Белобрысый.

      Невра снова не мог её догнать...       Он пробирался по звериным тропкам, шёл по следу её медового запаха. Видел на земле следы её миниатюрных ножек и едва-едва тронутые ветки кустов с такими же белыми цветками, как и её волосы.       И снова кричал эти странные слова ей в спину: - Жизнь! Погоди! Жди меня!       Ему хотелось радоваться. Ему хотелось догонять её, играть с ней, как мелкому щенку с любимой хозяйкой. Бросать всего себя к её ногам, и за каждый миллиметр её улыбки звать на бой весь остальной мир. Он знал её имя, но не мог выговорить ничего, кроме первой буквы - "V". И почему-то называл её "Жизнью".       Но это было оправдано: она была для него всей жизнью.       Вокруг него время цветения фруктовых деревьев, мир зеленеет и наполняется запахами, звуками... Жизнью. Над головой зелёное марево колышется из-за ветра, вокруг него - россыпь мелких цветов и хаотично рассыпанных насекомых. Прохладный воздух заполняет лёгкие, позволяет бежать ему дальше и быстрее, не останавливаться и не спотыкаться о поросшие зелёным мхом камни, о поваленные и съеденные стволы деревьев. Всё движется, всё пахнет, причём не грязью и землей, а прохладой, влагой и молодыми побегами. Ветер оставляет на языке вкус горькой травы и только-только распустившейся сирени.       Весна.       Каждым своим торопливым шагом он нарушает идиллию леса, тревожит мелкое копошение насекомых и давит мелкие луговые цветы, жадно борющиеся друг с другом за солнечный свет, который без зазрения совести Невра оставляет себе, ловя его плечами под раскидистыми кронами буков и вязов.       Мир живёт так же, как и он.       Перепрыгивая с камня на камень, переходит реку, видя за кустом быстро мелькнувший подол её голубого платья. Солнце в зените, у него ничего нет с собой, кроме охотничьего ножа в кармане и смелости, чтобы гоняться за ней по всей Элдарии и положить на это всю свою жизнь.       Он клянётся, что если упустит её и в этот раз, как тогда, когда позволил уплыть ей на драккарах, он перевернёт весь мир, превратит всё в вывороченную землю рудных карьеров, пока не найдёт её, пока не вернётся к её ногам и будет с жадностью и злостью, с истинным удовольствием выгрызать её образ у всего остального мира, оставляя его для себя, словно величайшую драгоценность.       Счастье играет в ногах, толкая его вперёд, играет в голове, не давая никаким мыслям отвлечь его от преследования. Играет на кончике его языка вкусом медовых фруктов и молодого вина.       Но она как будто пыталась от него скрыться. Смеялась, звала его, но только для того, чтобы скрыть своё желание сбежать.       Но в какой-то момент Невра действительно поверил, что она в его руках. Буквально.       Он увидел её спину, её босые ноги и россыпь золотых браслетов на руке, прижатые к ладони пальцы, рассыпавшиеся в воздухе белобрысые локоны и родинку на открытом плече.       Протянул к ней руку. Почти поймал. Пальцы в миллиметре от её узкого плеча. Мгновение - и он наконец-то её схватит, развернёт к себе лицом и точно сможет назвать её имя, сможет... Посмотреть ей в глаза.       У неё должны быть особенные глаза. Невра уверен.       Он улыбается, вытягивает руку и видит холку спящей Шайтан.       Снова сон.       Но очень хороший сон.       Он вдыхает воздух, закрывает глаза, желая снова вернуться в то место, в этот незнакомый лес сновидений. Воздух его комнаты не такой, но ему удаётся так сильно убедить себя, что ему мерещится тот самый медовый запах преследуемой им красавицы, что он в это практически верит. - Жди меня...       Вскакивает, пряча руку под подушку и нащупывая кинжал.       Он смог так сильно поверить в собственное убеждение, что стал слышать шёпот.       Шёпот с медовым запахом.       Оглядываясь, озираясь затравленно и испуганно, Невра никого не видит в своей комнате, никого не слышит. Ему даже начинает казаться, что он оглох.       И даже Шайтан продолжает мирно сопеть на подушке рядом.       Но вампир понимает: здесь кто-то был. Ему не показалось.       Здесь кто-то был. "Мужчина в маске?.."       Разведчик понимает, что это глупо, нереалистично. Что этот вор и трус не может шептать ему на ухо сладким женским голосом с запахом мёда и растворяться во тьме. Но и спать Невра тоже больше не может.       Он выходит в предрассветные часы в коридор. Выходит искать предателей. В который раз...       И всё думает о ней...

***

      Он помнил её молодость. Её молодое лицо, тонкие пальцы с мелким шрамом у запястья. "Вы не подскажите, где проживает сирена Граэма Розерт?"       Икар даже не задала лишних вопросов. Лишь как-то испуганно надиктовала номер дома.       Дверь встретила его нацарапанным номером трёхзначного числа. Стучаться не привык.       Старуха встретила его в залитой тьмой передней. - Здравствуйте, - Гамаюн поклонился, проходя внутрь и садясь напротив закутанной в тряпки старой сирены, - Вы, должно быть, меня не помните... - Хамаюн...       Банши замялся. Посмотрел в её запавшие глубоко внутрь черепа глаза, на редкие седые волосы и словно бы светящийся в его воспоминаниях шрам у запястья, когда она протянула к нему руку. - Ты не изменился, Хамаюн...       Рука Граэмы зависла где-то в воздухе у его лица. Генерал откинулся назад, избегая её прикосновения. Говорить о лишнем не хотелось. Как и вспоминать.       Они помнили друг друга достаточно хорошо. - А я стала старая, - женщина убрала руку, спрятала её, словно собственный грех, под изъеденную молью шаль, - Ты пришёл слишком поздно, вояка...       Когда-то у неё был мелодичный, звонкий голос. Когда-то она была сиреной. Сейчас её голосовые связки исторгают из себя только сухой песок и воспоминания. Их общие воспоминания, связавшие их на долгие годы, словно корабельные канаты.       Воспоминания мимолётной юношеской любви. - Я пришёл к тебе по делу, - мужчина сцепляет руки в замок, словно сдерживая себя от того, чтобы сбежать из этого покосившегося холодного дома. - Ты пришёл сюда с Сизых гор. Какое же может быть дело?.. - Тогда, - он сглотнул, пытаясь выловить её взгляд в морщинах лица, - давно... Ты понесла?       Старуха разинула рот, блеснув голыми дёснами. Вывалила к ним язык и остановилась, закрыв рот. Но ничего не сказала. Спрятала взгляд, вжавшись всем телом в груду накинутой на неё ткани.       Из дальней комнаты послышался вой душевнобольной.       Гамаюн привстал, прислушался, как хищник, заинтересованный в норе своей жертвы. - Твоя дочь? - словно плеть, переплетённую вместе со страхом, кинул свой серый взгляд на старуху. - Нет. Невестка... - Значит, сын. - Да, - женщина подняла голову, словно готовилась к лезвию гильотины, - И своими песнями он свёл её с ума. А когда родилась Сирин и он умер... Моя невестка назвала Сирин подкидышем и так и не приняла.       Гамаюн больше не сказал ни слова. Лишь встал, отходя спиной к двери. Не сводил с притихшей Граэмы взгляда, словно боялся, что она, словно старая ведьма, кинется на него, растерзает. Страх смерти был иррациональным для банши, но сейчас было что-то другое, что-то пострашнее. Что-то, чего он не ожидал, но чего боялся. Словно до последнего верил в другой ответ, в другое решение загадки, и пришёл только для того, чтобы в этом убедиться. Но его ждало разочарование.       Дверь резко открылась за его спиной, мимолётный порыв ветра и вопрос незнакомым голосом в спину: - Вы кто такой? Вон отсюда!       Подвергая свою жизнь опасности, Гамаюн оборачивается, теряя из обзора Граэму, встречается глазами с внучкой.       Девушка с глазами лиловой вербены.       Он обходит её, чувствуя, что окружён стаей Чёрных Псов. Молодая девушка кидает своё тело в сторону, закрывая собой проход в тёмную комнату. Где-то за ней кряхтит старуха и разрывается терзанием и воплем её мать. - Вон! - она кричит ему в лицо, но крик её слабый, неокрепший, словно молочные зубы дворняжки с королевскими кровями. Но этот крик выталкивает генерала на крыльцо, а тот и не сопротивляется. Только смотрит на девочку почему-то уставше-напуганным взглядом.       Сирин выкидывает руку и закрывает дверь перед его носом.

***

      Когда открыл глаза, первым, что увидел, была полоса света на чёрной наволочке. Не осознавая, что происходит, долго пялился в эту колышущуюся дорожку солнечного луча. Потом взгляд зацепился за одеяло - толстая шкура крилязма, пахнущая парным крилязмовским молоком. Зарылся в неё пальцами, закрывая глаза и желая снова провалиться в сон. "Я хочу тебя поцеловать..."       Нет, что-то не так...       Резко сел на кровати, скидывая с себя ворох шкур убитый крилязмов, используемых Намиль в качестве одеяла.       Её не было в комнате.       Провёл рукой по пустому месту рядом, кинул взгляд в незакрытый в спешке шкаф. Она ушла давно.       Глотку загрызла обида.       Упал обратно, утопая в мягкой перине и наслаждаясь запахом. Могла хотя бы разбудить... Наивно провёл ладонью по лицу, полагая, что хотя бы получил утренний поцелуй напомаженными губами. Но нет, этого тоже не было. И стало ещё обидней.       Обычно с ним всё это происходит не так...       Но почему-то так вышло с Намиль.       Пытаясь как можно точнее вспомнить вчерашнее, понял, что хотя бы для приличия стоит испытывать стыд. А потому все приличия послал мантикорам под хвосты!       Одежда лежала у столбика кровати. И, судя по следу, кто-то уже прошёлся по ней ногами.       Немного багованная версия девушки.       Натянул холщовую рубашку через голову. Заметил пару красных пятен от вина и выругался. Будет не очень хорошо, если об этом узнает Мико. А если Каруто - будет голодно.       Из-под ноги покатилась бутылка. Поймав её, пока она никого чужого не заинтересовала, поставил под кроватью. Вторую тоже.       Зашнуровывая жилет на ходу, двинулся к двери. Ручка легла в ладонь прохладой. Дёрнул.       Не поддаётся...       Дёрнул, уже не веря.       Закрыто... - Едрить твой Эсмарилльский род, Намиль!       Со злобой отошёл обратно к кровати. Ну как ещё она могла сделать? Как ещё?! Это же полностью в её правилах - думать только о себе. Остальное её мало волнует и даже, иногда, не посещает её венценосную голову.       От кровати направился к окну. У него резко остановился, успокаиваясь.       Да, дура. Да, эгоистка. Да, наша. Своя рубашка ближе. Успокойся. Нельзя идти наперекор народным пословицам.       Аккуратно поддел пальцами тёмные тяжёлые шторы, чуть оттянул назад ткань, чтобы не выдать себя.       Снег выпал...       На улице ярко, свет отражается от тонкого слоя снега. Деревья качаются на сильном ветру, поскрипывая и шумя. Внизу пробегает мать с тремя детьми, одетая только в тонкую кофту. С моря тянет штормом.       Отойдя от окна, посмотрел на тумбу в поисках ключей. Помнил точно: небольшая связка с брелоком в виде украденного лунного камня. Но ничего такого не было. Вообще ничего не было, только слой пыли с нарисованной на ней пальцем чьей-то фигурой.       Раздался скрежет, мурлыканье и тихая вибрация в воздухе. Резко обернулся к окну. За ним, сияя звездой, был Жан.       Подскочил ближе, смотря в маленькие бусинки глаз фамильяра. Кончиками пальцев дотронулся к стеклу. Холодное.       Открыл окно, впуская животное внутрь. Тот перевернулся в воздухе брюхом вверх, задел рогом балдахин, ластами запутался в простынях. - Дьявольщина...       Подскочил к нему, подмечая для себя, что большой фамильяр - это ужасная морока и сплошное неудобство. Не то, что его Флоппи. - Стой, дай распутаю...       Острый рог проткнул ткань и дважды намотал на себя. Валькиону пришлось придерживать кита поперёк головы, чтобы распутать. Тот вилял полупрозрачным хвостом, стуча по кровати, небольно бил его тонкими ластами, пока не обрёл свободу. Потом, махнув головой, Жан взлетел к потолку и там, стукнувшись головой, снегом осыпал белую штукатурку.       Мужчина сел, смотря на какие-то потуги фамильяра уместиться в маленькой комнате. Его урчание и мягкий, ласковый свет, успокаивали. Он был... Неестественным. Неестественным даже для Элдарии.       Потом он откинулся на спину, утонув в шкурах, всё ещё лениво следя за полётом диковинного животного над его головой. Уши, словно патока, заполнила песнь аврорки, даря сладкую истому отдыха от нескончаемой рутины. Глаза прикрылись сами собой. И он задремал.

***

      Вой. Плач. Крик.       Он смотрит в спину двух девчонок. Вокруг - серая картина какой-то огромной залы. А впереди - цепи с авроркой и сканисом. На полу запёкшаяся кровь. Какие-то смутные фигуры заносят нож над полярным волком. Над его кристальным сердцем в груди.       Почему-то становится страшно. Фамильяр бьётся в цепях, завывает, неестественно выгибая шею. Из его груди хлещет кровь, заливая пол залы. Две девочки стоят неподвижно, спиной к Валькиону. Он понимает, что они едва дотягиваются до его пояса, но заботит его не это. Вид страшной агонии, лязг зубов сканиса и невозможность вырвать лапы из цепей занимает его мозг, словно вода графин.       Он бьётся, когда кристальное сердце вырывают у него из груди. И ещё несколько секунд он жив.       А потом - мёртвая туша, повисшая на цепях.       Всем плевать, а ему больно.       Одна из девочек бежит вперёд. Падает на колени перед закованной авроркой, а потом встаёт, отталкивая подошедшего к его рогу мужчину с пилой. Фамильяр тревожно поёт и бьёт по полу хвостом. Очень... Знакомо. - Нет! - она кричит истошно и с воплем, с истерикой и слезами в голосе, - Я заберу его! Заберу!       Она случайно оборачивается к нему лицом, кричит на весь зал перепуганной птицей.       Валькион узнал в них Намиль и Жана.

***

- Чёрт бы тебя побрал... Поднимайся!       Глаза с трудом открылись. В голову сразу же ударил тонкий звон. И в сон стало клонить сильнее.       Хвост Жана мелькнул в окне и исчез в голых ветках, как и его сон из его же головы.       Поднялся с мягкой кровати, упёрся в перину локтями, пытаясь привести себя в состояние стояния. - Уходи. Давай!       Голос резал уши, казался разбитым стеклом после сладкого пения Жана. Скривился, случайно попав пальцами себе в глаз вместо переносицы. Потом посмотрел на неё. Образ её казался мутным, расплывчатым, будто бы находящимся на дне озера. Но не узнать Намиль было невозможно. - Привет, Нами...       Куда-то делась вся злость, все заготовленные для неё фразы и недовольство. Остался только её смутный образ и такие же помутневше-яркие картинки вчерашнего вечера, греющие внутренности и разжигающие фантазию.       Но она посмотрела на него каким-то затравленным взглядом и быстро отвернулась к принесённому графину с водой. Отхлебнула с горла, вытерев влажные губы рукавом. Потом бросила прерывисто и с видом спрятавшегося от охотника в нору пимпеля: - Уходи.       Он был прав, когда думал, что на утро она будет зла и унижена. Но всё равно наивно надеялся, что Нами поведёт себя, словно проститутка в борделе: закроет глаза, отпустит и продолжит жить дальше. - Почему?       У неё задрожали плечи и тяжёлая коса качнулась слева-направо, когда она нервно дёрнула головой. - Убирайся...       Валькиону не было страшно, что он её упустит, что он её оттолкнёт своими словами и настырностью. Знал: эта звезда больше не улетит - он её не отпустит. - Это я понял. А почему?       Раньше бы он задумался, сделал бы молча, как она просила, пошёл бы у неё на поводу, чтобы не злить, не обижать, чтобы ей было комфортно и она осталась. А потом вспомнил: её комфортный сон обусловлен настоящим мехом крилязмов, убитых ради этой абсурдной цели. И если ей нужен был комфорт - она его добивалась. И вместе с тем напрашивался алгоритм его действий - добиваться и не боятся.       Всегда боялся быть настойчивым, быть сильным: чтобы ненароком не сделать больно, чтобы ничего не сломать и не повредить, но не вещи - это, на самом деле, не так страшно. Он боялся сломать и повредить тех, кто его окружает, свою связь с ними, выстраиваемую долго и с трепетом.       Но сейчас та, что стоит перед ним, этого не ценила и не замечала.       Тактика ручного дракона не работала. - Тебе так сложно оказаться по ту сторону двери?.. - она взглянула на него краем глаза, едва повернув голову, её брови сошлись, между ними залегла глубокая морщина. - Я просто не хочу, - спокойно, тихим голосом и не сводя с неё взгляда. Она от этого бесилась сильнее. - Я тебя не спрашивала! - резкий поворот, шаги в сторону двери и резкий стук дерева о дерево, когда она открыла её, чуть не вырвав с петель. - А стоило. Хотя бы раз, - Валькион сидит на кровати, вглядываясь ей в затуманенные злобой и гневом, позором и обидой глаза. Сейчас она просто не понимала, чего хочет, и тело её действовало по алгоритму посредственного характера.       Губы банши задрожали. Её лицо отразилось в зеркале: такое же искривлённое, бледное, с чёрными потёками по щекам и скулам, с яркими синими глазами - самой красивой её чертой. - Выйди. Из. Моей. Комнаты...       Играть с разъярённым бекеттом было даже забавно.       Поднялся на ноги. Где-то в районе поясницы больно хрустнуло и затекли колени. Сам себе дал слово больше не спать в такой неудобной позе.       Она снова спрятала глаза, разглядывая пол под ногами и следя за ним периферийным зрением.       За два шага оказался напротив.       Как же он не любит этого говорить... - Поговорим?       У неё дёрнулся уголок губы и Намиль отвернулась в сторону. - Не о чем. Проваливай.       Перед ним был её искривлённый зеркалом и реальностью профиль, недружелюбный настрой и паршивое настроение с красным пятном засоса на шее. И у левого плеча - открытая дверь, обещающая спасти его от неловкого и, скорее всего, полного оскорблениями в его сторону разговора. Выбор сделал. - Есть о чём.       Она глубоко вздохнула, раздув ноздри парусами. - Я не собираюсь ничего с тобой обсуждать. Вали.       Врала. Врала, чёрт её возьми! - Намиль, хватит строить из себя целку-патриотку.       Если бы не успел среагировать - обзавёлся бы двумя шрамами на щеке.       Реакция выкинула его руку вперёд, наперехват удара левой рукой с острыми когтями от металлических протезов. Когда понял, что произошло, уже сжимал её занесённый кулак в нескольких сантиметрах от своего лица.       А ведь ударила бы. Порезала. И никогда бы не извинилась.       У неё раздувались ноздри, губы сжались в тонкий шрам оскорбления и обиды, а глаза неприкрыто поливали его злобой и раздражением с привкусом своего синего цвета.       Выдохнул, медленно ослабляя свою хватку и давая ей возможность убрать руку. Но она этого не делала, словно приставляла нож к его горлу и обещая расплатой за ещё хотя бы одно обидное слово. - Намиль... Рукоприкладство...       Договорить не успел.       Боли не почувствовал, но сразу понял, что произошло.       Её рука просвистела где-то в стороне, с влажным звуком металлические когти вошли ему в ладонь и дёрнули вниз, окрасившись в красный.       Отшатнувшись назад, опустил взгляд на правую руку.       Ладонь была оцарапана от указательного пальца к запястью. Два тонких неглубоких пореза ничем ему не угрожали, не останется даже шрама, но её взгляд - угрожал.       Посмотрел на неё.       Кровь собралась в линиях ладони, попала в линию сердца и с неё, словно с вены, закапала на пол мерно и глухо, разбиваясь о паркет на десятки брызг. Брызги, словно каждое брошенное ими в обиду друг другу красные слова.       Постепенно понял - больно.       Полминуты они оба слушали его кровь.       Он так и не понял, разозлился ли он...       Не понял этого даже тогда, когда лицо её переменилось, вытянулось, а в глазах промелькнул страх.       Её синий взгляд упал куда-то вниз, в карман её штанов, вслед за её рукой.       Она достала оттуда длинную рваную тряпку с запёкшимися следами собственной крови.       И больше в глаза ему не смотрела. - Прости...       И всё же кое в чём он ошибся: она извинилась.       У него во рту был вкус физической боли и разочарования - вкус идентичен соли и гнили.       Бесшумно и напугано, но она оказалась рядом. Протянула руки с тряпкой к его ладони, наложив ткань поверх пореза грубо и неумело, сильно затянув. Потом переделала, избегая его взгляда и дыша тихо и неслышно, словно пытаясь убедить Валькиона в том, что рядом никого нет.       Валькион мазохист: он не разозлился.       Валькион мазохист: он ни о чём не жалел.       Валькион мазохист: - Я люблю тебя.       Намиль вздрогнула, снова дёрнула его за оцарапанную руку и перетянула ему запястье. И решила промолчать. - И мне не кажется.       И в голове тот ветреный вечер...       Намиль тогда остановилась. Смотрела в землю. Потом перевела взгляд на колыхающиеся на ветру листья. С одного из деревьев сорвался переспелый медовый фрукт, укатываясь куда-то под камень. Ветер поднимал с земли широкие листья, под которыми пряталась фисташковая клубника. На ярко-зеленых кустах росли цветные ягоды с кислинкой, которые почему-то напоминали собой о джипинку. Они стояли в молчании. Небо над их головами задыхалось приступом ночи. "Знаешь… — Валькион заглатывал обратно выкатившиеся нервы. И вкус отчего-то был идентичен песку, — Мне кажется, что… Я в тебя влюбляюсь." Намиль не шевелилась, с интересом разглядывала огненные лимоны. Тогда она словно бы забыла о нем, словно бы ушла куда-то, оставив на месте лишь память о себе. Память, как она с интересом проникалась темой жизни. Жизни в деревьях, фруктах и ягодах, на них растущих. Это противоречило ей — той, которая вещала о чужих смертях. В груди дракона собиралось маленькое солнце, обжигало диафрагму и ломало ему грудину. Межреберные нервы скатывались в тугой клубок под горящими потоками воздуха от этого светила. Оно должно было взорваться. И разорвать его. И ему почему-то нужно было, чтобы оно задело и Намиль. "Намиль…" — ее прошептанное, словно бы распробованное, как в первый раз, имя подобно яду на губах. "Тебе кажется," — она уходила по направлению к Штаб-квартире. И грубый голос ее — камень о камень. А солнце в груди Валькиона бесследно угасло.       Но это было так давно...       А сейчас она стоит перед ним, пытаясь исправить след своей вспыльчивости и властолюбия.       И молчит.       Он не знает, является ли молчание знаком согласия, но чувствует, что пропасть между экс-принцессой и безродным выродком заполнилась его кровью из порезанной руки.       И он это всё переплыл.       Осталось только выжить в её компании.       Самое красивое - это её яркие глаза тёмно-синего цвета.

***

      Погрузка требовала её присутствия.       Вчера они решили вопрос взаимоотношений фенхуанов и Эсмарилла, решили все междоусобицы и договорились друг к другу не лезть. Сегодня, во второй день переговоров, Эсмарилл через своего генерала решит вопросы со Штабом, и присутствие Хуан Хуа будет требовать только привезённая с нею Священная Чаша, погружаемая в повозки банши.       Громада, накрытая брезентом и перетянутая канатами, сейчас мало напоминала ту каменную серую статую женщины с ребёнком на руках. Когда-то Намиль упала перед ней на колени и молитвой собрала всю ушедшую в трещины воду обрано на законное место у ног драконихи. Хуан тогда это поразило.       Но, казалось, это было так давно...       Сейчас же, закидывая статуе на шею верёвку, банши пытались сделать так, чтобы она нигде не опрокинулась по дороге.       Подобную верёвку она кожей ощущала на шее Эвелейн.       Когда она увидела её по прибытии, когда зашла к ней поздороваться, Эвелейн показалась ей подвешенной, тщетно ищущей опоры под ногами, куклой.       И вчерашний ритуал, эта её прогулка по бессознательному, полностью захваченная Вивой, только омрачила общую картину. Эвелейн теряла себя, теряла своё ментальное существо, по крупице теряла свою душу. И дальше - хуже.       Но это поведение Вивы никак не шло с самой сутью духа. Хуан ощущала её: тёплую, мягкую, нежную, солнечную... И глаза у Вивы - мёд и солнце, янтарь. Не обжигающе-яркие, как у самой фэнхуанки, но... Тёплые, другие. Согревающие. Глаза цвета мёда.       "Вива" значит "жизнь". Так что же заставляет такого светлого древнего духа, ищущего себе тело для перерождения, так мучать живых?       Хуан до последнего казалось, что эти глаза были очень знакомыми.       Глаза цвета мёда.       Медовые... Янтарные...       Она видела их. Здесь, в Штабе, десятки раз. Но не может вспомнить.       Она не может вспомнить, у кого такие же глаза. Словно... Морок, наваждение.       У кого же, чёрт побери?!       Мёд и янтарь... - Хуан Хуа, Вы необычайно грустны...       Фенхуанка резко оборачивается, чуть не теряя пол под ногами. - Аккуратней!       Надёжная рука хватает её повыше локтя, не давая позорно упасть на колени. Женщина поднимает взгляд на Невру, который улыбается ей легко и непринуждённо, словно забавно нашкодившему ребёнку, которого не хочется даже ругать. - Ваша грусть не даёт Вам даже нормально стоять.       У претендентки на пост Феникса даже не получилось по собственному обыкновению отшутиться и улыбнуться.       Потому что в душе Невры был морок уже знакомого ей цвета мёда.       Хуан Хуа встаёт, смотря вампиру в грудь и не веря глазам. Неужели... Вива...       Невра отвлекается на погрузку Чаши, что-то говорит, рассказывает и, кажется, пытается что-то у неё выведать. Но Хуан его не слышит. Только смотрит на его бьющееся живое сердце с медовым налётом. "Нет, - она трясёт головой, отгоняет от себя видение, - Такого быть не может... Вива просто наследила, просто... Испачкала всё своей энергией..."       И, зажмурив глаза, Хуан пытается взять себя в руки, стать прежней, какой её учили быть: гуманисткой, веселой, скромной и вежливой.       А Невра всё что-то болтал о пользе и вреде специй и пытался подобраться к Чаше поближе.

***

      У Эвелейн болела голова. Это заметил даже необычайно притихший сегодня Каруто. И этого не видела Икар. - Что-то надвигается... - брауни трясёт ушами, шерсть на которых встала дыбом, смотрит куда-то на дно полной чашки с чаем, - Что-то... Страшное.       Эльфийка трёт виски, давясь безвкусным обедом, и пытается сделать лицо попроще. Но не выходит. Икар, сидящая напротив, ей только мешает, только мельтешит диким оранжевым пятном перед глазами, когда ей нужен покой в эти несчастные свободные пятнадцать минут её жизни. - Икар, пожалуйста... - Эвелейн кладёт руку ей на запястье, желая успокоить и дать понять: всё хорошо и никто не собирается умирает.       Но Икар вскакивает. Смотрит на подругу паникой и зарождающимися слезами. Не надуманными. Настоящими. Её трясёт и намётанный глаз медсестры сразу подмечает озноб и бессонные ночи. С брауни что-то не так. - Икар? - у Эвелейн нет сил заниматься чужими проблемами, к тому же Икар вечно придумывает себе повод бояться и паниковать. Но сейчас... Даже ей видно - что-то случилось.       Брауни шепчет: - Извинись за меня перед Мико...       И, убегая из столовой, девушка сталкивается в дверях с Эзарелем. - Боже, у пимпелей гон?       Пропустив мимо ушей его шутки, Икар со слезами на глазах скрывается где-то в коридорах.       Эзрель встречается взглядом с обернувшейся на эту сцену Эвелейн. Она пожимает плечами на его немой вопрос, и продолжает давиться ужином. - Так-так-так... - эльф внезапно оказывается за её спиной, наклоняется над плечом эльфийки и пытается заглянуть ей в посеревшие глаза, - Икар паникёрша, а вот с тобой что?       У него изо рта пахло мятой.       Но Эвелейн слишком устала, чтобы умиляться этому.       Чувства в ней ещё не смолкли. Она всё ещё помнит сон, в котором Эзарелю пробивают одной единственной стрелой горло, помнит, как ночью стояла под его дверью и молилась, чтобы он мирно сопел каждую ночь, помнит склад его записок в ящике своего рабочего стола. Помнит, бережёт и боится всего.       Но сил ни на что не хватает.       Она слабо улыбается, отодвигая от себя блюдечко с вареньем и жестом предлагая ему. Эзарель быстро садится, закидывает ногу на ногу, беря блюдечко в узкую ладонь и, едва коснувшись пальцем красноватого варева, смакует сладость губами, желая растянуть несчастные две ложки ежедневного пайка на как можно более долгий срок. - Рассказывай, - он стучит носком ботинка по её стулу, подгоняя. Эвелейн хватается рукой за висок, чувствуя, как боль волнами рассекает голову. - Пожалуйста, не делай так... - Голова? - Угу...       Он снимает с пояса колбу с зелёным зельем, выливает ей в кружку. Эвелейн выпивает без вопросов.       Даже если бы он подлил ей яда - выпила бы. - Ну так что? - он целует себе вторую фалангу пальца, куда упала прозрачно-красная капля. - Переутомление. - Врёшь.       Эвелейн поднимает на него глаза.       Они оба не изменились ни капли. Такими же они встретились, такими же влюбились, такими же расстались и такими же встретились в Штабе. Но только внешне. Изнутри они совершенно разные. Изнутри они изменились, каждый стал новым, неповторимым узором, и только Эвелейн оставила себе ту сердцевину, с которой бежала из горящего города и которой любила Эзареля. И которой продолжает его любить. - А почему ты интересуешься? - Эльфийка отнимает руку от виска, где разливается сладкой истомой отсутствие боли. - А нельзя?       Она улыбается. - Ты сладкоежка...       Эзарель замер, мазнув вареньем себе по губам.       А Эвелейн поняла, что сказала глупость.       Они постыдились встречаться глазами.       Она говорила так только... - Когда я воровал продукты из столовой Академии. Тогда ты так говорила.       Воспоминание болезненно-счастливое. Юность промелькнула перед глазами ворохом цветных картинок и глубоких чувств. И после них в настоящем осталась только серая унылая тоска. - Прости... - За что? - Эзарель облизнул губу, вываливая остатки варенья Эвелейн в чай: он знал, что она любит послаще. - За напоминание, - ей не хочется за это извиняться, ей хочется вспомнить всё и всё ему пересказать, напомнить, передать из своего сердца к его сердцу. Но ещё больше ей не хочется разочаровывать Эзареля. - Не надо. Это было счастливое время.       У Эвелейн не получается подавить улыбки на губах, пусть она и знала, что его слова ничего не значат в настоящем.

***

      Мико довольно кивнула мужчине. Толкнув кончиком пальца клетку на посохе, продолжила: - Я хочу, чтобы Намиль Эсмарилльскую лишили прав на Ледяную Корону и родовое имя. Это поможет мне убедиться, что в случае чего Наместница не будет устраивать новых гонений.       Они с Гамаюном сидят за столом, честно смотрели друг на друга и были довольны диалогом. Всё, что они заранее заготовили для этой встречи, все их два сценария, прописанные у каждого в голове, прошли идеально и гладко. Даже как-то скучно. - Эсмарилл не имеет ничего против снятия привилегий с Госпожи Намиль и даже поддерживает эту идею, - генерал складывает руки на животе, откидывается назад, - Но я всё же не посоветовал бы ей больше оказываться в районе Сизих гор. Ради личной безопасности. - Ну и хорошо, - кицунэ снова толкает клетку, наблюдая, как колышется между прутьев пламя Цумэ, - Насчёт поставки драконьих костей... - Мико кидает пальцы на стол, на карту, на чернильные пики Сизх гор с теряющейся между ними красной полосой тракта. - Эсмарилл согласен снять наблюдения с горного тракта и открыть его для передвижения. Перебоев в поставке быть не должно. Надеемся, что и в оплате. - А какую оплату конкретно вы хотите? Вчерашнюю вы подарили Штабу в знак дружбы, а дальше? - она бросает настороженный взгляд на банши, прошивая его этим взглядом до самого пола.       Гамаюн не отвечает, только достаёт из своего дублета белый конверт. - А это Её Величество написала Вам лично. И этот вопрос раскрыт там же.       Мико берёт конверт с какой-то опаской. Держит его самыми кончиками пальцев, словно боится подхватить язву. - Хорошо. На этом всё?       Банши улыбается ей неискренней улыбкой: - На этом, Госпожа, я отвожу Чашу обратно, домой.       За окном - вечер.

***

      У Главного Штаба море собралось штормом. А в Лунд-Мулхингаре было тихо.       Лейфтану нравился Лунд-Мулхингар. Особенно нравился после того, как он напомнил Эзарелю, что здесь у него есть родственники. И что Лейфтан часто бывает здесь.       Особенно в последнее время.       Вечная война эльфов-завоевателей с коренными жителями материка, просящими у Штаба защиты.       Демон выходит из своей палатки, едва шурша тканью. Ночь накрыла мир и задушила солнце.       Они разбили лагерь в лесу, на пересечении лесных дорог, где должны были связаться с коренным населением захваченного эльфами материка. Но Лейфтан знает, что одно из племён не явится на завтрашнюю встречу.       Демон уходит едва пробивающейся тропинкой, уходит за тяжёлые кусты и прогнувшиеся из-за снега деревья. Грязь под ногами замёрзла и скрипит, хрустит, словно кости.       В нос ударяет приторный тёплый запах, создаётся ощущение, словно он способен растопит эту зимнюю погоду, словно бы он способен привести лето.       Так зимой пахла кровь.       Через полчаса торопливого шага лес сменяется поляной с лёгкими постройками и пылающим костром, у которого грела руки рыжая фигура в чёрном мехе. - Ты опоздал, птенчик, - Корнелия встаёт на ноги, откидывает рыжие локоны на спину и ухмыляется жемчужными зубами, увидев приближающегося Лейфтана.       Падший аэнжел обводит взглядом деревню нагуалей. Но видит только остроконечные треугольные вигвамы, которые на фоне ночи расцвели красным кровавым узором. Земля, покрытая красными соцветиями капель. И запах. И больше ничего не выдаёт здесь бойню, кроме ярких волос Корнелии. - Где тела? - Лейфтан смотрит на неё с нечитаемым выражением скуки. - Забрала себе. Они могут быть мне полезны, - она улыбается легко и непринуждённо, так искренне и так довольно, что тянет тошнить. - Верни.       Корнелия удивлённо: - Почему? - Эльфы не забирают с собой тел. Мико может не купиться. - А-а... - вейла протянула с нескрываемым удовольствием и зарождающейся радостью, - Крошка Мико купится. И обязательно приплывёт. И попадёт в сети тоже обязательно. Но лучше ответь мне на один вопрос, птенчик, где же Ланс? - Улаживает дела в Штабе. Что твой карманный оборотень?       Ведьма загадочно улыбнулась, театрально начиная что-то нашёптывать в череп.       Завтра Лейфтан попросит Мико приплыть, ибо вопрос не терпит отлагательств. И больше Мико не станет.       А Лейфтан станет главой Света.       Всё обещало пройти просто идеально...       Если бы не наблюдавший за ними с ветки дерева нгурувилу.

***

      Вечером Сирин поймала банши на входе в здание Штаб-Квартиры. - Что он у меня вынюхивал?       Намиль всмотрелась ей в лицо и в нервно сжатые руки. Глупо переспросила: - Кто?       Сирин отшвырнула подругу, словами плюнула ей в лицо, словно в чём-то обвиняя: - Генерал ваш! Он был у меня дома!       Намиль крупно моргнула, словно стараясь согнать иллюзию. Улыбнулась как-то недовольно. - Сирин, глупая шутка... - Я, по-твоему, шучу? - сирена сделала шаг к подруге, угрожающе нависая сверху, - Он что-то хотел от бабушки! - Вот так у неё и спроси! Откуда я знаю? - Намиль оттолкнула её и, не продолжая разговора, ушла.       Невра за стеной нервно подкидывал в ладони сосуд с мелодией, когда-то "подаренный" ему в высокой комнате с роялем и уставшей Миналь.       В том же замке, где он когда-то натолкнулся на заметки Гамаюна, написанные поверх дела о смерти его дочери Алконост.       Казалось, это было давно. "Значит, бабушка Сирин..."

***

      Она снова приказала ему. Снова снизошла до него. Снова дала ему надежду быть полезным. Оправдать её доверие - дело его жизни.       Гарду никогда ничего не стоило пробраться в Бастион. В этот раз - тоже.       Ночью народу там мало. Особенно его стало меньше после возвращения на арену Дларега. У гвардейцев нет больше времени веселиться за длинными лавками таверны и, пуская кольца табачного дыма, щипать за бёдра шлюх. Ощущение приближающейся грозы накрыло Штаб тревогой.       Гроза была в их душах и головах.       Внизу никого не было, так что он смог подняться на третий этаж.       В мозгу всплывали обрывки прошлой жизни: шумные вечера, клятва и имя, написанное на стене, дружные попойки и служба у ворот. Всплески пережитых эмоций, картинки его прошлой жизни, заставляющие его бояться молчаливого Бастиона и ступать как можно тише, словно боясь его разбудить.       Но то, что он собирался сделать, было намного хуже.       Дверь открылась перед ним, пропуская в комнату с подвешенным знаком Обсидиана, с кроваво-красным камнем между двумя топорами, с исписанными до самой дверной ручки стенами. Зал посвящения, святыня Батиона и сердце Обсидиана.       Сердце, мерцающее в свете тлеющих углей факелов так, словно билось. И красный цвет - точно кровь внутри.       Гарду не было страшно уничтожать Сад Мандрагоры, не было сожалений и каких-то чужих мыслей. Но Бастион - и его бывший дом.       Пересекает комнату, горбится и воровато оглядывается, вздрагивает от шума воющего за окном предштормового ветра. Ему хочется сбежать, спрятаться, закрыть глаза и доказать Корнелии, что невозможно украсть Самоцвет Обсидиана. Невозможно на него посягнуть. Невозможно разрушить Бастион.       Уши плотно прижаты к затылку, хвост как-то инстинктивно забился в пространство между коленями и мешал ходить.       Эмблема прямо над ним.       Ланс с Валькионом всегда пользовались лестницей.       Оборотень приволакивает деревянную лестницу к стене, она ударяется об неё со стуком, заставляющим Гарда сжаться всем своим существом.       Нужно только его достать, вложить себе в руки и унести, только и всего...       Так сказала "рыженькая"...       Каждая перекладина под его ногой - это точка невозврата.       Ещё два шага вверх, к бьющемуся сердцу его бывшей гвардии.       Один шаг.       Осталось только протянуть руку с ножом, выдавить его. Искрящийся самоцвет...       На уровне подсознания ему казалось, что всё здание его проклинает, шепчет ему и гонит подальше, пытается кричать ему в уши, но может лишь приглушённо рычать, словно огромная разозлённая броквин.       Остриё ножа оказывается между металлом и камнем.       В комнате полумрак, факелы медленно затухают. Он перестаёт различать сотни написанных имён, сотни перечёркнутых судеб на стенах. И водит только его - горящий злобой и кровью Самоцвет. - Что ты делаешь?       Вор резко оборачивается, испуганно прижимая уши сильнее к затылку.       За ним стоял Хром. Тот самый Хром, которому, вместе со всей гвардией Тени, приказали следить за Бастионом.       Оба - предатели. И оба друг друга знают. - Так приказала Корнелия...       Волчонку хочется ринуться наперекор приказу Лейфтана, оттащить безумца подальше и сдать его Невре. Заслужить прощение за потерю корабля, за своё молчаливое предательство, за козни и свои постыдные мысли.       И он теряется между приказом главы Тени и приказом демона. Не знает, чего он хочет и кому служить именно сейчас.       А время уходит.       Подгоняемый присутствием Хрома, Гард обрезает все аорты и вены, соединяющие сердце с Обсидианом. Рубит, словно заносит топор над шеей невинного. В голове проскальзывают обрывочные воспоминания, ещё не покинувшие воспалённого безумием мозга. Воспоминания, которые не могли его остановить.       И Хром сзади, разрываемый на две половины своим незнанием и порывами в две противоположные стороны. Волчонку на физическом уровне казалось, что его разрывает ровно пополам.       Бастион кричит в сознании Гарда сильнее, вопит ему в уши, проклинает и угрожает. Но камень падает в руки оборотня, словно вырванный, но ещё живой орган.       Молчаливо и трудно Гард спускается с лестницы вниз. - Это... Всё? - Хром делает неуверенный шаг в сторону бывшего гвардейца. Тот прижимал раскалённые страхом пальцы к камню, всматривался в него, словно считал, что стоит только отвести взгляд - и он умрёт здесь же. Беззвучно шевелил губами, неверяще рассматривая своё отражение в гранях Самоцвета.       Что-то скрипнуло в потолке и посыпалась штукатурка.       Хаотично завернув украденное, оборотень бросается прочь, оставляя Хрома одного. - Подожди! - юный гвардеец бросается следом, пытается остановить товарища по предательству, но у двери останавливается, услышав, как Гард хлопнул входной дверью на первом этаже.       Бастион заскрипел, затрещал, словно поддаваясь порывам зимнего ветра. Заговорил болью и отчаянием. Эмблема упала со стены, с металлическим и деревянным скрежетом проломила пол и угодила куда-то вниз. Вспыхнули факелы на стенах, словно в агонии. Имена чёрными чернилами заплясали на стенах и неясно было: ожили ли стены, или сами имена.       Хром в ужасе понял, что происходит, когда нырял за дверь.       А происходит предсмертная агония Бастиона Слоновой Кости.

***

      Заявляться к незнакомым существам на ночь глядя было некультурно.       Но завтра Гамаюн исчезнет из Штаба. Действовать нужно было сейчас.       Но его перебил запах тревоги и едва различимый из Убежища звук падения.       Догадка пронзила голову и выстрелила куда-то в ухо.       Самоцвет!       Невра бросил своё намерение наведаться к Граэме, быстро свистнул Шайтан и, перепрыгнув через чей-то низкий забор, помчался в сторону самого неприступного во всём Штабе места, которое сейчас, крича и стоная, обливалось невидимой кровью и заходилось криком.       Шайтан оказалась рядом.

***

- Валькион!       Фейлин отвлёкся от разговора с Керо, посмотрел на застывшего в дверях библиотеки блуда. Тот выглядел растрёпанным, испуганным, по подбородку текла капля пота. - Что случилось? - зарождающаяся в груди тревога заставила его оцепенеть и со страхом ждать слова Мунина. - В окно посмотри! На Бастион!..       Не дожидаясь растерянного Керо, метнулся к окну, по пути случайно перевернув стул.       И в далеке увидел только дрожащую красную крышу и клубы пыли.       Паника выбросила его тело в холл, дальше - на улицу. Голова ещё не до конца давала понять, что происходит, не было даже догадок, только осознание: всё очень плохо.       В порыве срезать путь, бежал прямо через Убежище, переферийным взглядом видел взволнованные лица и зарождающуюся в глазах панику. Не обращал внимание, просто бросал всего себя к Бастиону, к святыне, к своему наследию.

***

      Невра оказался посреди узкой тропки, напротив ворот Бастиона и творившегося за ними хаоса. Обсидианцы столпились вокруг них, не зная, что делать.       Но волновало конкретно одно - где убийца.       Принюхался, но забитый пылью воздух ничем ему не помог. У осыпающихся стен не было ни одного подозрительного теневика. Никого, кого бы он мог обвинить.       Шайтан рядом внезапно уткнула нос в землю, принюхалась.       И взяла след.

***

      Валькион вряд ли мог бежать быстрее, но всё равно винил себя в том, что слишком много времени потратил на путь.       Оказавшись рядом, плечами растолкал зазевавшуюся толпу, пробился к воротам, и дальше - внутрь.       Но кто-то схватил его за плечо и, повиснув, заставил обернуться.       Синие глаза прожгли его, приковали к месту. Страх в них - особая причина посмотреть на Намиль на мгновение дольше. - Не ходи туда!       Это было странно для неё. Это было иррационально. Он даже отвлёкся на её сошедшиеся на переносице брови и сжатые до побеления губы.       А Бастион всё гремел и сотрясался, шёл волнами, осыпаясь кирпичом и деревом.       А Намиль его не пускала.       Посмотрел ей в глаза. Положил горячую ладонь на её руку на своём плече. И выпустил себя сам.       Намиль потеряла его образ, когда Валькион кинулся в облако пыли. - Дьявол... - и без страха кинулась следом.

***

      Шайтан бежала где-то впереди, вампир видел её качающийся из стороны в сторону хвост, следил за ним, боясь упустить её из виду и потерять единственную наводку.       Но стоило только отбежать от разрушающегося Бастиона, вырваться из когтей стекающей к катастрофе толпы, как он понял, кого учуяла Шайтан.       Хрома...       В сердце закралась мысль, что волчонок и есть предатель.

***

      Валькиона бросило к стене, чуть не прижало скатившейся лавкой. Успел броситься вперёд, налетев грудью на подпрыгнувшие ступени. Поднялся, помня, что нужно идти выше, дальше. Полагался только на какую-то мышечную память, ибо глаза не могли найти ничего знакомого в хаосе разрушающейся обители Обсидиана.       Нужно успеть... Главное - успеть! Имена в зале посвящения не спасти, не сохранить. Но есть в этом здании ещё кое-что важное. Важное, значимое, то, что сохранит суть Обсидиана, что завещал Лансу Дларег, а Ланс - ему. - Валькион!       Остановился на месте, грозясь провалиться вниз. Обернулся, рискуя потерять чувство памяти и наводку самого тела, куда нужно идти.       Из облака пыли вынырнула сначала её рука, которую он быстрым движением схватил. Рванул на себя, ловя второй рукой. Времени задавать вопросов не было. Поспешили оба.       И не отпускали рук.       Впрочем, они этого даже как-то не замечали.       Каким-то чудом оказались наверху. Тело сразу повело его, практически лишённого зрения, вправо, в дальнюю маленькую комнату. Так он помнил её. За собой он тащил совершено не ориентирующуюся в пространстве Намиль. Банши едва за ним поспевала, наступая на пятки и врезаясь в его спину, стоило Валькиону остановливался.       Дверь выбило и она перегородил им дорогу. Схватив, выкинул несчастную деревяшку, кажется, в окно. Пошёл вперёд, качаясь вместе с полом. Намиль вскрикнула за его спиной, упав на четвереньки от мощного толчка. - Руку хватай! - Валькион схватился за дверной косяк, вторую же руку выкинул в её сторону, растопырив пальцы, словно бы веря, что так у банши будет больше шансов схватиться.       Услышал только, как она вскрикнула ещё раз, упала уже грудью на пол и попыталась подползти ближе. - Намиль! - паника начинала им овладевать. Бросив дверной косяк, встал на колеи и опёрся рукой на осыпающийся вниз пол, - Хватайся, мать твою! - Мать мою не трогай! - на высоких нотах пропищала девушка, чувствуя, как под коленями уже нет опоры. Сглотнув, собралась, как змея, и подалась вперёд, особо не видя, куда летит.       Рука Валькиона схватила её за куртку, заволокла внутрь комнаты, когда коридор уже прекращал своё существование.       Мужчина встал первым, быстрым рывком поставил на ноги Намиль и, схватив её за плечо, бросил куда-то в сторону. Девушка отлетела, врезалась боком в стену, задев ногами дрожащую статую в центре помещения.       Потолок затрещал, посыпалась штукатурка, режущая глаза       Её он увидел сразу. Женщина с крылом вместо руки и мечом во второй. Каменная статуя, перевёрнутая и свергнутая со своего законного места на пол.       Потолок скрипнул и что-то ударило его по голове. Кажется, приложился виском.       Сквозь шум умирающего Бастиона слышал из губ каменной женщины своё имя.       А потом пронзительный инфернальный крик Намиль, вагнавший душу куда-то прочь из тела.

***

      Им удалось нагнать Хрома только у самых ворот. Учуяв командира заранее, теневик остановился, повернулся к нему лицом и застыл с видом потерянного слепого щенка, хватающего воздух немым ртом. Шайтан обогнула его и убежала куда-то за пределы города.       А когда Невра оказался рядом, смотрел ему в глаза и пытался ухватить вампира за рукав.       Но Невра не сразу понял, что сказал ему. - Ты украл его?! - глава Тени схватил мальчишку за плечи, встряхнул, посмотрел ему в лицо оскалом.       Хром испугался. Пот скатился по его лбу и зрачки в истерике заметались в уголках глаз. И, пока Невра тряс его в воздухе, одними губами произнёс: - Гард...       Где-то за воротами закричали и раздался рык галлитрота.

***

      Когда открыл глаза, ничего увидеть не смог. Только скрипящая чернота. Сквозь звон в ушах пробивались обрывки разговоров, которые мозг так и не смог собрать ни в одно знакомое слово.       Со временем понял: это не звон. Это голос. Тихое звериное щёлканье банши, заваленной прахом некогда величественного места. - Здесь... Звук...       Голос раздался над его головой, что-то скрипнуло и просело, грозясь обвалиться прямо куда-то на грудь. Мысли медленно возвращались. Тело снова стало действовать рефлекторно, без его участия и согласия.       Слюна собралась под языком. Губы медленно и обрывочно задрожали. Плевок зародился где-то на кончике языка.       Сплюнув, понял, что лежит вниз лицом.       Попытка пошевелить рукой была обречена на провал - его придавило что-то тяжёлое и громадное. - Ва... Валь...       Снова знакомые голоса, снова скрежет.       И он ничего не может ответить.       Что-то влажное скатилось по затылку, промелькнуло мимо уха и остановилось на кончике носа.       Кровь?       Медленно темноту вокруг стал заполнять свет. Но это дракона волновало мало. Намного важнее казалась эта маленькая капля собственной крови на кончике носа.       Его схватили за плечи и, словно мешок, вытянули под ночное небо.       А Ланс, терпя перевязку, смотрел на всё это в окно. Икар тихо всхлипывала, носик её дрожал, как и ушки.       Дракон с холодом и ненавистью наблюдал, как скинутая им когда-то с обрыва банши помогает подняться его брату, хотя должна была замёрзнуть в ледяной пустыне несколько недель назад.       А брауни всё пыталась сдержать рыдания, перетягивая бинтами раненного в бою с Миналь Ланса.

""Отчего, менестрель, не берёшь в руки меч Или, струсив, решил ты себя поберечь? Что мне песни твои, много ль проку в словах? Коль не трус, покажи себя в ратных делах!" Не ответил певец и с минуту молчал, Лютню в руки он взял и, поднявшись, сказал: "Что же, пусть будет так, мы сразимся в бою Ты возьмёшь в руки меч, а я песню спою. И пусть нет у меня ни ножа, ни клинка, Моя песня, как сталь, остра и звонка. Сила слов велика, песней можно убить, Рассказать обо всём и в своём убедить. Ей великая власть над сердцами дана И сильнее меча в битве будет она!" Он ударил по струнам и песню запел, Воин словно застыл, меч поднять не сумел." (с) Тэм Гринхилл - "Баллада о Воине и Менестреле".