Глава 2. Названная дочь, неназванный отец
12 июля 2013 г., 23:37
Потерянный в собственных мыслях, я открываю дверь, Сразу совершаю шаг с уступа, в бездну. Я ничего не знаю, не могу услышать, что ты говоришь, Умер ли я, находясь в бездне? © Three Days Grace — Abyss
Стоило справиться с тяжестью век в слепом порыве очнуться, как глаза прожигало острой резью. Вместо реальных образов плясала чёрная рябь — расползалась, расщеплялась и снова множилась, заволакивая пространство. Бессвязными урывками удавалось ощущать себя, долгими перебежками — гудящую темноту и пульсацию крови в ушах. Рин пыталась ухватиться хоть за одну путаную мысль, но словно щупала руками воздух. Неподдающееся отсчету время всё равно что болото: вязкое, тягучее и не оставляющее иного выбора, кроме терпеливого ожидания помощи. Рин не сразу поняла, что приходит в сознание. Отчётливо распознала тепло, стоило сосредоточиться на осязании и втянуть носом воздух. И чем больше прояснялся разум, тем сильнее обдавало бесконтрольными приступами страха. Очередное мгновение ясности задержалось чуть дольше, позволив уличить момент — вцепиться и вынырнуть. Рин распахнула глаза. И стоило дезориентации уступить место осмыслению, как с новым ударом сердца грудную клетку сжало почти до боли. Выброс адреналина в кровь — и она жадно задышала через рот, блуждая растерянным взглядом по потолку. Встревоженная, инстинктивно сжалась и ужаснулась неподатливости тела. Попыталась приподняться на локтях, но захлестнувшая одеревенелые мышцы тупая боль заставила растеряться и откинуться обратно на подушку. Голову сдавило короткими спазмами, слух прорезало тонким писком. Осмотреться неаккуратным мазком оказалось достаточным, чтобы понять: это не её комната. И даже не больница. Просторная кровать — не койка для пострадавших или душевнобольных. И не бывает в больницах резной мебели, не бывает жаккардовых занавесок и тюля-вуали, колышущегося от порывов тихого ветра из приоткрытого окна. И зеркал, обрамленных позолоченными изящными рамами, в палатах не вешают. И только ваза с живыми цветами, стоящая в центре журнального столика, имела что-то общее с реальностью. Рин хотелось не просто ущипнуть себя, чтобы проснуться — хотелось разодрать кожу в кровь. И как было жаль, что она уже остро чувствовала и ощущала слишком много — по-настоящему, детально-отчетливо, так, как мозг не способен передать во снах. Последние воспоминания вгрызлись в воспаленный разум. Рваными эпизодами пронеслись события, уместившиеся в одну ослепляющую вспышку, и Рин едва ли не вздрогнула от подступившего осознания происходящего. В замешательстве и неверии задышала чаще. Горло сдавило, мысли ожили и спутались. Её похитили. Вырубили и украли. Рин зажмурилась и с силой прижала ко рту ладонь, чтобы лицо не исказилось в ломаной гримасе ужаса, подводя черту, за которую подтолкнуть остатки рассудка означало захлебнуться в крике, в слезах, в панике. Успокаивала себя, лишь бы не позволить эмоциям вырваться и утянуть на дно. Неизвестность пугала. Пугали чужие мотивы. Остановить поток всевозможных сценариев и исходов, рисующихся воображением и инстинктами, стоило нечеловеческих усилий. Пытаясь скроить что-то цельное из клочков леденящих кровь предположений, Рин старалась выровнять дыхание. Она была жива и с ней всё было в порядке. Её не собирались продавать на органы — проснулась бы на хирургическом столе. Если бы хотели убить — не проснулась бы вовсе. Если бы хотели забрать в рабство, то бросили бы в подвал, где единственное удовольствие — потрепанный матрас. И если бы хотели получить баснословный выкуп за чью-то жизнь, то целью не должна была стать Маэда Рин. От умозаключений, которым положено застлать под ноги твёрдую почву и вернуть равновесие, становилось не по-доброму, почти истерично смешно. Рин совершенно не понимала, какая выгода могла повлечь реальность, в которой она оказалась. Пазл не складывался, даже если пытаться вдолбить фрагмент фигуры на положенное ему место изо всех сил. Сморгнув влагу с ресниц, Рин потянулась вверх и вперёд, осторожно усаживаясь. Медленно выдохнула сквозь зубы, унимая лёгкое головокружение. Хотела было подтянуться к изголовью кровати для опоры, но замерла, стоило ощутить тяжесть в правой ноге. Не найдя в предрассудках ничего страшнее ушиба, одёрнула покрывало в сторону. Барабанные перепонки завибрировали лязгающим перестуком. Рин застыла с открытым ртом, не в силах отвести взгляд. От щиколотки и до перил кровати тянулась цепь. Добротные многозвенные наручники. Стоило наклониться и потрогать холодный металл кончиками пальцев, и она убедилась: ей не мерещилось. Она вовсе не сошла с ума. Осознание того, что её буквально заковали в кандалы, подвело к аналогии, безобразной в своей простоте и очевидности — свободу ей давать не намерены. Так же, как и не намерены позволить отойти от положенного места дальше, чем на пару шагов. Сомкнув задрожавшие губы, Рин сокрушенно выдохнула и поджала ноги, насколько могла, утыкаясь лбом в колени. Пальцами нащупала поползшую стрелку на колготах, провела ладонью ниже и обхватила злополучное сковывающее кольцо, словно это могло помочь принять обстоятельства и свыкнуться с мыслями о безнадёжном положении дел. Боялась представить, что с ней будет, но абсолютно точно знала: она в полном дерьме. И чем старательнее пыталась пораскинуть мозгами, тем хуже становилось. Принятие того факта, что всё это произошло именно с ней, оказалось настоящим испытанием — мучительно трудным, искушающим тешить себя мыслью, будто она просто попала в дурной сон, вот-вот вынырнет из долгого реалистичного кошмара. Смиренно сидеть на месте, ожидая, когда похитившие её ублюдки решат наведаться, было сродни пытке — всё равно что пялиться в пустоту, смакуя последние мгновения жизни перед незаслуженной казнью. Обольщаться допущением, будто ей на самом деле ничего не угрожало, не приходилось — гостей не вырубают, не травят и не приковывают к кровати. В то, что подоспеет помощь, верилось с трудом. Даже если в глубине души Рин надеялась, что её уже искали. Она качнула головой, убирая с глаз спутанные волосы, осмотрелась внимательнее. Логическая цепочка, связывающая последовательность возможных действий, возвращала в тупик. За дверью могла поджидать ещё большая опасность. Побег через окно — сомнительная авантюра. Падать, судя по верхушкам растущих снизу деревьев, предстояло долго и больно. И смертельно. И даже если бы Рин отчаялась настолько, чтобы пойти на подобный риск, она всё ещё не была напугана до той степени помутнения рассудка, когда ради свободы казалось допустимым покалечить себя на всю жизнь — размозжить или отгрызть собственную ногу в исступлении, как это проворачивают крысы со своими лапами, чтобы высвободиться из мышеловки и убежать. Добраться до окна ей бы ни за что не удалось просто так. Никак не сдвинувшись с мертвой точки, Рин провела ладонями по лицу и сложила руки в замок, не зная, куда себя деть. И черт знает сколько времени провела в давящей тишине в попытках унять рой мыслей и мелкую дрожь. В какой-то из взволнованных всплесков болезненных озарений бездействовать стало невыносимо. Даже в кошмарах нужно пытаться спастись. С замиранием сердца Рин подалась к краю и спустила ноги на пол. Ковёр вдавился в пятки холодными узелками даже сквозь капрон, ступни покалывало. В очередной раз на задворках мечущегося разума пронеслось мимолётное протестующее: невероятно реалистичный сон. Рин не рассчитывала на то, что похититель оставил ключ в комнате. А виртуозное вскрытие замка шпилькой для волос за считаные секунды работало только в дешевых шпионских фильмах. К слову, шпильки у Рин не было. Пропащее положение подмывало на любую чепуху — стало сразу так много «вдруг» и «если». Рин не верила в успех замысла, но продолжала бороться с собой: ей было страшно принять безоговорочное поражение и признаться себе в том, что любые шансы неминуемо отрезаны. Слепо надеяться на ничтожные вероятности и везение не виделось наихудшим вариантом, а наивность не казалась чем-то постыдным. В конце концов, терять было нечего. И она тихо опустилась к прикроватной тумбе, до которой могла дотянуться, вытягивая закованную конечность назад, насколько позволяло тело. Не обращая внимания на врезающееся в кожу лодыжки железо, проверила каждый ящик, обнаружив только пустоту. И отсутствие пыли. Разочарованно прикрыла глаза и оперлась о кровать, чувствуя, как обрушившаяся на плечи слабость плавила тело. Отдышалась и облизнула губы — помогло убрать сухость, но не избавило от налёта тревоги: степень приложенных усилий совершенно не соответствовала той, что обычно требовалась для простых махинаций. И обидно было до злости. Складывалось впечатление, что дряни, которой ей посчастливилось надышаться, хватило с избытком. Похитители не рассчитали. Может быть, накачали чёрт знает чем и после — для закрепления результата. А перевозка, по видимому, досталась от низкорейтинговой почтовой компании. Без подписи на упаковке: «осторожно, хрупкое». Рин развернулась, уронила голову на край перины и уперлась взглядом в шкаф. Подозрения в скором приходе злоумышленников подстегивали соображать быстрее в нужном русле, каким бы спорным в своей бредовой изобретательности его направление ни было. Обычно в шкафах хранят одежду. На нижних полках — обувь и прочую мелкую дребедень. Комната не выглядела обжитой, но люди имеют свойство забывать убирать за собой вещи. И Рин вполне могла стянуть с перекладины чей-то ремень, отогнуть язычок пряжки и попытать удачу. Какая глупость. Обнадёживающая глупость. Обмозговывая хаотично рождающиеся идеи, ничем не обоснованные, но позволяющие тешить желание освобождения угодными шансами везения, девушка вяло приподнялась, вставая на негнущиеся ноги. Осторожно переставила одну, вторую, оценивая расстояние и вместе с тем свои физические ощущения, преисполняясь уверенностью в следующем шаге. И словно какая-то из важных мышц на мгновение отказала. От неожиданности Рин запнулась и пошатнулась, теряя баланс, не успевая ухватиться за оставшуюся едва позади кровать. В попытках найти точку опоры подалась вперёд: совершенно инертно и слишком сильно для человека своего положения — цепь натянулась и окончательно выбила из равновесия. Коротко охнув, Рин плашмя полетела вниз, заблаговременно выставляя перед собой руки, смягчая падение и уберегая лицо. Больно задела локтем низкий столик. Ваза задрожала и опрокинулась, выплевывая живительную для цветов воду на чёрную макушку. И девушка замерла, не замечая стекающей по ушам и пробирающейся за шиворот влаги. Удар был глухим, но громким. Рин приподнялась на локтях, прислушиваясь к звукам, с придыханием понимая: всё кончено. Вне сомнений — она привлекла внимание. И прямо сейчас кто-то ворвётся по её душу. Дверь распахнулась. А Рин не могла найти в себе сил пошевелиться — хотя бы повернуть голову. Застыла на месте, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз и, больно кольнув, подпрыгнуло к горлу. — Боже мой, деточка, ну как так? Мужской высокий голос отскочил от пустых стен так же громко. Короткими быстрыми шагами неизвестный подобрался почти вплотную. И вот в её поле зрения оказались чужие колени, опустившиеся прямо напротив. А потом Рин почувствовала невесомое прикосновение к волосам, от которого пробило током буквально насквозь. Вмиг очнувшись, она оттолкнулась руками от пола и отпрянула, будто от огня. Уставилась на мужчину быком. И при других обстоятельствах Рин обязательно обратила бы внимание на его внешний вид: такой неформальный и бросающийся в глаза — а его глаза, к слову, были скрыты солнцезащитными очками, что тоже не вписывалось в понимание целесообразности при неярком освещении. И её совершенно не волновало, что на голове у того обосновалась артхаусная прическа — триколор флага страны, название которой даже не пришло в голову вспомнить. Усилием воли Рин разжала стиснутую челюсть, раскрывая рот с намерением сказать что-то, что ещё не успело оформиться в четкую мысль, но прикусила себе язык, стоило мужчине всплеснуть руками: — Милая, не шугайся ты так! Сильно ушиблась? — запричитал он обеспокоенно, подаваясь корпусом вперёд и складывая брови домиком. Рин ожидала чего угодно, но только не той реакции, которую наблюдала. И потерялась в собственной. — Нет… — не в силах побороть ступор, выдавила из себя, глядя на мужчину в глубокой растерянности. — Ты такой грохот подняла! Пришлось прибежать проверить, не убилась ли. На мгновение ей подумалось, что он не в себе. Девушка нервно хохотнула через нос, отползла чуть в сторону, не зная, что ответить. А потом её передернуло и почти прибило к земле от крика, раздавшегося совсем рядом: — Вро-о-о-ой! Луссурия! — В комнату влетел длинноволосый мужчина, хватаясь за дверной косяк с оглушающим хлопком. — Какого хе… — И запнулся на полуслове, замерев. И теперь Рин почувствовала себя загнанной в угол ланью, забывая как дышать, вжимая пальцы в ковёр и судорожно соображая, что она — девчонка на цепи, не способная ровно стоять на ногах — могла противопоставить двум взрослым мужикам. — Ох, Скуало, не пугай девочку! — Очухалась? — усмехнувшись, выпрямился он, скептично-небрежно рассматривая сидящую на полу Рин, что переводила дикий взгляд с одного на другого, в какой-то момент задержавшись на лице Скуало неприлично долго. И у него глаз дёрнулся от того, как девчонка таращилась на него. А Рин перекатывала и сопоставляла всё, что впитывала органами чувств. Длинноволосый мужчина говорил на японском, цветастый неформал — тоже. И если из-за очков второго она ещё не могла разобрать, то теперь была уверена в том, что оба — европейцы. В одинаковой форме, по которой было невозможно распознать принадлежность. И оставалось молиться, что они не были членами какой-нибудь секты. Рин не решалась задавать прожигающие язык вопросы вслух — казалось, голова вот-вот лопнет точно шарик, который больше не мог вместить в себя вдуваемый газ. А расставаться с жизнью из-за опрометчиво брошенных гневливых фраз вовсе не хотелось. И если до этого она не могла видеть второго мужчину во весь рост, то когда он подошёл ближе, окончательно убедилась: отбиваться бессмысленно. Её вспорют этим странно прикреплённым к левой руке мечом раньше, чем она успеет разбить вазу и всадить самый острый осколок кому-нибудь из них в горло. Крайняя мера, граничащая с порывом безрассудной борьбы за жизнь, уже не казалась чем-то безумным или неправильным. Рин остужал тот факт, что они не пытались — пока что — ей навредить. Она почти физически ощущала нечто схожее с враждебностью от мечника, но надеялась, что оно не перерастёт в желание отрезать ей что-нибудь. Потому что он мог. И даже тот тип, что по-прежнему сидел напротив, доверия не внушал. Проявленное дружелюбие воспринималось с подозрением и извращалось, сводясь к целенаправленной наигранности, преследующей свои цели. — Кто вы и что вам от меня нужно? — сорвалось с губ, стоило терпению дать трещину под напором пустого молчания, начинающего давить на нервы. Хотелось думать, что если она узнает хоть что-то, ей это поможет. — Деточка, ты не подумай, мы не… — Завались, Луссурия! Я отведу её к чёртовому боссу, — Скуало резко наклонился к Рин и схватил за запястье, отрывая от земли одним рывком. И она вцепилась в его руку, пытаясь устоять на ногах и перевести дух от быстрой смены положения, давшейся неожиданно тяжело. Услышанное сузилось до «отведу» и «боссу». Стало отнюдь не легче, напротив — сочетание этих двух слов всколыхнуло почти что ужас, как если бы кто-то раздул маленький костер до размера угрозы пожарища. — Стой! — упёрлась, тяжело дыша, но не предпринимая никаких действий, чтобы вывернуться — не смогла бы. Скуало одарил её уничтожающим взглядом, мысленно поражаясь самонадеянной отваге. Или тупости. А в голове у Рин вертелось множество слов, судорожно перебирая которые, она понимала: ни одно из них не могло быть сколько-нибудь убедительным, способным придать смысл своеволию и оправдать препирательства. — Боже… — выдохнула, дрожащими пальцами убирая запавший в уголок рта волос. — Нет, правда, объясните мне в конце концов, что здесь происходит. — И ей хотелось добавить «отпусти», но побоялась, что твердая опора тела — обманчивое ощущение, тогда как на самом деле единственное, что её удерживало — чужая рука на ноющем предплечье. — Может, вместо билета до адских мук я выиграла прямую путевку на тот свет? Хотя бы намекните. Дура. Больная. Дура. — Вро-ой, малявка… — нечеловечески быстрым взмахом он приставил меч к горлу Рин с такой точностью контроля движения, что острое лезвие остановилось едва ли не за секунду до того, как полоснуть по тонкой коже. — Тебе жить надоело?! — Ещё миллиметр — разрез. Та замерла и шумно втянула сквозь зубы воздух, чувствуя, как мышцы шеи одеревенели от страха. Попыталась отстраниться, но стальная хватка не давала сдвинуться с места. — Ты не совсем в том положении, чтобы борзеть. — Ску-тян! Будь помягче… — Заткнись! — оскалился фехтовальщик. И Рин осторожно сглотнула, ощущая мелко колотящую дрожь. Мужчина был прав. И может быть, она могла бы избежать вскрытой артерии и обойтись меньшей кровью, стоило только набраться сил и в один мах дотянуться ногой до его головы, но их позиции не оставляли пространства для её маневров. Маневров, которые, возможно, были бы для него всё равно что укусы комара. Рин отчего-то была уверена, что в реакции проиграла бы. Но вовсе не потому, что она была не в лучшей форме. Да будь она хоть трижды в своей лучшей форме. Ситуация изначально принимала оборот бесполезного барахтанья, после которого обычно следуют попытки отбиться от дышащей в затылок угрозы разумными доводами. Сощурившись от вдарившего по сетчатке отсвета на стали меча, Рин отчаянно выругалась про себя. — Если бы вы хотели меня убить, то сделали бы это уже давно, — она с вызовом посмотрела в серые глаза напротив, хватаясь за остатки самоконтроля, силясь выглядеть уверенно, когда поджилки тряслись, а вариант выпрыгнуть в окно с каждой секундой казался всё более обоснованным. Скуало несколько мгновений смотрел на девушку, не отводя разъярённого взгляда. А потом на его губах растянулась не то ухмылка, не то оскал. Ещё секунда, и он замахнулся. Рин вздрогнула и крепко зажмурилась, рефлекторно прикрываясь рукой и вжимая голову в плечи. Но ни удара, ни боли не последовало. Вместо этого послышался лишь свист разрезаемого лезвием воздуха и жалобный звон цепи. Рин медленно приоткрыла сначала один глаз, потом второй. Опустила голову вниз, стараясь испустить рваный выдох облегчения не слишком громко. Оковы были разрублены, и только металлическое кольцо болталось на лодыжке. Заторможено осмотрела остальные участки тела, убеждаясь, что и в самом деле не пострадала. Вопреки всему Рин до конца надеялась на блеф, и всё равно успела попрощаться жизнью, не веря теперь, что посчастливилось не расстаться с ней так глупо. Правда, радоваться не спешила вовсе — быть может, она ещё успеет пожалеть, что не умерла прямо здесь. До этого Рин думала, что была в состоянии мыслить трезво и улавливать причинно-следственные связи. Но теперь в полной мере уяснила одну вещь: она совершенно не могла предсказать ни ход мыслей, ни действий этих людей. Людей, которые и вправду могли бы снести голову, если она их достаточно разозлит. Скуало лишь усмехнулся краем губ, потянув за собой. И в этот раз Рин даже не подумала сопротивляться. Эти люди опасны.***
Длинные коридоры, казалось, не закончатся никогда. Рин едва поспевала за мужчиной, волоча ватные ноги. И чем дольше они шли, тем сильнее колотилось сердце и схватывало дыхание, тем больше дрожали губы и сводило стиснутую челюсть. Коктейль из страха неизвестности и мрачной беспомощности клубился отравляющими парами, опьяняя, заставляя мысли хаотично метаться кучей муравьев — красных, ядовитых и больно жалящих. Мечник остановился, а Рин не успела заметить и больно врезалась носом в чужое плечо. Растирая рукой ушибленное место, подняла голову, натыкаясь на вперившийся сталью взгляд. И ей определенно точно показалось, что кроме злости и раздражения в серых глазах мелькнуло что-то схожее с сочувствием. Промолчала, опасаясь, что выловленные оттенки выражений могли быть предвестниками дурного. Соболезнования никогда не приносят просто так. Скуало дёрнул девушку за руку до хруста в суставе, резво подошёл к массивной двери и, открыв ту с пинка, втолкнул внутрь. Он не рассчитал силу, а может, просто не был намерен обойтись иначе: Рин не устояла и рухнула на колени. И в чувствах вознамерилась выругаться, но лишь покривила губы. Обернулась, чтобы выразить недовольство хотя бы осуждающим видом, вот только дверь захлопнулась прямо перед лицом, обдав всколыхнувшимся воздухом. Её бросили. И буквально, и образно. Рин судорожно вздохнула и замерла, учуяв легкий запах алкоголя, хлестнувший по рецепторам. Нахмурившись, проглотила вмиг образовавшуюся слюну и медленно повернула голову, напряжённо вглядываясь вперёд. И тут же дёрнулась от пойманного пристального взгляда. В кресле напротив сидел мужчина. И даже его расслабленная небрежная поза с закинутыми на стол ногами и ленивыми движениями руки, перекатывающими в стакане янтарную жидкость, не позволяли обмануться ложным ощущением безопасности. Потому что одним своим присутствием он источал тяжёлую, гнетущую ауру, которую можно было ощутить едва ли не волосками на теле — забирающуюся глубоко, заставляющую заходиться желанием расчесать или вовсе содрать с себя кожу в попытках вытравить. Покрывающий смуглое лицо шрам на щеке, мрачный взгляд исподлобья и чёрные волосы, спадающие на глаза цвета венозной крови делали его вид ещё более жутким. И Рин всецело почувствовала себя чем-то маленьким и незначительным — едва ли не букашкой, которую можно было придавить ботинком, не заметив даже — она и сделать ничего не сможет. Ощутила, как вдоль спины пробежала волна мурашек. И уже не была уверена в том, что хотела и вообще была готова узнать, кто стал причиной и виновником всех стечений обстоятельств. — Встань. — От низкого хриплого голоса у неё внутри словно что-то оборвалось, пригвождая к месту и парализуя тело, что и без того улавливало угрозу на уровне первобытных инстинктов. — Я сказал — встань, мусор, — произнес требовательнее и настойчивее, не оставляя шансов ослушаться. И Рин поднялась, чувствуя каждую скрипящую косточку и внутренний протест, не побороть который означало навлечь последствия, о которых думать не хотелось. Выпрямилась, не обращая внимания на лихорадочный ритм в висках, что выстукивала разогнавшаяся кровь. Вцепилась вспотевшими ладонями в края юбки. Удерживать его испытующий взгляд стоило чудовищной доли сил, но сохранять зрительный контакт до последнего казалось чем-то жизненно необходимым. — Подойди. — И снова не просьба — приказ. Рин ступила неуверенно, останавливаясь на расстоянии трёх широких шагов, опасаясь подойти ближе и надеясь, что этого было достаточно. Потому что преодолевать оставшееся пространство — добровольно класть голову в пасть дикого льва. Может, он и не раздробил бы ей череп. Просто потому, что не голоден. Но даже так ситуация стала бы явно напряжённее. Мужчина сощурился, осушил позвякивающий кубиками льда стакан и опустил на стол с глухим стуком, вынуждая нервно вздрогнуть. И словно задумавшись о чём-то, откинулся на спинку кожаного кресла. А Рин с тревогой следила за каждым движением, готовая поймать едва заметную смену эмоций. Выискивала любые сигналы, которые, возможно, могли вовремя обезопасить — позволить хотя бы немного поверить во власть над ситуацией, даже если это означало отделаться чуть меньшими последствиями. И продолжала вглядываться выжидающе, но молчание затягивалось. Склонив голову, мужчина сложил руки под грудью. Обвёл девушку тёмным, прямым и взыскательным взглядом с ног до головы. А потом его губы дёрнулись, и Рин навострила слух. — Ты — моя дочь.
