…       Тяжёлая ладонь на голове. Кашель с запахом красного табака. Голос. — Тошно смотреть, как тебя начинает ломать эта сраная политика. Надеюсь, что я ошибаюсь.       Плачь стал громче и надрывней. Нервы сдали. — Да чё ты ревёшь-то?! Сопли на кула намотала и пошла красивая!       К плачу прибавился смех.       Он гордился ею. Просто боялся.       Отец, которого никогда не было. Отец для маленькой девочки, которая долго не могла понять значения этого слова. Значение, которое было написано на королевском древе и заключалось лишь в ровной линии между мужчиной и ей. А теперь — он.       Не было родового имени, не было даже капли родной крови, даже хоть какой-то схожести. Были лишь напуганные заплаканные глаза, страх и табак. Белые волосы с жёлтыми кошачьими глазами, каменная кожа и прокуренный голос с ароматом перегара.       Дларег не давал ей ни короны, ни власти, ни шёлка, ни прислуги, ни титула, ни денег, ни безбедного будущего. Она всего добилась сама. Но он давал ей это чёртово курево, этот перегар, ругательства, подзатыльники и вечную брань, недовольно сморщенный нос и дурное общество, уроки фехтования и не сходящие с запястий синяки.       Но у неё бы не получилось этого променять на отца-короля. Сотню раз бы выбрала его и ни разу бы не пожалела. Искала бы в сотни других миров и ни разу бы не подумала прекратить свои поиски. Бегала бы к нему на поклон в слезах всю ту же пресловутую сотню раз, и ни разу к тому, кто её зачал.       К чёрту королей.

Второй привёз золотые дары: «Смотри, отец, я могу все миры Купить, продать и слёзы всех Превратить в серебро и успех!»

***

— А я и говорю: дерьмо, а не план! — Брешешь! — Язык свой знаешь куда засунь?       Близнецы переругивались долго, плевались друг в друга. Камерия слева от них закрывала уши и толкала ближайшего локтем, пытаясь утихомирить, дабы они не кричали на всю столовую. Сирин слушала внимательно, с едва различимым интересом на фоне усталости и недосыпа. Намиль стучала механическими пальцами по столу, но звук их перекрывался спором блудов.       В столовой было людно. Банши хотелось забиться куда-нибудь и посидеть в тишине, но если пропустить хоть один приём еды — потом останешься голодным. Потому приходилось терпеть и давиться картошкой.       Новость Эзарела о том, что самоцвет украли, её почему-то не тронула. Сначала — испугала, потом… Потом Невра со своими подозрениями и расспросами. Было обидно. «Намиль, — почему-то он избегал смотреть ей в глаза, — говори мне честно.» «Да клянусь я! — банши ударила себя кулаком в грудь, хотелось крикнуть ему в лицо, а потом потрясти за плечи, — Я ничего не знаю! Я прогуливала мамины занятия!»       Тошно… — Так ты принцесса?       Когда-то этот вопрос был привычным. Сейчас она даже потерялась ненадолго.       Вскинула глаза на близнецов, открыла рот и не издала ни звука. В голове эхом звучало вяжущее язык «принцесса». Мгновенно внутри стало пусто, исчезли все слова и мысли. Всё — мгновенно. Сирин ухмыльнулась. — Принцесса загона чокобо и вендиго. — Скорее кучки камней и ледяного сердца, — Камерия почему-то разозлилась на Сирин. — Нет… Я принцесса хреновых ситуаций. Коронована полной жопой.       Остальные рассмеялись над её словами, посчитав их за шутку. Намиль было не смешно.       Сзади раздался голос, накрывший всех присутствующих в столовой. Намиль не хотелось оборачиваться. — Завтра к нашим воротам прибудет делегация из Эсмарилла для подписания договора с делегацией фенхуанов, — Валькион кашлянул в кулак, — Будем мести двор.       Помещение заполнилось разочарованием и вздохами. Они так старались перед приездом фенхуанов, что начинать все приготовления снова для эсмарилльцев совершенно не хотелось.       Ещё и эта чёртова зимняя ярмарка…       Обернулась совершенно случайно, даже не успев ни о чём подумать.       Встретились глазами. Синева и солнце.       И оба немного пристыженно друг от друга отвернулись. За Валькионом захлопнулась дверь.       Два придурка…

В груди гуляют сквозняки, Но только осень ни при чем. И не друзья, и не враги, И не простил, и не прощен.

***

      На подушечках пальцев и ладоней вскочили мозоли. Спина болела и ветер, кажется, продул шею, но спина была мокрой и рубашка мерзко липла к коже.       Кажется Главный Штаб никогда не бывает чистым.       Намиль устала и готова была всё бросить и уйти к себе, лечь на кровать и не вылезать из своей берлоги, пока, якобы, родня не уберётся обратно.       Ей бы тоже очень хотелось убраться с ними вместе. Обратно, на запад, в высокогорный край и заснеженный клочок мира. Очень хотелось… «Возвращайся домой. Тебя там ждут.»       Сплюнула под стену.       Эти слова звучали почему-то оскорбительно. Если бы могла бы — ушла. Ушла и жила, как раньше: собрания в тронном зале, усталый взгляд Миналь, ухаживающий за ней советник Филатрель и вечные поучения Гамаюна.       Но за это время они все успели измениться. А вслед за ними изменилась жизнь. И в жизни Эсмарилла Намиль больше не было. — Ветер Севера, Спой мне о доме моём Что посмела забыть…       У неё можно забрать часть тела, заменить её на куски стали и стекла, можно забрать дом и заменить на лопату и службу, можно забрать титул и заменить на гвардейца. А сути забрать никому не удалось.       А суть банши — это звук. Голос. Крик. Плач. Песня.       Намиль — это звук. Голос. Крик. Плач. Песня.       Валькион остановился за её спиной.       Она будто специально.       Она будто специально поёт каждый раз.       К чёрту… Плевать. Очень аккуратно и неуверенно, но всё же плевать.       Попытался аккуратно к ней подойти сзади. Обращаться к ней по имени почему-то не хотелось. Словно если он назовёт её имя, то продаст ей душу.       Обращалась с лопатой она не очень-то. И почему-то выбрала безлюдное место, покрытое тишиной и отсутствием близнецов, гамадриады и сирены.       На пятом шагу она резко развернулась в его сторону, метнув стальные волосы в воздух. Её тихий напев оборвался, словно получил в сердце нож от Валькиона.       Дерьмово. — Привет.       Валькион сказал глупость. Банши кивнула и продолжила вскапывать клумбу под забором. — Насчёт завтра… — откинул из-под ноги хрустнувшую ветку, что его выдала. Намиль оборвала его грубо и как-то злобно, не смотря ему в глаза. — Я буду сидеть у себя. К чёрту их.       Валькион не этого ожидал. Успел удивиться и забыть мысль, с которой пришёл. — Вообще-то ты больше не обязана прятаться. Ты на полных правах гвардеец. — Я… — она остановилась, словно собираясь с мыслями, чтобы озвучить то, что было ей либо тяжело, либо враньём, — Я не хочу их видеть.       Не успел задуматься над своим вопросом. — Почему?       К его собственному счастью, она не ответила.       И он ушёл без ответа. Но в сердце что-то разогрелось, что-то тёплое, что-то настоящее и просящее к себе внимание.       После этого он даже как-то не вспомнил о Малин.

***

      Ветер рвал и стучался в окна обглоданными сканисами пальцами холода. Запахнулась в подбитый шерстью плащ и взяла в руки скальпель. Сегодня решится всё.       Перед ней тело мёртвого старика. Кожа стянута в стороны, открывая взгляду посиневшие мышцы и тонкое переплетение оборванных вен. Волокна ткани идут ровно, рядами, как полосы вспаханного поля.       Она готовилась. Она готова. Но сотни взглядов не дают расслабиться. Она знает, что не сделает ошибки. Но это оценивание, это внимание. О чём они думают? Кто они? И почему смотрят так предостерегающе и недовольно?       Последний экзамен. И дальше — свобода.       Свобода с Эзарелем? Да. Она сделает всё ради этого. Чтобы быть свободными вместе.       Набирает воздуха, глотает его всем телом. Амфитеатр, в центре которого — она и труп, а от них, словно лестница до самого потолка, со всех сторон — глаза. Они смешиваются в морской штиль, готовый разразиться бурей. И от этого она ещё больше боится допустить хоть какой-либо ошибки.       Кладёт скальпель на маленький столик. Берёт с него же щипцы, чтобы заглянуть внутрь, ближе к мёртвому. Говорит натужно, готовит голос к каждому слову, словно идёт во тьме наощупь, зная, что каждый сантиметр её пути может быть смертельно опасен: — Причина смерти…

***

      Она кидается ему на шею и тянет вниз, казалось бы, к самым нижним этажам. — Я сдала! Сдала! — Точнее, сдалась…       Его язвительность Эвелейн совершенно не волнует. Удачное вскрытие, определение времени и причины смерти. Морской штиль глаз остался ею доволен. Теперь она настоящий медик. Радость и чувство освобождения заполнили грудь. А потому напряжённый взгляд Эзареля отрезвил её не сразу.       Она едва улыбнулась и потянулась его поцеловать. Как тогда… Как много раз…

***

      Он мялся и краснел, кажется, даже не против был сбежать. Они одни в классе Эвелейн. Зен ждёт её за дверью. — Я… — мужчина прячет глаза за чёлкой.       Эвелейн ждёт окончания фразы. Она догадывается, чего он хочет. Но догадка эта настолько безумна, что ей стыдно о ней думать и надеяться.       Она понимает, что медленно, неторопливо она его начинает любить. С его помощью она забыла Улдара. С его помощью она вытащила себя из забытья, вернула себя в мир, в этот кусок мяса и волос, называемый телом. Эзарель этого не понимает. Но понимает Эвелейн.       И так же лунная эльфийка убеждает себя, что слабое, новое чувство рождено исключительно из-за этого. Из-за её благодарности, из-за её несостоявшейся самостоятельности.       Она убеждает себя без какого либо шанса в это поверить.       А Эзарель берёт себя в руки. И чуть ли не выкрикивает ей в лицо: — Ты красивая. Пойдёшь сегодня со мной в теплицы?       У него кончик носа покраснел, а между бровей залегла морщинка.       Чудак. — Да, почему бы и нет, — она равнодушно пожимает плечами, словно бы решается вопрос контрольной. И эта её лёгкость даже немного озадачила Эзареля. — То есть… Ты так… Просто? Ты так просто?! — А над чем здесь думать? — ей даже смешно, и это злит Эзареля ещё больше, — Ты мне нравишься. Зачем думать?       Мозги куда-то делись из её головы. Она делает решительный, даже слишком решительный для такого момента шаг вперёд. Эзарель замирает, словно под взглядом василиска.       Прикосновение выдалось мягким и даже каким-то глупым. Для мужчины — так совсем позорным.       Первый поцелуй был безответным из-за медлительности Эзареля. Загнанный в угол, он сбежал из класса.       Но вечером того же дня всё же ждал её в теплицах.       А Эвелейн поняла, что она совсем не романтична.

***

      Эзарель положил руки ей на плечи и отодвинул от себя. Отошёл сам, избегая поцелуя.       У Эвелейн мягкие губы, едва прохладные прикосновения и чуткое желание доставить ему удовольствие. Ему нравилось её целовать. Но только не сейчас. — С тобой всё хорошо? — у неё в глазах тревога и даже какой-то намёк на обиду.       Эльф отвлёкся от разглядывания носков своих туфель. Ему снова было стыдно. Алхимик посмотрел ей в глаза — отражение его лица, покрытого стыдом и позором. Они одни в коридорах Академии. Словно всё это каменное чудовище со своими башнями и подвалами, с сотнями стеклянных глаз-витражей, всё оно вымерло. И остались только они. — Эвелейн, ради чего всё это?       Девушка замирает. Не может найти и ответа и даже полностью понять этот вопрос. Словно рыба, смотрит на него медленно стекленеющими глазами и рвано дышит ртом, то захлопывая ловушку своих губ, то раскрывая её.       К груди прижимает настоящее удостоверение того, что она выпускница Медицинской Академии. Несколько секунд назад она была счастлива. — Ты… О чём?       С виду кажется, что Эзарелю всё равно. Но он был готов разорвать себе грудь и со слезами на глазах, стоя на коленях, умолять её вернуть его сердце на место. Что-то царапало кости изнутри, выворачивало ему рёбра. Выпрыгнуть сейчас в окно и через сотню метров приземлиться на брусчатку казалось менее болезненным, чем этот разговор. — Эвелейн, — у неё мягкое, певучее имя, очень вкусное, чутка солёное, и страшно любимое, — мы заигрались.       До неё медленно доходит. И чем больше она понимает, тем больше слёз на глазах. — Нам нужно остановиться. Либо забудь меня, либо запомни последним трусом и мудаком, прошу тебя. — Эз… — Мы тянем друг друга вниз. Давай не будем двумя раками в ведре…       Она плачет. Каждая слеза, каждый всхлип — это нож в его сердце.       Он ей не врал. Никогда. И никогда не прекращал её любить.       Но что он мог дать последней в своём роду лунной эльфийке? Фанрей не допустил его к экзамену. Если директор не найдёт ему место, он останется здесь — мыть полы до конца своих дней. Если повезёт чуть-чуть меньше, хоть на каплю, — его повесят на родине. А если она будет рядом — повесят и её, без разбора, без суда. Просто повесят. А Эвелейн лучшая ученица за всю карьеру старика банши, надежда всей Элдарии, та самая крупица исчезнувшей расы, разбросанной по всему миру кучкой пыли с пепелища Нильфандры. Она и так многого добилась, и добьётся ещё большего, только не нужно ей мешать. И если рядом не будет его, она будет счастлива. Не сразу, не мгновенно. Сейчас ей больно, тошно, жалко и противно. Но это кратковременно. Это небольшая кратковременная боль ради остальной безболезненной жизни. И для жизни этой нужна жертва.       И Эзарель приносит в жертву себя.       Она забудет, она смирится, она полюбит кого-то получше Эзареля…       А сам он уйдёт. И будь, что будет.       Погладил рыдающую девушку по плечу, едва сдерживаясь, чтобы не обнять её. За мгновение попытался налюбоваться её волосами, цветом кожи, запахом сирени. Понимал, что не успеет всем этим насладиться, не успеет надышаться её запахом, что будет искать её ещё долго: во снах, наяву, в мыслях, в образах прохожих. Мысленно просил прощения и клялся перерезать себе вены за эти ужасные эмоции, что принёс ей.       И ушёл. Искренне считая, что навсегда.       Зен’Веда нашла подругу одну, рыдающую в коридоре. Не сумев её успокоить, отвела к себе в комнату и напоила успокаивающим отваром.

***

      Утро выдалось морозным. Сирин попыталась тихо выскользнуть из дома, но всё равно разбудила маму. Потому вышла под её сумасшедшие завывания и проклятья «подкидышу» и свекрови Граэмы.       Практически у двери её подхватили сослуживцы и потащили на площадь, втиснув между близнецами Хугином и Мунином. Сирена украдкой осмотрелась: главная площадь прямо перед воротами, обсидианцев выстроили в две шеренги с двух сторон дороги. Все при полном облачении, словно встречают какого-нибудь короля.       Когда Наместница Миналь Эсмарилльская приезжала в прошлый раз, всё было намного скромнее.       Ветер рвал их красные накидки. Напротив Сирин заметила Камерию и подмигнула ей. Та кивнула подруге. Сирин огляделась ещё раз. Кое-кого не хватает. «Боится что-ли?»       Не хватало Намиль.       Мимо двух шеренг всё время ходил Дларег, постукивая по носкам их ботинок шестом, заставляя встать ровнее. Кого-то даже огрел палкой по голове. Вскоре подошли Хуан Хуа и Мико. Обе встревоженные.       Дунуло особенно сильнее и флаги рвануло в сторону. Они жалобно завыли трепетом, бросая короткие колеблющиеся тени. Через несколько минут пошёл снег.       Сирена подалась вперёд в желании посмотреть на ворота. Было как-то подозрительно тихо.       Обструганное дерево упёрлось ей в грудь и поставило на место, словно задвинуло указкой книгу поглубже на полку. Дларег, остановившийся рядом, сам не отводил взгляда от ворот.       Теперь Сирин ничего не видела.       Скрип несмазанных петель. Гаргулья морщится. Он такого не терпит.       Голос Валькиона перекричал ветер: — Равняйсь!       Выровнялись по линии. Практически идеально. Конечно, без муштры деда такого результата с одним Валькионом они бы не добились.       Несколько существ верхом на равистах. Цокот копыт предупреждал об их приходе за несколько метров. Сирин страшно хотелось наклониться вперёд и посмотреть на них. Кто они, какие они… И потому, когда она заметила залёгшую перед их телами тень, сразу же выловила их глазами.       Высокие всадники в чёрном, с залёгшими под глазами тенями чёрных слёз. Впереди — мужчина в возрасте с серыми из-за седины волосами и уродливым шрамом сильного ожога на виске.       Гамаюн.       Дларег, ушедший за спины гвардейцев, выругался: — Вот жеж срань драконья…       Валькион, стоящий в начале шеренги, едва подавил смех. Драконья, да, конечно…       Чужаки остановились перед дожидающимися их Мико и Хуан Хуа. Спешились с лязгом металла и хрустом костей. — Мы рады приветствовать Вас в Главном Штабе, — Мико повела рукой в сторону главного здания Штаба, — Надеюсь, приготовленные для вас комнаты помогут вам отдохнуть после тяжёлой дороги, — у неё в голосе проглядывала едва-едва различимая тревога, но спрятанная весьма умело. Опыт не пропьёшь. — Позвольте, — Хуан Хуа вышла вперёд, — а где же Наместница?       Гамаюн остановился, оценив её взглядом. И скривился. — Наместнице нездоровится. Я вместо неё. Генерал Гамаюн, я в вашем распоряжении, миледи.       Его поклон фенхуанке был наигран и не слишком-то почтителен.       Хуан Хуа улыбнулась, скрыв в глазах затаившуюся тревогу, а стоящие за их с Мико спинами Невра и Эзарель поклонились.       Невра бросил на Гамаюна нечитаемый взгляд, словно хотела отравить его.       Несмотря на волокину с Самоцветом, у него есть ещё время и на генерала Эсмарилла.

***

      После столовой, не отдыхая, Гамаюн потребовал аудиенции с Мико и Хуан Хуа. Они ушли в зал с Кристаллом, откуда не было слышно их голосов и даже запахов. Под дверьми дежурила привычная четвёрка. И как раз-таки четвёртая сильно нервировала Невру и Валькиона. — Утихомирься, — Эзарель прикладывается затылком к стене, пытаясь смягчить свою головную боль. Банши мельтешит перед ним из угла в угол, кусая механические пальцы левой руки. — Мне нужно с ним поговорить, — она говорит невнятно и тихо из-за протезов во рту, не сбавляя шага.       Почему-то Валькион схватил её за локоть и остановил. — Хватит…       Девушка выдернула из его ладони свою руку. Но остановилась.       Невра переглянулся с Эзарелем. Конечно, тот поделился своими подозрениями насчёт Лейфтана. Но, к счастью или к сожалению, Лейфтан уехал из Штаба за день до случившегося. Он просто не мог этого сделать.       Дверь распахнулась. Мико вышла довольная, сжимающая в руках красный футляр. Вампир по запаху определил — кости драконов, необходимые для активации портала на Землю. Договор Эсмарилла со Штабом исполнился. Хуан Хуа казалась необычайно сдержанной. Пропала улыбка на тёмном лице. И на фоне её сдержанности радость Мико выглядела как-то дико.       Было видно: узы дружбы слабеют. Мико стала совсем другой. Менее наивной, более рациональной. Стала реалисткой. Хуан Хуа, выросшая при храме в законах о вечных добродетелях к врагу и ближнему, кажется, осталась ребёнком. — Простит меня, Мико, — не обращая ни на кого внимания, фенхуанка направилась в главный холл, — Мне срочно нужно к Эвелейн. — Что-то случилось? — кицунэ спрашивает не из любопытства. Просто по привычке.       Женщина посмотрела на неё, словно в чём-то обвиняя. — Ей нужна помощь, — и ушла.       Хуан было противно, что Мико не видела, как сильно страдают её ближние и подчинённые.       Следующим вышел Гамаюн. — Гамаюн, старая псина! — Намиль! — Мико ткнула подошедшую банши в плечо, — Ты совсем берега попутала?! — Всё в порядке, — генерал тронул девушку за плечо и быстро убрал руку, словно обжёгся об Мико, — С моей стороны было бы странно, если бы я не позволял госпоже Намиль некоторой фамильярности. К тому же я сам собирался…       Намиль было не до этого. Грубо его перебила, подойдя почти вплотную и пытая его своим взглядом: — Где Миналь?       Было заметно их давнее знакомство — Гамаюн умел быстро реагировать на её прямые вопросы: — Наместнице нездоровится. Она упала с балкона во время осады. Судьба спасла её от смерти. Впрочем, Вы были бы первой, кто узнал о её смерти.       Валькиону резко захотелось сплюнуть куда-нибудь под ноги и выругаться. Любое чудо для банши — судьба. Мерзость… Мерзко, что для них не существует личных свершений и побед. Всё — пресловутая судьба. — Лютня моя где? — Была сломана под обломками. Мастер сказал, что её сердце из рога аврорки разбилось. Починить невозможно.       Невра кинул на Валькиона взгляд. Тот его понял: «Это ведь ты чёртову лютню забыл!»       Банши потупила взгляд. Сглотнула и, махнув рукой, ушла куда-то вглубь коридора.       Уже второй раз за свою жизнь она ломает свой инструмент души.

***

      Стук, как гром. — Заходи.       Эвелейн заходит в кабинет директора. Собранная и строгая, уже несколько месяцев назад смирившаяся со своей утратой. С очередной утратой. Почему-то мужчины в её жизни не задерживались надолго…       Сдав последний экзамен, она начала преподавать. По правилам директору приходят письма-прошения со всего мира, чтобы он выслал на постоянное место работы кого-то из состоявшихся медиков. Так их пристраивают к работе. Но Эвелейн он берёг полгода, никуда не отправлял, считая все прошения лишь бесполезной тратой её таланта. Но оставлять её навечно в каменных стенах Академии тоже своего рода бесполезная трата. — Вы вызывали меня? Хотите отправить?       Мужчина затягивается трубкой, сидя за своим столом. В руках три конверта, два из которых — сущая ересь. Отправить лучшую ученицу к каппам или в Тули на край света? Он ещё в своём уме. — Да, хочу, — он оценивает девушку взглядом и смотрит на третий конверт, — Как тебе работа в Лунд-Мулхингаре? Место при короле. — Если позволите, — она сглатывает внезапно ставшую вязкой слюну, но та почему-то постоянно возвращается ей в глотку, — я бы хотела не оказываться рядом с Лунд-Мулхингаром. — Эвелейн, — банши кидает на неё недовольный взгляд. Однако на неё это уже давно не действует: она перестала сжиматься, словно котёнок, перестала бояться его гнева или непонимания. Она просто выросла. — Я бы предпочла остаться здесь, если Вы не против.       У неё выработалась новая привычка — говорить всё прямо.       И снова стук.       Фанрей и Эвелейн переглянулись. Стук повторился настойчивей. — Войдите!       У вошедшей были чёрные лисьи уши и четыре хвоста. — Добрый день, — Мико кланяется. У неё на локтях осела фиолетовая пыль — признак телепортации, — Меня зовут Мико из Главного Штаба, — она боязливо переступает порог, смотря Фанрею куда-то в нос, — И нам срочно нужен медик…       Директор поднимает конверты, трясёт ими в воздухе. — Для таких случаев есть почта! Не обязательно врываться ко мне и нарушать неприкосновенность Эсмарилла! — Случай не терпит отлагательств! — кицуне кидается вперёд, становясь перед Эвелейн и совершенно её не замечая, — В городе нет лекарей, а жители умирают!       Эвелейн смотрит ей в затылок, прямо между двумя ушами. ЧТо-то запало ей в душу при виде этой женщины. Она была… Харизматична. «Главный Штаб?..»       Что-то толкнуло Эвелейн вперёд, она чуть коснулась плеча Мико. Что-то неосознанное, что когда-то толкало её поцеловать Эзареля. То же самое чувство. Необходимость выйти вперёд и решить проблему. Это что-то неосознанное ею, но дарованное свыше. Оно сильнее её. — Вы же хотели отослать меня? Отошлите в Штаб!       Фанрей всё же был прав. Ей нужно уехать, найти себе новое место, новую работу. Полгода назад куда-то отослали Эзареля, нашли ему место, пристроили. Сначала она кидалась на стены, хотела знать, где он… А потом смирилась. Смирилась, что теперь они порознь. И ей тоже нужно уйти из точки их соприкосновения. Здесь всё — сплошное напоминание. Каменные стены — память, окна — память, кровать — память, её класс — тоже память… Мука. Пытка! В новом месте, в Штабе, она найдёт себе занятие, найдёт себе смысл, новое желание работать. Будет полезна. Будет необходима!       Фанрей посмотрел на неё недовольно. Ни для кого не секрет: он считает Штаб третьесортным заведением. И Эвелейн это видит. Но если дать старику слово, то он сможет её отговорить. Как всегда… — Прошу Вас, директор… Дайте разрешение…       Мико стояла тихо, словно боялась кого-то спугнуть. Лишь сверлила взглядом спину Эвелейн.       Старик колебался каких-то полминуты. — Ладно! Уговорила. Разрешаю.       Не успела эльфийка развернуться, как почувствовала, что незнакомка её обнимает. Горячо шепчет куда-то ей в плечо: — Спасибо, спасибо, спасибо… — Эвелейн отправится завтра на рассвете. А тебе, милочка, я бы посоветовал телепортироваться обратно прямо сейчас!       Мико кинула ещё один благодарный взгляд, потянулась пожать ей в руку. Коряво поклонилась Фанрею и, стукнув посохом, исчезла в фиолетовой дымке.       Эвелейн же ушла собирать вещи. Довольной такой она уже давно не была. Казалось, что вот она — свобода. Свобода без Эзареля. Но свободой она не перестаёт быть.       Когда дверь за ней закрылась, директор затянулся сильнее, говоря куда-то в пустоту: — Сначала этого бездаря Эзареля в Штаб понесло, теперь ещё и эту туда же…

***

      Хуан Хуа встретилась с Эвелейн в коридоре. Эльфийка выглядела устало. Некогда фиолетовая кожа стала серой. — И снова здравствуй, — фенхуанка перегородила ей путь. Медсестра посмотрела на неё умоляющим взглядом. Попыталась обойти. Но ей не дали. — Хуан Хуа, прошу тебя… У меня завтра сложный день… — Сейчас у тебя каждый день сложный. — Такая у меня работа. — Не в работе дело…       Эве посмотрела на неё, оглянулась по сторонам, словно боясь, что их кто-то подслушает. И зашептала куда-то перед ней. — Хуан Хуа… Забудь, что случилось в лазарете… Я просто переутомилась. Души — не редкость. Она уйдёт скоро. — Эвелейн, обычные души не имеют имён. Душа с именем, управляющая сном — самая сильная душа.       Эвелейн прекратила попытки обойти фенхуанку. Остановилась. Дала несколько секунд себе на размышление. Вспомнила Виву.       Вива завладела её разумом. После каждого пробуждения ото сна Вивы её тело, казалось, её совсем не слушалось: она писала её имя на стенах, билась руками в окна, выходила в коридор. Это длилось только несколько секунд, но за это время она успевала написать четыре составляющих её имени на своём животе, на руках. Причём часто писала левой, и писала прекрасно. Хотя Эвелейн правша.       Эльфийка посмотрела подруге в глаза. В эти лучи солнца, греющие при такой зимней погоде не хуже камина. Хуан хотела ей помочь… Избавить её от паразита.       Внезапно в голове возникло одно из последних видений: Мико в огне, Хуан с ножом в горле, Каруто, растерзанный толпой, ослеплённый Невра, Эзарель со стрелой в шее…       Резко закрыла лицо руками, замотала головой. Она словно увидела это видение впервые, моментально испытала тот страх и ужас. Во тьме закрытых глаз на короткий момент даже показались жёлтые глаза духа. — Эвелейн! Эвелейн, пойдём! Я помогу тебе! Пойдём!       Сопротивляться было бесмысленно.       Хуан отвела её в выделенную ей комнату.

***

      Когда он постучался, ему не ответили. «Выживает наглейший…»       Потому он не дождался разрешения и открыл дверь сам. — Я войду? — Иди к чёрту на рога. «Значит, войду.»       Валькион закрыл за собой дверь. В полутьме комнаты было различимо только зеркало в углу, отражающее тонкую щель света между занавесками. Она сидела на кровати. — Чего надо? — руки сцеплены между коленей, голова опущена и волосы закрыли её лицо, словно белый водопад. Протезами царапает себе запястье.       Он сделал два шага вперёд, привыкая к этому тёмному полутону. — Хотел извиниться… За лютню. Это моя вина. — Я знаю.       Больше говорить было не о чем. Он даже успел немного разозлиться. «Язва…»       Резко развернулся, собираясь уходить. — Я умыкнула у Каруто бутылку вина.       Он положил ладонь на ручку двери. — Молодец.       Сделал шаг за порог, обратно, в коридор. — Я не алкоголичка, чтобы пить в одно горло.       Остановился. Развернулся к ней. Заметив его взгляд, Намиль откинула простынь, под которой прятала запечатанную бутылку. Эльфийское вино. Какое чудо…       Он тоже не алкоголик, но вернулся обратно в комнату.       Она права: напиться уже давно хочется…       Разломил сургуч об уголок стола. Оглянулся в поисках чего-нибудь. — У тебя нет кружек? — А ты брезгуешь моими слюнями?       Ухмыльнулся. Забыл о любых правилах этикета. Приложился к узкому горлышку.       Сладкое вино стекало патокой в глотку, заполняло собой, словно кровью, сердце. И становилось легче.       Отпив, передал бутылку Намиль. Та смаковала, закинув голову и сжав в узкой ладони бутылку. На ней не было куртки, только распаханная на ключицах рубашка.       Валькион сел рядом, как-то грубо взяв её левую руку. Намиль не противилась, только оторвалась от вина и вместе с ним стала внимательно разглядывать свои полумеханические пальцы.       Выпили уже по второму кругу. Мышцы расслабились. Девушка стала тихо смеяться каким-то своим мыслям. — А мне уже всё равно не нужна лютня… — она показала ему протезы, — Я не смогу ими играть.       До этого момента в голове у Валькиона ещё была мысль, что он что-то делает неправильно. Но потом она растворилась в третьем круге вина.       На сердце как-то стало легче обоим. Но ещё оставалось их одиночество. Каждому — своё.

***

      Хуан Хуа уложила Эвелейн на кровать. На тумбе зажгла свечку. — Послушай меня, — она села рядом, на пол, поглаживая какую-то резко ставшую сонной Эвелейн, — Ты должна снова заснуть. Повторяй её имя. Хорошо?       Эвелейн в какой-то панике резко схватила фенхуанку за руку, заглянула ей в глаза немой мольбой и слезами. — Хуан Хуа… Она показывает ужасные видения… Я не могу. — Сегодня не будет видений, — привстав, она погладила девушку по голове, — Я не дам ей издеваться над тобой.       Слеза скатилась у Эвелейн по скуле и скрылась где-то в ухе. Она кивнула. Закрыла глаза. А фенхуанка провела руками над её головой. С губ слетели первые слова заклинания: — Морфеа но ла экзарцизарус…

***

      Намиль чему-то смеялась. Валькион даже успел забыть, чему. Но он улыбался. Хотелось говорить, говорить… Внезапно осознал себя лежащий на спине на её кровати. Повернул голову. Намиль лежала рядом, пыталась лёжа выпить из бутылки. Но красный сок облил её лицо и залил уши.       Он рассмеялся. Банши, вытеревшись рукавом, тоже.       Потом был какой-то разговор о василиске и аспиде. Намиль жаловалась ему на Дларега, закатывая штанину и показывая синяки. Кажется, он её успокаивал… Какой-то бред в голове… Какой-то туман…       Что они выпили?.. — Ты стерва, — смотрел ей в весёлые, слезящиеся от смеха глаза, и самому было весело, — Ты последняя стерва. — Я знаю! — она приложила ему бутылку к груди, он снова выпил, — Но чем ты лучше меня? — Я не баба.       И снова рассмеялись.       Локон волос упал ей на лицо. Он словно увидел это в замедленной съёмке. Облизнув губы, потянулся поправить. И случайно ткнул ей в глаз пальцем. — Дьявол…       А ей было смешно… Намиль упала на бок, закрывая ладонью глаз. И смеялась. И от её смеха ему было весело.       Под подушкой нашли ещё бутылку. Минут десять не могли её открыть.

***

      Вокруг было темно и холодно. Хуан поёжилась. Где-то вдалеке играла флейта, горел свет. И, казалось, что всё живое стекается туда. Но вокруг — лишь тьма и мороз. Нет ни земли, ни окружения. Просто тьма. И точка света — там, вдалеке.       Она оглянулась. Заклинание должно было перенести её и Эвелейн в подсознание последней, в мир её снов, куда пробиваются все сильные души. Но Эвелейн не было рядом.       Неужели заклинание сработало не так?..

***

      Она внезапно оказалась красивой. Её глаза были непривычного синего цвета, слишком холодного, слишком глубокого. Не блёклого, как у Мико. Совсем другого. Тёмного, жадного, даже немного алчного. Но при этом они оставались самой яркой, кричащей деталью на её лице. Эти глаза не портили потёки на щеках, бледная кожа. Ничего не портило. Они были восхитительны.       Но она вечно крутилась, не давая ему их рассмотреть. Поэтому, и только поэтому, ему пришлось поймать её лицо. Чтобы взглянуть поближе.       Его ладонь легка ей на щеку, повернула её к нему, и застыла, не давая уйти от прикосновения. После длительных гляделок ей снова стало смешно.       Кровь вперемешку с красным сладким вином бурлила в обоих. — Ты красивая… — А ты нет.       Безобразные алкоголики.       Потом были мутные взгляды, игра в гляделки, где её холод обжигал обсидиановца, как и его слишком жаркие глаза — Намиль.       А потом был какой-то бред, совершенно не запомнившийся ни ей, ни ему.       Потому что они целовались с закрытыми глазами.

***

      Когда она дошла, стало действительно страшно.       Эвелейн сидела у костра, грея руки прямо в огне. Тот кусал её, сдирал кожу, оголяя мотки нервов, отливающие расплавленным золотом. — Эвелейн?       Та не отреагировала. Лишь ухмыльнулась как-то грустно и тяжело. И лишь после минуты молчания сказала каким-то не своим голосом: — Садись, погреемся.       Хуан Хуа послушно села прямо на землю, не сводя с подруги взгляда. Что-то в ней было ещё… Что-то совершенно чужое, что-то, делающее её безобразной, страшной, из-за чего хотелось сбежать.       Потом она поняла.       Золотые глаза цвета солнца совершенно не принадлежали Эвелейн. — Ты хотела изгнать меня? — чужак в обличие Эве повернулся к ней лицом, блеснув глазами, как двумя искрами костра, — Тебе не хватит сил, Хуан.

***

      Мягкое прикосновение в полной тьме. До уха с запозданием долетает звук покатившейся по полу бутылки. На шее тяжесть в виде её рук. Что-то суховеем стукается ему в щеку — её дыхание. Потом тяжесть уже в его руках, ощущение грубого льна и чего-то холодного под ним. В голове возник страх: вдруг убежит?..       Сжал сильнее.       Она подалась навстречу, мазнув губами ему по уху.       Что-то горело в груди и обжигало, стягивалось узлом. Так и не понял, что целовал, как держал. Помнил только горячее на ухе, тяжёлое на плечах и как что-то потянуло его за волосы, чтобы впиться зубами в шею. Запах всего этого — перегар.       Руки наглеют. Где-то на её плечах схватил рубашку. Она опустилась вниз за его пальцами.       Ткань скатывается с ее плеч и она делает рваные вдох-выдох, потянув его за волосы ещё сильнее.       Ее белесое тело, ее тонкая прозрачная кожа, ее узкие черты и потрясающе-привлекательный изгиб талии и бедра… Застыв над ней, он любуется аристократией, любуется тем, что так давно хотел получить. Любуется тем, что ему предлагают.       И в штанах стремительно наступает весна.       Девушка пьяно улыбается, закатывает глаза, наконец, отпуская его.       Он упирается в кровать ладонями по обе стороны от ее ног, давит поцелуями на нее, пытается опрокинуть и нависнуть сверху.       А она игриво не поддается.       Он не хотел никому принадлежать. И не хотел, чтобы кто-то принадлежал ему.       Но… Черт возьми!.. Ради всех составляющих волшебного существа с таким прекрасным именем Намиль он был готов позвать на бой весь мир, все обстоятельства, всех врагов, всю существующую магию, каждого, кого знал и не знал. Всё и всех.       Лишь бы знать, что кусочек каждого мгновения, каждый кусочек настоящего, творившегося здесь и сейчас, повторится с ним в будущем.       Это будет их общим грехопадением.       Где-то в стороне находит её ладонь, с силой сжимает и поднимает вверх. Так высоко… К самим губам.       Расправляя ее пальцы, Валькион вжимается в изгиб указательного влажными губами, всем своим существом обращаясь в тактильное ощущение ее груди, прижавшейся к его.       Он целует ее пальцы неумело. Словно бы впервые получил в руки женщину. Словно бы не было всех тех девушек до нее. Он буквально ощущал разницу между всеми своими девушками и ею — своей любимой женщиной.       Ослеплённый страстью, он не заметил этого раньше.       Она дышала медленно, глубоко, вздымаясь.       И подставляла ладонь под его губы, касаясь второй его плеч ветром и морским бризом.       Не понимая, что делает, забыла закрыть рот и лишь вяло за ним наблюдала. — Ты сводишь меня с ума, — подавляя какое-то животное желание укусить ее запястье, Валькион останавливается, закрывая глаза. — Целенаправленно. — Скажи: ты околдовала меня? Песней? — Нет. «Значит, я сам.»       Открывая глаза, Валькион чувствует, как все нутро узлом стягивает и тянет вперёд, как заставляет схватить и впиться в ее тело ногтями, зубами, как заставляет запутаться с ней, потеряться в понимании того, где и чье тело, сжать Намиль до боли, до хруста, и ловить ушами ее крик. Чтобы она горела тоже. Горела, как и он — в неиссякаемой пламени, непонятно откуда взявшемся.       Задыхаясь от нахлынувших чувств, от нахлынувших инстинктов, он практически слышит рычание. Слышит, как сквозь зубы цедит рёв дракон.       И этот дракон был не за окном. Этот дракон был внутри него.       И его это пугает.       Его мозг плавится.       И магмой стекает вниз, желая величайшего таинства.       Он говоришь шёпотом. — Я хочу тебя поцеловать, — выпуская из пальцев её ладонь, он поднимает руку, касаясь пальцами ее серебристых волос. И давит на нее, поднимает. К себе. Ближе. К губам.       Звезда с неба падает ему в руки. Падает в клетку его пальцев.       Звезда, дразнившая его своей свободой, скоро ее лишиться.       Главное — поймать.       И он не упустит.       Ещё ближе…       Встретившись губами, они заблудились поцелуями.       Губы обсидианца были шершавыми, покусанными. И ими он царапал ее подбородок, ее щеки. Ими он бесстыдно кусал ее и давил на нее. И сегодня ему было дозволено это сделать. Безнаказанно, без цены, без правил и ограничений.       Просто… Насладиться.       Сквозняк холодит их влажные лица и гонит мурашки по телу. Смотря друг другу в глаза, прикрытые, затуманенные, они забывают их общие куски своего прошлого, начиная со встречи в зале с Кристаллом и заканчивая каждой секундой настоящего.       Оторвался от неё только тогда, когда почувствовал пляску её пальцев у себя под рубашкой.       Валькион улыбается. Слабо, неумело кривит рот, на котором ещё цветут цветы ее поцелуя.       Яркие. Красные. Огненные.       Мир погрузился во тьму, когда Намиль закрыла глаза и позволила взять себя на руки. Мир погрузился во тьму, когда он обхватил обеими руками ее талию и снял банши с кровати. Мир погрузился во тьму, когда она спиной почувствовала, что ее уложили обратно так, как надо.       Мир был во тьме.       И во тьме яркими огнями горели его золотые глаза.       Нависая, как скала над морем, Валькион рвал небритым лицом и поцелуями ее обнажённые плечи, стягивая рубашку с каждым сантиметром мокрой дорожки поцелуев, пока она не исчезла где-то в стороне. Блуждал руками по ее медленно оголяющимся ногам, чувствуя, как она смотрела на него влажными бедрами.       В какой-то момент, закинув ее ноги на себя, с сожалением поймал полный недоумения взгляд Намиль. — Я не хочу учить тебя… — Знаю-знаю! — …но штаны принято снимать.       Избавлялся от одежды судорожно, в спешке, не сводя глаз с ее тела.       Боялся, что исчезнет.       Никто во всем мире не мог назвать Намиль красивой. Никто во всей Элдарии не мог назвать банши привлекательными.       И только Валькион, сходя с ума от аккуратных тонких черт, от мнимой хрупкости, настолько восхищался этим, что хотел сломать. Сжать до хруста, согнуть пополам, спалить, скрутить…       Как дети аристократов с наслаждением ломают фарфоровых кукол.       И хотелось её сломать не только физически. Ему необходимо было сломать её гордыню, самодостаточность. Чтобы не видела смысла без него, чтобы он сам был ей необходим.       Но Намиль не ломалась.       Не ломалась, когда он сжал ее плечи, впиваясь ядовитой змеёй в губы, и резко развернул к себе спиной. Не ломалась, терпя его грубость и едва сдерживаемую, какую-то нереальную, практически неконтролируемую первобытную силу и ярость.       Не ломалась, выдерживая каждое его прикосновение, как удар партнёра в танце.       И секс для них превратился в честолюбивый поединок первобытного танца.       И почему-то Намиль забыла, как ведётся бой.       А Валькион и без того не умел танцевать.       Кожей ощущая её спину и губами ловя её плечи, дракон сходил с ума.       Разум заполнял мрак.       Спина банши сексуально и призывно прогнулась, волосы съехали с лопаток на кровать и Валькион не мог не надавить ей на плечи двумя руками, выбивая из лёгких болезненный хрип.       Чувствуя, как она упирается в него поясницей, дракон толкнулся.       Раз.       Два.       Три.       И потом как во сне.       Она была необыкновенна и молода. Чувствительна на каждое его движение.       Ловя болезненные стоны банши, её шипение разярённой птицы, как величайшую награду, обсидианец забывался. Тело двигалось само, и разум концентрировался только на ощущении. Ощущении Намиль на себе. Ощущении звука: лёгкого хлопка кожи о кожу или до безумия пошлого влажного звука. Ощущении ее тела под своим — полного контроля и власти.       И ощущении её боли.       Её непривычки.       Её будущего стыда.       Её будущей злобы на него.       Хотя до безумия было плевать. Даже на то, что Намиль сжимала пальцами простыни далеко не от наслаждения.       Хотя оно тоже было.       Какое-то мазохистское.       Колючее.       Неправильное.

***

      Её выкинуло в реальность, словно подброшенную бурей щепку. Сначала задохнулась, упала на пол. Потом услышала кашель Эвелейн. Но не смогла ничего сделать со своим удушением.       Донеслось, словно через слой ваты: — Хуан?..       Что-то резко толкнулось ей в живот. И из горла, раздирая нежные ткани изнутри, вывалился чёрный кусок.       Хуан Хуа села на кровать, откашливаясь какой-то чёрной крошкой.       Раньше пришедшая в себя Эвелейн платом схватила то, что чуть не удушило Хуан.       Уголёк. — Хуан?.. — рука эльфийки дрогнула, выпустила чёрный осколок обгоревшей древесины. Её затрясло. Губы дрожали, она опёрлась руками о стену, чтобы не упасть. — Это… Старая, древняя душа… Нерождённого ребёнка.

***

      Её волосы в руке на ощупь были, как ткань из гривы галорза. Не различить. Как талая вода. Холодные и мягкие. И пальцы Валькиона в этих волосах с наслаждением запутались, охлаждая горячие и вечно грубые от работы руки.       Мягкость, к которой он не привык.       Поднимая ей голову, сам опустился ниже, коснувшись щекой её уха. Горячим дыханием говорил ей куда-то в спинку носа. — Ноги… Шире расставь, — целовал, как будто хотел отравить всем своим возможным ядом. — Сводит, — жалуется ему банши, чувствуя на границе болезненного наслаждения и зарождающуюся судорогу.       Валькион на это внимания не обратил, выпутав пальцы из плена её волос. И ладонью сам раздвинул ей колени.       В мозгу что-то росло. Что-то влажное и холодное. Как паутина, как очень толстая и густая паутина.       Сначала ее срывали стоны Намиль. Потом, когда она уже расплодилась между мозгом и костью черепа, даже это не помогало.       Тело двигалось само. А взгляд медленно заволакивал туман.       Черный. Дьявольский.       И в конце концов Валькион потерялся. Запутался.       И что происходило вокруг него, что делал он сам, запахи, эмоции, звуки… Всё исчезло.

***

— Что это значит? — Эвелейн кидается к Хуан, трясёт её за плечи своим страхом и паникой, — Но я не беременна, Хуан! — Слишком древняя… Она ждёт своего тела. И делает всё чтобы оно родилось… Через тебя.       И тут до Эвелейн доходит…       Вива значит «жизнь».

***

      Когда открыл глаза, было абсолютно темно. Помнил он мало. Но чувствовал под ладонью больше, чем помнил.       Ему в рот залезли её волосы.       Накрывшись одеялом, снова уснул.       Он счастлив.

Неторопливая любовь, Так любят тигры своих жен. И громкий шепот «Боже мой», И шелк, разрезанный ножом. Горел огонь, шли корабли. На обнаженные тела Стекала патока любви. И в рамах стыли зеркала. В груди гуляют сквозняки, Но только осень ни при чем. И не друзья, и не враги, И не простил, и не прощен. И мы сгорели на земле, Оставив небо для других. Жизнь одинаково права И нет хороших, нет плохих. © Ночные снайперы — «Неторопливая любовь».