Глава 1. За мёртвым штилем приходят сильнейшие бури
27 июня 2013 г., 18:23
Чувствуешь грядущие перемены, Разливающиеся по небу раскатами грома? Они наведут беспорядок в твоём игрушечном мире, Поэтому можешь отстроить всё заново или приспособиться. © Poets Of The Fall — Change
Апрель, 2013 Сагамихара, Япония Символически сложилось так, что весна — время года, привносящее в жизнь предвкушение новых возможностей. Наливалась соком зелень, распускалась сакура, и большинство людей, быть может, не выглядело окрылёнными, но будто бы и вправду выходило из спячки. А часть тех, кто был особенно подвержен романтичным веяниям, наверняка ощущала потребность явить миру обновлённого себя. Наиболее остро вдохновлённые настрои подхватывались учащимися японских школ и университетов. Некоторые подростки с неоправданно амбициозным запалом принимали за плодотворную почву такое сомнительное в своей положительной окраске событие, как окончание каникул и начало нового триместра. И Маэда Рин уж точно к ним не относилась. Так она думала. Обычно ей и вправду было глубоко наплевать. Вынырнув из сна, Рин озадачилась отсутствием желания перевернуться, укутаться поплотнее и снова задремать. Хлопнув пальцем по экрану телефона пару раз, убедилась: не проспала. С тихим стоном перекатилась на спину и уставилась в потолок. Всё же вставать с кровати, пока не раздался звонок будильника — совсем уж как-то не по-людски. Мыслительный процесс запустился окончательно, стоило потянуться и почувствовать сводящую боль в мышцах ног — привычную, но не перестающую быть отвратной. Рин зашипела и попыталась расслабиться, приложив ко лбу тыльную сторону ладони. — Гадство. Задержала дыхание, похлопывая другой рукой по матрасу. Полегчало. Как жаль, что избавиться ото всего неприятного в жизни не получалось так же просто — просто расслабиться, просто не двигаться. В последнее время Рин мучили странные и не то чтобы свойственные волнения. Всё отчетливее ощущалось захлестывающее и въедливое, тревожно-будоражащее чувство. Непонятное, скручивающееся где-то в районе солнечного сплетения, заставляющее то ли нервничать на пустом месте, то ли бежать сверкая пятками в порыве свернуть горы — неизвестно куда и неизвестно зачем. И, по правде говоря, Рин искренне сомневалась в том, что стала жертвой того самого пресловутого весеннего авантюризма — навязчивого желания упиться глотком свежего воздуха. Потому что всё новое и без того обещало наброситься сегодня, прямо с утра и без отлагательств: первый год в старшей школе, незнакомое место и новые лица. Нащупать радостное предвкушение и задор в имеющемся спектре эмоций у Рин не получалось. Смена обстановки никогда не давалась ей легко. Понимание общепринятых норм не способствовало принятию концепции процедуры перехода с её «пользой». Слишком много сил уходило на выстраивание приятельских отношений с чистого листа, чтобы видеть одни и те же физиономии изо дня в день было не так погано. Отчасти Рин и сама понимала, насколько странно думать о проблемах заранее. Не говоря уже о том, что заведомо недолюбливать окружение, с которым знакомство лишь предстояло — неправильно. Но совсем не хотелось натужно сглаживать конфликты впоследствии просто потому, что ожидания не совпали с реальностью. Пусть она и не могла назвать себя тонкой асоциальной натурой, теряющейся в попытках вести диалог соответствующе, на поддержание комфорта и здоровой обстановки всегда требовались усилия. И может быть овчинка выделки не стоила, но Рин предпочитала жить в спокойствии и гармонии. Правда, ни одно из этих состояний не доходило до идеальной кондиции по вине самой же Рин. Извечное «так близко, но так далеко». Рождался парадокс. Атмосфера суматохи побуждала скрыться за кучей дел. И следовало побеспокоиться о своём графике хотя бы месяцем раньше. Спохватываться в последний момент и бегать по углям с обожжённой задницей давно стало проблемной привычкой и увлекательным аттракционом в одном флаконе. От этого всегда приходилось страдать впоследствии, но, видимо, недостаточно для того, чтобы всерьез задуматься и постараться изменить подход. Так оно и складывалось: все варианты новой школьной деятельности — темный лес, вступление в студсовет — ироничная шутка, а поинтересоваться при поступлении списком имеющихся клубов Рин попросту не удосужилась. Оставалось запрыгнуть в последний вагон — записаться если и не в любой из приемлемых, то хотя бы в удачно оказавшийся в спортивном перечне кружок тхэквондо. А потом, к концу года или немногим позже, можно было начинать зарываться в учебники и батрачить, чтобы поддерживать успеваемость и хорошо сдать выпускные экзамены. И вроде бы план предельно прост, вот только гладко всё выходило лишь на бумаге — четко разлинованной и строящей педантично выверенные закорючки в ряд. А по всем правилам жизни оборачивалось потугами разобрать заметки, написанные не то каракулями детсадовца, не то врачебным почерком, с пролитым случайно кофе без молока и кляксами от потёкшей ручки в местах, где замена части иероглифа меняла смысл предложения. Такая простая истина, как целесообразность решения проблем по мере их поступления казалось очевидной, но следовать ей мешало что-то граничащее с паранойей. Одним движением руки Рин оборвала первую вибрацию мобильного. Стиснула зубы, провела руками по лицу — короткий вдох-глубокий выдох — и поднялась с кровати. Раздвинув плотные шторы, открыла настежь створки, впуская в комнату свежий воздух. Лёгкий ветерок приятно зарылся в волосы и вроде бы даже немного остудил голову, приглашая опереться о подоконник и подставиться под греющее солнце, щуря глаза от яркого света. Лениво нежась в тёплых лучах, Рин скользнула взглядом в сторону перекидного календаря, спрятавшегося за занавеской и пестреющего красным кружком от маркера, помечающим скорую дату. Этой весной семья Маэда собиралась пойти на Ханами в Уэно. И Рин думалось, что она действительно ждала. И была совсем не против провести время в кругу близких, несмотря на то, что всего лишь годом ранее, одиноко прогуливаясь по парку, стёрла зубы песчинками тошнотворно-колючего осадка: омрачилась тем, как быстроопадающие лепестки вишни — казалось бы, зацвела только-только — въелись в её картину мира философской ассоциацией с неизбежной скоротечностью времени. И по сей день Рин жила с чувством, будто времени катастрофически не хватало — бежало оно слишком быстро, утекая сквозь пальцы. Правда, что с этим делать, она искренне не понимала. — Рин, Тадао! Завтрак стынет! Привычно раздавшийся снизу голос выдернул из тихой задумчивости. Вздохнув, Рин стянула со спинки стула домашний халат и передвинула на календаре бегунок с окошком. — Доброе утро. — Спускаясь по лестнице, Рин пробежалась выразительным взглядом по накрытому столу. — Я бы помогла. — Да ну, успокойся, — отмахнулась женщина, распуская убранные в тугой пучок волосы, что завившимися прядями легли на прямых округлых плечах. — У тебя опять допоздна горел свет. Выспалась? — Она придала голосу укоризненно-ироничный тон, но не смогла сдержаться и коротко хохотнула, наткнувшись на недовольное выражение лица Рин. — Налаживайте режим, оба — и ты, и Тадао. Сходи-ка его разбуди, кстати. Рин красноречиво вскинула брови и развернулась. Мама не знала, что моментального пробуждения брата можно было добиться только идущими вразрез с понятием гуманности манипуляциями. А может, как раз знала и потому поощряла. Главное, что работало. Даже если обычно людей не будят шлепком тапка по заднице. Чаще всего этот способ имел эффект, но, право слово, любой не до конца налаженный процесс мог оборачиваться осечками. И приходилось выдумывать что-то более действенное. Соответствуя роли главного утреннего тирана в семье, Рин без особого энтузиазма снова взобралась по лестнице и, дойдя до комнаты брата, распахнула дверь без стука. И не успела даже ничего сказать, как прямиком в лицо прилетела подушка. Замерев, Рин простояла в ступоре несколько мгновений. Цокнула раздражённо и подорвалась, схватив подушку и зашвырнув в ответ, выбивая из Тадао театральный выкрик подстреленного бойца. Он, чёрт возьми, не спал. Девушка рысцой подбежала к кровати и, забравшись на неё одной ногой, снова взялась за подушку, поднимая над головой в жесте полной боевой готовности. — Нии-сан, с добрым утром! Чай, кофе или подушкой по лицу? — Рин улыбалась, но в контексте сомнительных опций вовсе не по-доброму, скорее — многообещающе. Тело под одеялом зашевелилось. А потом расхохоталось. — Сдаюсь! Чай! — парень скинул одеяло и примиряюще поднял руки. — И не в лицо! Он слишком хорошо знал, что как бы шутливо Рин ни высказывалась, когда дело доходило до действий, в неё вселялся бес, с которым даже ему — Тадао — было непросто справиться. А обещанное она всегда выполняла со всей ответственностью, даже с чувством, и можно было быть уверенным: если заверила, что даст по лицу подушкой, то и перьями накормит в довесок. Рин медленно выпрямилась, недоверчиво щурясь. — Да ну всё, встаю я, встаю! Деловито вскинув подбородок, она нарочито аккуратно положила подушку рядом с ним, немного взбила, пригладила и медленно направилась к выходу. Скрылась за проемом и тут же заглянула обратно. Тадао уже вовсю недовольно кряхтел, натягивая носки. Вернувшись на кухню, Рин уселась за стол и под вопросительным взглядом приосанилась, с чувством выполненного долга выдав: — Топает. — Мам, я жив, — обозначился Тадао сверху. Рин подавила смешок. Вошедший Тадао вяло выставил палец вверх и плюхнулся напротив. Мама поочередно скользнула взглядом по обоим с картонной улыбкой, покачивая головой — читать: «дураки». — Давно отец уехал? — обратился Тадао к матери, что с задумчивым видом потирала пальцами ободок чашки с дымящимся чаем. — Папа встаёт вовремя, — как бы между прочим отметила Рин. — Душновато сегодня, — сказал, скучающе подперев голову ладонью, а под столом пихнул сестру ногой в щиколотку — не больно, но она едва не промахнулась порцией тамаго мимо рта. Наверное, будь в руках Рин деревянные палочки, они бы треснули пополам. Улыбнулась натянуто. — Я бы открыла окно и отвела тебя подышать, но мы всего лишь на первом этаже. Тадао, тихо посмеиваясь, состроил самое невинное выражение лица, на которое только был способен. — Снова уехал пораньше. Сказал, в последнее время настоящий завал, — покачав головой, запоздало ответила мама и грустно улыбнулась. Задумалась о чём-то. А потом повернула голову в сторону Рин и не сразу, словно бы не решаясь, спросила: — Порядок? Рин озадаченно нахмурилась, таращась в столешницу, смакуя интонацию и смысл. Отложила палочки и склонила голову к плечу, отвечая намеренно нерешительно, как если бы не понимала сути вопроса, искоса смотря прямо в глаза — для убедительности: — Ну да. Всё нормально. — Женщина в ответ поджала губы, опираясь подбородком на сжатый кулак, и выглядела в этот момент так трогательно, что непонятно было — то ли это добрая снисходительность к храбрящейся дочери, то ли сентиментальные материнские переживания. Рин предполагала, почему мама могла беспокоиться. Несмотря на то, что в средней школе всё складывалось как нельзя здорово, искоренить сомнения в повторении удачных стечений обстоятельств было не так просто. Маэда Рин на лицо — иностранка. В идеале говорящая на японском, впитавшая традиции и обычаи наряду с въевшимися под кожу манерами. С детства растущая в этой стране и знакомая с её менталитетом, да что там — с каждой улочкой города. И всё равно для большинства она оставалась кем угодно, но только не настоящей японкой. Случалось, к ней даже подходили на улице и заговаривали на английском. Иногда обсуждали за спиной на японском и время от времени фотографировали в метро. Рин привыкла. Принимала за обыденность. Не обращала внимания и забавлялась порой, если заблуждения играли на руку — как правило, к туристам относились весьма дружелюбно. Смирилась давно. И всё понимала. Начала понимать ещё в начальной школе, став частью первого осознанного социума, столкнувшись с безобидными детскими высказываниями. О том, что она отличалась, была непохожа на других и вообще-то странно выглядела. О том, о чём сама Рин не задумывалась никогда. Её никто не обижал. А если и пытался, то только поначалу — до парочки первых полученных тумаков. Но услышанное много раз, сказанное кем-то из детей пусть и между прочим — необдуманно искренне, оседало где-то в подсознании, оформляясь со временем во что-то явное, обрастая смутными подозрениями: они правы. Всё равно что кидать камни в глубокую лужу, оставляя круги на поверхности, и так до тех пор, пока на дне их не станет настолько много, что вода выйдет за пределы. И Рин стала задавать вопросы. Задавала, по-настоящему желая знать ответ, по-детски наивно хотя бы затем, чтобы знать, что отвечать другим. Но мама с папой отшучивались и мягко уходили от темы — первое время. Старший брат пожимал плечами и начинал болтать о чём-то совершенно неинтересном. А потом ей сказали, что у неё — то-то и оно — есть европейские корни, и родственники даже где-то далеко живут, просто очень заняты и приехать не могут. И даже передали от них подарок на день рождения. Рин верила. До тех пор, пока не положила глаз на папин сейф. Безобидная шалость с единственной целью — похвастаться перед братом, могла закончиться поучительной лекцией от мамы на тему того, почему так делать нельзя, и вообще-то взлом даже без использования посторонних предметов — незаконно. И Рин было невдомек, что любопытство — не просто сила, позволяющая лучше понять мир и быть более причастным к этой жизни, но сила, способная быть страшной настолько, чтобы сгубить — как ту самую кошку, у которой девять жизней. Потому и не подумала добросовестно отступиться, стоило выяснить, что внутри не было ничего, кроме плотно запечатанного файла с какими-то бумажками. Бумажками, которые она перечитывала несколько раз. Перечитывала, из раза в раз сверяя имена и даты, не зная, куда себя деть и чему теперь верить. А потом плакала, сидя у мамы на коленях и спрашивая, почему она её обманывала, ведь обманывать — плохо. Рин не видела её лица, но подбородок на макушке и руки, обнимающие крепко, дрожали. И пусть Рин была глубоко обижена, маму всё равно любила. И чувствовала, что ей тоже грустно. Попросила впредь быть честной, утирая слёзы. Рин была смышлёной не по годам, но причин замалчиваний не понимала. Наученная опытом подавляла интерес каждый раз, как если бы собиралась потрогать кактус, но усилием воли одёргивала руку. Вот только даже если теперь было ясно, что иголки — колются, оставался вопрос — как именно, и только дело времени, когда пытливость возьмёт верх над терпением. Становилась старше и уверяла себя, что больше неинтересно, что её совершенно не волнует, кто её биологические родители и почему они не рядом. И злилась, ведь просила всех вокруг быть честными, когда так старалась обмануть саму себя. Спросила, однажды не сдержавшись. И отчего-то почувствовала себя предательницей. Успокаивала себя тем, что имела право знать, и всё равно боялась задеть чувства людей, ставших для неё настоящей семьёй. Слушая ответы из скомканных фраз, думала, что лучше бы не спрашивала вовсе. Потому что расстроилась, когда расстраиваться не собиралась, потому что лишь сильнее озадачилась, когда что-то, не имеющее в настоящем никакого значения, принималось неожиданно близко к сердцу. Чувствовать тоскливую неопределенность по отношению к незнакомцам, более того — думать о них, казалось чем-то непростительным, ужасно неправильным. Рин искренне считала, что Сэйери — лучшая мама, о которой только можно было мечтать. Хайген — образцовый, пусть и проводящий большую часть времени на работе отец. Они были совершенно обычными и в то же время прекрасными родителями. Время шло, Рин устала об этом думать, и с тех пор тема родства или доверия не поднималась напрямую никогда. Напоминанием оставались лишь моменты глупых жизненных неудобств и казусов — вот таких, как сейчас. Тогда, в начальной школе, родители боялись реакции и не знали, как подступиться к девочке, пребывающей в нежном возрасте. Испытав их осторожное отношение, Рин узнала, что такое ненависть к жалости. Потому что не видела в этом чувстве ничего общего с заботой или любовью. Сейчас ей было почти шестнадцать, а родители просто переживали за её адаптацию в новом коллективе — только и всего. Совсем не хотелось допускать мысли о том, что причина могла быть в другом. К тому же, если уж говорить совсем начистоту, Рин и сама была немного на взводе. Просто делала вид, что её совершенно не пронимали туманные перспективы места, где ей предстояло провести три года. Её бы совсем не расстроило, если бы не вышло наладить контакт с новоиспеченными одноклассниками. Настоящая проблема — напряжённая обстановка, которая бывает осязаема даже в тотальном молчании. И к этому тоже можно привыкнуть, вот только привыкать вовсе не хотелось. — Тадао и Юко не дадут мне заскучать, — смягчилась Рин, поднимаясь из-за стола. — Не парься. Ничего плохого со мной не случится.***
Тадао уже натягивал обувь, сидя на порожке, пока Рин где-то наверху с наверняка довольным видом крутилась у зеркала, присматриваясь к новой школьной форме. Сэйери стояла в коридоре у сына за спиной, опираясь плечом о стену и лениво покручивая пальцами обручальное кольцо. — Опять ты раздуваешь из мухи слона, — бросил Тадао небрежно, не оборачиваясь, и принялся копаться в школьной сумке. — Наверное, — протянула она в ответ и склонила голову, будто прислушиваясь к своим мыслям. — Я уверена, что она в обиду себя не даст. Лишь бы ничего серьёзного. И всё будет хорошо. Просто ничего не могу с собой поделать. — Боже, мам, — Тадао закатил глаза, повернулся боком и изогнул брови в чудовищно скептичном выражении. — Говоришь, будто не в школу отправляешь, а на ринг боёв без правил. — Я говорю так, потому что подростки бывают жестоки. Больше тебя в жизни повидала, — напряглась Сэйери и выпрямилась, тут же успокаиваясь, стоило заслышать приближающиеся шаги, и добавила тише: — Приглядывай за ней. — Могла бы и не говорить… — Что не говорить? — Рин проскользнула между ними и плюхнулась на порожек рядом с Тадао, снимая с крючка ложку для обуви. — О том, что пока ты соберёшься, можно состариться. — Кстати. Как я вам? — мигом вскочила Рин и встала в позу, напоказ отводя в сторону краешек чёрной юбки в изящном жесте. Сэйери скрестила руки на груди, улыбаясь: — Потрясающе, дорогая. Миленько и сидит хорошо. — А галстук завязывать так и не научилась, — подметил Тадао, состроив ехидную гримасу. — Сейчас получишь у меня вот этой хренью в нос, — предупреждающе потрясла рукой Рин, показательно сжимая в кулаке ложку для обуви покрепче. — И вообще, ты не понимаешь. Так задумано. Затягивать эту удавку вплотную к шее — себя не уважать. А от бантиков ваших меня тошнит. И они собирались, продолжая переговариваться между собой, пока Сэйери провожала их теплой улыбкой, в моменте ловя себя на чувстве необъятного умиротворения, растрогавшись от таких привычных и оттого уютных сцен. И постаралась выкорчевать пустившее молодые корни зерно тревоги. Помахала рукой и пожелала хорошего дня, а когда Рин задержалась у выхода, чтобы пропустить затесавшегося Тадао, добавила: — Рин. Позвони, когда пойдешь на тренировку. — Окей! И дверь закрылась.***
Торжественная линейка, речь представителя первогодок, знакомство с классной руководительницей и ребятами, заполнение анкет и разъяснение организационных моментов. Стандартная процедура, сопровождённая косыми взглядами — от настороженных до заинтересованных. Кто-то наблюдал издалека, кто-то подходил лично и с энтузиазмом расспрашивал о всякой ерунде без толики стеснения. Особенно разговорчивой оказалась девочка, сидящая позади Рин. Даже предложила обменяться номерами, подмигивая задорно-игриво и ненавязчиво отшучиваясь от проявленной открытости фразой о том, что они соседки и им надо дружить. Рин отнеслась скептично, но поведение соседки по-доброму забавляло. — А Маэда как «позади» и «рисовое поле»? — Нет. Как «истинный» и «ветвь». — А-а, — девушка качнула подбородком в жесте понимания, махнула ладошкой и заулыбалась. — Здорово. Обычно, кто с таким энтузиазмом заполучал чужие контакты, никогда в жизни не писал ни одного сообщения. Всё прошло ровно так же, как в средней школе — спокойно и обыденно. И ничего из того, к чему Рин не привыкла за многие годы. Ощущение повторного просмотра фильма, сюжет которого не успел забыться. Впрочем, многие триллеры не лишены умиротворенной атмосферы в первые минуты. Вскоре все были свободны, и в близлежащем знакомом кафе Рин встретилась с Юко — бывшей одноклассницей из средней школы, попавшую в параллель в нынешней старшей. И, наверное, Рин могла считать её хорошей подругой, потому что общалась с Юко ближе всех. Они много времени проводили вместе, были знакомы с семьями друг друга и, несмотря на совершенно разный характер, находили множество точек соприкосновения. — Я за Тадао очень рада. Но не от чистого сердца. — В смысле? — озадачилась Юко, присматриваясь к Рин чуть внимательнее, но та выглядела вполне расслабленно. — Он выпускается в следующем году, — пожала плечами Рин. — Вот так смотришь на семпаев и думаешь, что у тебя до финишной прямой ещё целых три года. — А-а… ха-ха, да, это правда, — согласилась Юко, закидывая в рот кусочек тонкацу. — Но ты знаешь, оглянуться не успеем, как и наш последний год пройдёт. А пока можем просто наслаждаться. Тем более, об экзаменах ещё рано думать, — заключила, с заговорщическим видом наставляя палочки на Рин и клацая ими на манер зубов. — Старшие классы — особенная пора, и взять от неё нужно максимум! У меня, кстати, много предложений. — Предложений? — Ага, целый список. Как можно провести время и впитать все соки жизни. Места, маршруты, развлекательные программы. Я настроена серьёзно. — И там, конечно же, есть Сагами? — Естественно! Это один из первых пунктов. Будем кататься на лодке и ловить окуня. Рин подперла подбородок ладонью, расплывшись в снисходительной улыбке и прикрывая на мгновение глаза, а потом отвернулась к окну, отхлёбывая горький кофе и наблюдая за снующими прохожими. — Боюсь представить длину твоего списка, но я только «за». Готова даже в лес с палатками на двое суток. — Это тоже запланировано. — Я точно переименую тебя в «Госпожа Турагент». Какое-то время они делились впечатлениями о первом дне, обсуждали дальнейшие планы и просто болтали ни о чем. Идею Юко о прогулке до кондитерской Рин предложила перенести на завтра — получить трепку от тренера в виде дополнительных нагрузок за опоздание вовсе не хотела. Девушки разошлись, и по дороге Рин позвонила матери, как обещала. На вопрос о том, как прошёл день, пересказала всё то же, что и Юко, успокоив лёгкой игрой интонациями и заверив: никаких форс-мажоров. — Ну хорошо. — На последнем слоге голос дрогнул, послышался вздох. — Я рада. Не задерживайся, ладно? Папа сегодня будет к ужину. — Вау, — усмехнулась Рин, прицелилась ногой в камешек и с размаху пнула его куда-то в клумбу. — Попрошу Накано-сенсея отпустить меня пораньше. Сэйери тихо рассмеялась: — Кстати, на ужин будет тушеная свинина. — Хо-о, — довольно протянула Рин. — Договорились. Без меня не начинайте. — Ни в коем случае, — где-то на фоне послышался бубнеж Тадао, в котором Рин смогла разобрать слова «съем» и «не останется». — До вечера. — До вечера. А Тадао привяжите покрепче к чему-нибудь. Подальше от стола.***
Рин втянула носом вечерний воздух, разминая шею и чувствуя усталость. После отработки прыжковых ударов мышцы всё ещё пекло, а по телу пробегали приятные вибрации. И стоило выйти на улицу, как дикий голод скрутил желудок. По пути домой Рин задержала взгляд на знакомой яркой вывеске. В голове слишком явно нарисовался образ сливочного мороженого из недавней рекламы, и без долгих раздумий она решила заскочить — после ужина от десерта никто и никогда не отказывался, особенно — Тадао. Время от времени Рин таскала домой кучу разных сладостей на всех. Сама, правда, сладкое не любила. И ела его только за компанию. Перекинувшись парой слов с приветливым кассиром, оплатила свой улов и вышла из магазина, тут же натыкаясь на проходящего мимо соседа и не упуская возможности потискать Ясу — уже престарелую собачку, с которой Рин играла ещё в детстве. Невероятно довольная, пожелала хорошего вечера обоим, ловя себя на мысли, что день выдался каким-то беспричинно приятным. Приподнятое настроение сводило утомленность на нет. Предстоящий приготовленный мамой ужин оседал на языке привкусом любимого тушёного мяса и специй, а приезд отца без задержки на работе обещал кучу дурацких в своей простоте историй. Она соскучилась — он часто пропадал. Да и Рин тоже было что рассказать. Она была уверена, что тот обрадуется, когда узнает, что сенсей предложил ей пройти аттестацию на черный пояс. В конце концов, это была папина идея — отправить Рин на тхэквондо. Хотел, чтобы дочь могла за себя постоять, закалила тело и дух. Правда, никто не думал, что всё зайдет настолько далеко. Она неожиданно увлеклась и за десять лет даже не подумала забросить. Рин зевнула, не торопясь вышагивая по тёмному переулку, едва освещаемому редкими фонарями. Место, где они жили, было довольно тихим и безлюдным. Вспоминая шумный и неспокойны центр города, Рин видела в этом множество преимуществ. Хулиганья, конечно, было много, а из благ цивилизации мало что располагалось под рукой, но она не жаловалась. Вяло соображая, Рин не сразу заметила, как позади начали доноситься шаги. Неритмичные, прерывающиеся, шаркающие невпопад и тут же чётко отбивающие подошву об асфальт. И вообще-то поступь прогуливающегося человека вовсе не должна так звучать. А Ясу слишком старая, чтобы играться или хоть сколько-нибудь бегать — впрочем, как и её хозяин. Не говоря уже о том, что они пошли выгуливаться в другую сторону. Стоило заподозрить неладное и насторожиться, как всё стихло. Неприятное чувство подкралось сбившимся пульсом и осело в районе живота давящим комом. Рин неосознанно прибавила ход, осторожно обернулась через плечо. Никого. Остановилась. Воспроизвела в памяти отзвуки и поняла, что не могла определить, откуда именно они разносились среди близко посаженных друг к другу построек. И лучше бы позади кто-то был. Потому что в позднее время суток посторонние шорохи на пустой улице не располагали к ощущению безопасности. И может быть, Рин могла бы решить, что ей показалось, но причин не доверять собственному слуху не было вовсе. Как можно тише вздохнув, повернулась обратно и внимательно огляделась по сторонам, в очередной раз убедившись: поблизости и в самом деле никого не было. Стиснула зубы, медленно подалась в сторону и продолжила идти, силясь унять нарастающую тревогу. Раз — и послышался шорох. Два — раздался топот. Сердце пропустило удар, подпрыгнуло едва ли не до горла и с новой силой зашлось галопом. Ни секунды не подумав, Рин встрепенулась и со всех ног ринулась бежать. Ощутив угрозу в условиях звуков, источником которых очевидно был человек вне зоны видимости, она по-настоящему растерялась. Казалось, Рин хорошо умела обороняться и так же без труда могла если и не зарядить ногой с разворота точно в челюсть, вырубив даже кого-то выше и крупнее, то хотя бы отбиться. Но инстинкт кричал об опасности. А хладнокровие, рождающееся на спаррингах, как будто бы совершенно не вписывалось в стратегию выживания в тёмном безлюдном переулке. Решившись оглянуться на бегу, Рин с неверием обнаружила, что за ней никто не гнался. Сбитая с толку, остановилась и перевела дух, пытаясь восстановить разогнавшийся от накатившего адреналина пульс. Нахмурилась, упорно всматриваясь в темноту закоулков и чувствуя подступающую злость, готовая вот-вот осмелиться намеренно подставиться потенциальному вору или насильнику, чтобы выместить распаляющееся негодование в отместку за испытанный страх. Это не смешно. Происходящее явно не было плодом больного воображения, а знание района на предмет повышенной концентрацией малолетних придурков-гопников добавляло уверенности в предположениях. Правда, не то чтобы Сагамихара в целом был городом с самым низким уровнем преступности. Решив, что стоять на месте в ожидании неизвестного — всё же совсем странно, если не безрассудно, Рин чертыхнулась, развернулась и припустила рысцой, стараясь не терять бдительности. Хлопок, как если бы кто-то спрыгнул с большой высоты. Секунда, которой оказалось недостаточно, чтобы среагировать вовремя — тупой удар пришёлся прямиком в шею. Резкое головокружение и полная дезориентация, заставившие испытать животный испуг. Дыхание перехватило, и от падения Рин удержали лишь чьи-то руки, обхватившие поперёк туловища и прижавшие к себе со спины. Оглушённая, она не могла пошевелиться, ощущая онемение во всём теле, как если бы в нём пролегал единый нерв, который прицельно задели — чем-то угловатым, от души и со всей дури. В следующее мгновение нос и рот оказались крепко зажаты куском ткани, пропитанной тошнотворным запахом, который удалось случайно вдохнуть. Глубоко и до спазма диафрагмы. И если бы в лёгких могли быть нервные окончания, они бы завопили от вдаривших частиц — мерзотных до боли. Оставаясь в сознании, Рин исступленно силилась напрячь хоть одну мышцу, чтобы взбрыкнуться, вырваться, на худой конец — разбить со смачным хрустом чужой нос затылком, но тело не слушалось. Отзывалось едва-едва, но не реагировало так, как того требовал мозг. И словно бы жизнь пронеслась перед глазами. Всё естество надрывалось, призывая сделать хоть что-то, но конечности отяжелели настолько, что Рин едва могла их поднять. Пыталась сопротивляться, пока её куда-то волокли. Силилась закричать, но могла лишь короткими рефлекторными рывками запускать в лёгкие кислород вместе с химозной дрянью, от которой становилось всё хуже. Пропала в ощущениях и потеряла счёт времени. Картинка прыгала, сменяясь мутными нескладными кадрами. Не могла понять, сколько это продолжалось, но ей казалось, что чудовищно долго. Силы испарялись. Уже не различая мест, упустила момент, когда сознание подёрнуло тёмной пеленой, глаза перестали ловить фокус, а контроль над собственным телом оказался безвозвратно утраченным. Последнее, что осталось — жгучая обида, страх перед неизвестным и крохотная надежда на то, что она сможет выжить. И осталась семья, сидящая за столом, ждущая к ужину дочь, которая этим вечером не вернётся.
