Глава 4. Если привыкнешь, то и в аду хорошо
17 июля 2013 г., 19:48
Все это время мы знаем, что правильно.
И мы сможем выбраться отсюда живыми.
Скажи «Спокойной ночи» с болью внутри.
Думаю, мне нужно было что-то доказать.
Но твое сердце не двигалось.
© Sent By Ravens — Learn from the Night
Скуало привёл Рин в комнату, которая оказалась не только её перевалочным пунктом, но и местом проживания. Высовывавшийся тем временем в оконный проем Луссурия, тут же отвлёкшийся от экспрессивных восклицаний на итальянском, обращённых к кому-то, кто, по-видимому, был снаружи, развернулся к вошедшим лицом. — О! Наконец-то вы вернулись, — заулыбался лучезарно, приветственно разводя руки. И, завидев бледное лицо Рин, тут же помрачнел. Или, как ей самой подумалось, просто поосторожничал и изобразил расстройство, ведь подростковая, ровно как и женская психология — вещи, сложные для понимания. Даже для мафиози. Впрочем, Рин отдавала себе отчёт в том, что они и вовсе могли не считаться с её состоянием и даже не должны реагировать «понимающе». Только если по тем или иным соображениям она была нужна им здоровой: как физически, так и ментально. Гуманность или целесообразность, идущая в ногу с холодным расчётом — Рин, в общем-то, не волновали причины. Потому что, так или иначе, легкомысленно пользоваться привилегиями не собиралась — она не такая дура. Бесплатный сыр только в мышеловке. — Оставляю девчонку на тебя, — бросил мечник, прежде чем развернуться и уйти, громко хлопнув за собой дверью. Луссурия глубоко вздохнул, упёр руки в бока и подошёл к девушке: — Деточка, что случилось? В гроб краше кладут. — Наклонившись, он попытался вглядеться в её лицо, но та сделала шаг назад, скользнув взглядом по тёмным стёклышкам его очков. — Как видишь, не положили. — Как всё прошло? С ответным тяжёлым вздохом Рин прикрыла глаза и помотала головой, давая понять, что обсуждать приём Занзаса ей совершенно не хотелось. Но Луссурию чужое нежелание выходить на контакт ничуть не смутило — маршрут был легко перестроен. Он лишь пожал плечами, издал неясное «м-м» — судя по интонации, означающее «ну и ладно» — и, взяв девушку под локоть, подвёл к кровати. Рин повела бровью, аккуратно высвобождаясь из джентльменского захвата. — Одежда? — вскользь осмотрев разложенные на покрывале стопки, перевела на мужчину неопределенный взгляд. — Твой временный гардероб, деточка, — деловито-задорно оповестил Луссурия и прихватил одну из футболок. — Попросил горничных организовать тебе несколько вещей первой необходимости. Он резво расправил футболку и приложил её к телу девушки едва ли не со знанием и видом кутюрье, примеряя на глаз. — Всё-таки у нас в Варии дамы — большая редкость. Хм-м… — убедившись, что пришлось почти впору, довольно кивнул, добавив: — Великовато немного, но да ладно, так даже удобнее, — тихо пробубнил себе под нос, беспечно махнув рукой. Рин растерялась, прочистила горло и зависла, думая о том, насколько нелепо проблема одежды соотносилась с тем, что её действительно беспокоило. Подобные бытовые сложности никак не вписывались в её картину настоящего. И вроде бы перегруженным шестеренкам мозга был необходим отдых — отвлечься на что-то незначительное, но у Рин совершенно не получалось абстрагироваться и забыть о том, где она находилась, а главное — с кем. Мужчина-мафиози, ведущий себя на манер тётушки, решившей отдать ненужные шмотки своей племяннице. Того и гляди: потом позовёт пить чай. Ей не жалко, ей всё равно, просто — почему нет? И такое поведение, совершенно не вяжущееся с образом и сутью, выбивало Рин из колеи. Разозлиться, оттолкнуть или несдержанно осадить не позволяло множество причин. На обходительность Рин привыкла отвечать соответствующе, даже если обходительность была вынужденной. Казалось правильным проявить малейшую долю участия — просто в благодарность. Потому что он не был обязан вести себя услужливо. Не говоря уже о том, что без веского повода Рин не стала бы проявлять откровенную грубость в адрес человека, который виделся ей совершенно непонятным и непредсказуемым, иными словами — по-прежнему способным представлять опасность в обход видимого дружелюбия, потому что дружелюбие — всего лишь одна из граней проявления характера. Обманываться — роскошь, чреватая нежеланными последствиями. Но, в конце концов, он ведь не сделал ей ничего плохого. Она заправила волосы за уши и присела на край кровати, взяв в руки ближайший свёрток — как оказалось, спортивные штаны и топ. И вправду её размер. Подходил даже по росту. И не только. Рин покосилась на Луссурию. Предпочла полагать, что горничные подбирали наобум, исходя из её возраста, и у них вовсе не было её мерок или чего-то вроде. Допущение наличия в их распоряжении даже такой информации не смущало, но настораживало и заставляло чувствовать себя ещё более уязвимой. Да и вообще — мало кому понравится быть для кого-то открытой книгой. Удобная одежда — безусловно, приятно. Но что более важно — горничные. Даже если это знание не давало никаких преимуществ, а пытаться воспользоваться им было себе дороже — по крайней мере, при нынешнем раскладе, — Рин взяла на заметку: здесь её окружали не только головорезы. Завуалированно уточнять о графике уборки — неразумно. Спрашивать о том, будет ли ей позволено контактировать с кем-то из персонала в принципе — по-идиотски абсурдно. И Рин отложила вещи, думая о том, каким же провалом будет наткнуться на языковой барьер и узнать, что все обитатели — итальянки и итальянцы, говорящие только на родном. Дерьмо. Нет, она ничего не сможет разузнать под шумок. Даже сути сплетен не поймёт, если доведётся услышать. — Будешь себя хорошо вести — сможешь съездить в торговый центр и прикупить себе нормальной одежды. Но, деточка, убежать я тебе не дам! Будешь под моим чутким контролем, — радостно сообщил Луссурия, шутливо пригрозив пальцем и аккуратно присаживаясь рядом. Рин наклонила голову и взглянула недоверчиво: — Хорошо себя вести… Ты что-то недоговариваешь, — произнесла тихо, выдавив кривую полуулыбку. Он промолчал и только усмехнулся снисходительно. А Рин поймала себя на мысли, как быстро перешла в общении с этими людьми на «ты». Впервые смогла так быстро опустить ненавистные вежливые формы обращений, чего не позволяла себе в Японии. Уголки её губ дрогнули. Рин опустила глаза и отвернулась. Силясь уговорить себя перестать думать о доме хотя бы сейчас, скрестила ноги в щиколотках, тут же натыкаясь на ещё одну — уже не совсем бытовую — проблему. Вытянула ногу, уставившись на Луссурию красноречиво: — Было бы здорово снять с меня эту штуку, — и потрясла конечностью для наглядности, вызывая бренчание оставшихся звений цепи о кольцо на лодыжке. Мужчина охнул: — Ах, и правда! Совсем забыл, — всплеснул руками и выудил из кармана ключ. И Рин уже потянулась за ним, но Луссурия взял ситуацию в свои руки — буквально. Наклонился и обхватил одной рукой щиколотку, второй проворачивая ключ в скважине до щелчка. А девушка замерла и забыла как дышать, пялясь на свою ногу и боясь пошевелиться. С ужасом подумала, что если бы он захотел — сжал бы немного сильнее и, может быть, не переломал бы кость, но наверняка оставил бы трещину. И у Рин не было сомнений в том, что с такой тяжёлой рукой у него могло это получиться без особого труда. — Ну вот и всё! — подытожил мужчина под звук упавшей на ковер железки. Рин выдохнула: — А… да. Спасибо. Всего лишь одно касание напомнило ей о том, в чьем логове она оказалась. И постаралась не подавать виду, насколько сильно её пошатнуло такое простое действие. Затихший хаос чувств и желаний копошился где-то на периферии обходительно-ненавязчиво, чтобы всколыхнуться вновь — взвыть с новой силой, вынуждая очнуться и заново взглянуть на мир, что был перевёрнут с ног на голову. Правда в том, что она не была готова вынырнуть из разверзнувшейся трясины и закрыть глаза на рушащийся мост, ведущий в прежнюю жизнь. А будущая всё ещё пугала. Если она будет. Если продлится столько, сколько естественным образом живут. Рин была намерена притвориться, будто ничего не произошло. Для своего же блага. Но словно бы оказалась умевшей плавать только на мелководье, и стоило понять, что под ногами нет дна, начала тонуть. И захлебнулась в нахлынувшем желании малодушно спрятаться, оставшись в полной тишине и одиночестве хотя бы на то время, что могло быть у неё в распоряжении. Даже если потом ей будет стыдно за попущенную слабость. Так же, как ей хотелось укоренить свою веру в способность хоть на что-то повлиять, точно так же хотелось сделать то, что обычно делали люди, когда теряли что-то важное — оплакивали. Даже если оставалась надежда на возвращение утерянного. Даже если Рин чувствовала, что была готова сделать что угодно, лишь бы сохранить рассудок, не превратив при этом мост в заброшенные руины. Неизведанность границ дозволенного удерживала от эгоистичных просьб, способных быть воспринятыми как наглость или каприз. Каким бы понимающим ни казался надзиратель, его образ мысли мог складываться совершенно иначе. И у неё едва ли не кожа зачесалась от неконтролируемого порыва избавиться от чужого общества как можно скорее. Играть подростковый спектакль с выпроваживаем взрослых из своей комнаты в планы Рин не входило — нужно было что-то придумать. Она распрямила плечи и медленно встала с кровати, размышляя, как правильнее поступить. — Как насчет того, чтобы принять душ, привести себя в порядок и прогуляться по особняку? — предложил Луссурия, возвращая ушедшую в свои мысли девушку к реальности. Она повернулась в его сторону. В отсутствующем взгляде отражались усталость. Но, по-видимому, он не умел читать подобного рода эмоции. Либо просто-напросто очень хорошо притворялся. — Не хочешь? Ох, как сложно, — разочарованно протянул мужчина. — Тогда переодевайся — спустимся в столовую. Ты же наверняка проголодалась. — Я не голодна, — отсекла резко и закусила щеку, стушевавшись на пару мгновений и вскоре добавив: — Но душ — хорошая идея, — и обвела глазами комнату, находя вторую дверь и указывая в её сторону пальцем. — Там? Луссурия кивнул, и Рин направилась к ванной. Положила ладонь на ручку и остановилась, в огорчении проскрежетав зубами. Мужчина даже не сдвинулся с места. — Если честно, я, правда, хочу побыть одна, — не сдержалась и нервно щелкнула выключателем. Встав вполоборота, посмотрела на Луссурию выжидающе. Но тот лишь растянул губы в улыбке и развёл руками: — Деточка, я никуда не уйду, пока ты не закончишь свои процедуры. Рин вскинула брови и хотела было что-то сказать, но осеклась. Нахмурилась. До неё своевременно дошло: он тоже ей не доверял. И сомневался в её осознанности. — Я не стану топиться, резать себе вены или бросать в воду включенный фен, чтобы он поплавал рядом, — отчеканила с расстановкой, полностью разворачиваясь и скрещивая руки на груди. — Максимум — случайно поскользнусь на кафеле и сверну себе шею, но… — Она шустро приоткрыла дверцу до маленькой щёлки, мимолетно заглянув внутрь через плечо, — увы, там есть коврик. — И захлопнула обратно. — Возьми-ка с собой сменную одежду, — полностью проигнорировав заверения Рин, мужчина резво встал с кровати и прихватил ближайший комплект, в считаные секунды подходя ближе и всучивая вещи прямо под нос, вынуждая безоговорочно принять. — И обязательно воспользуйся бальзамом для волос — он потрясающий! — хлопнул в ладоши и опустил руки на плечи девушки, разворачивая ту лицом к двери. — И да, деточка, без глупостей. Босс с меня три шкуры спустит, если с тобой что-то случится, — предупредил с манерно-мягкой обеспокоенностью в голосе. А потом почувствовал, как её плечи затряслись. Не видел лица и подумал, что, наверное, девушка больше не смогла сдерживаться и всё же расплакалась в своём смятении чувств. Но понял, что ошибся — Рин тихо посмеивалась. И громко выдохнула, со стуком прикладываясь лбом о дверь. Луссурия озадаченно сложил губы трубочкой и сделал шаг назад. — Твой босс меня едва не убил. А ты мне такое говоришь, — сдавленно пробормотала, прижимая мягкую стопку к груди. — Ох, это совсем другое, — помахал ладошкой, мол — ерунда. — Такой наш босс человек, — заключил легко и непринуждённо. Рин на это только стиснула челюсть и, проглотив любые комментарии, распахнула дверь и влетела внутрь. Проворачивая защелку непослушными пальцами, думала о том, как же её выводили из себя чужие хладнокровие и невозмутимость. Будто бы всё нормально. Угроза для жизни — нормально. То, что для окружающих людей — неурядица, для неё — безумие. Вскинула голову к потолку, смаргивая выступившие слёзы. — Совсем другое. Ну конечно. Вот я дура, — прошептала тихо и шмыгнула носом, проходя в центр просторной ванной комнаты и отбрасывая вещи на стиральную машину. Осмотрелась. Подошла к зеркалу и оперлась о раковину, всматриваясь в своё отражение, находя его и вправду крайне неважным. Сокрушённо опустила голову и настроила ледяную воду. Умылась и выпрямилась обратно, проводя руками по лицу и замирая со сложенными лодочкой ладонями у рта. Смотря себе в глаза, озвучила мысль, что гоняла из стороны в сторону и смаковала последние минуты, сложившуюся в вечную цитату, до смешного точно перекладывающуюся на жизнь: — Я тебя породил — я тебя и убью, да? — И злостно стряхнула воду с рук. А потом выкрутила в душевой кипяток, ругая себя: разговоры с самим собой — мрачные звоночки. Только свихнуться для полного счастья не хватало. Разделась, выкидывая безнадёжно испорченные колготы. Встала под воду и закрыла глаза, расслабляясь, подставляя лицо под горячие струи, щекочущие кожу. И словно бы на секунду оказалась не здесь — дома. Поджала губы и опустилась в угол ниши, обнимая прижатые к груди ноги и утыкаясь лбом в колени. Рин ненавидела игру «а что, если», но не могла огородить себя от навязчиво мелькающих перед глазами сценариев, где всё могло сложиться иначе. А что, если бы она не пошла в тот вечер на тренировку? Что, если бы провела остаток дня с Юко? Что, если бы осталась у неё на ночь, а на следующий день возвращалась бы со школы с Тадао? Что, если бы была сильнее, быстрее, смогла бы вырваться и убежать? И ведь умом понимала, что всё равно нашли и схватили бы. Рано или поздно. При любом раскладе. Где бы она ни была. Взявшись за дело, Занзас бы его так не оставил. Потому что — «такой он человек». И Рин с ужасом предполагала, что, возможно, за ней даже следили какое-то время. За ней и её окружением. Совсем недавно она хотела попасть с семьёй на Ханами. Собиралась воплотить все амбициозные планы Юко в жизнь. Наверное, они сходили с ума от волнения. Наверняка обзвонили все больницы и морги. Подняли на уши полицию города. И даже прямо сейчас её, возможно, искали. А она ничего не могла сделать. Не могла даже передать, что жива — пока жива. И ведь всё равно не найдут. А даже если найдут — не спасут. Потому что Рин была в руках у итальянской мафии, жутких наёмных убийц и объявившегося отца — определённо, не последнего человека. И она могла только молиться, что её семье не угрожала опасность. И как же до безумия страшно было подступаться к осознанию, что им с самого начала могли заткнуть рот. Здесь она была чужой. Инородное тело, которое заметят, если оно будет мешать, а потом вырежут и бросят в утиль. Избавятся с облегчением и непониманием, как подобное могло произойти. Пусть где-то там, этажом выше сидел родной отец, она не чувствовала ни крупицы облегчения. Это не успокаивало, не придавало ни сил, ни уверенности. Потому что ни единой свойственной родителю эмоции не проявилось в его чертах за всё то время, что она стояла перед ним. Он не был ни рад, ни взволнован, ни огорчён. Он был зол и в то же время безразличен. Слова — яд, действия — нападение. И рука у него даже не дрогнула. Он — враждебно настроенный посторонний. Небезосновательно опасный. Посторонний, возлагающий на неё ожидания, которые она беспричинно обязана оправдать. И, наверное, Рин тоже была «хороша» в своём упрямстве и неумении держать язык за зубами. Но разве стала бы она дыбить шерсть, если бы новоиспеченный отец вместо сглаживания углов не выбрал их заточить, чтобы без колебаний приложить об них виском поочерёдно? Она не знала, могла ли повести себя в этой ситуации по-другому, если бы постаралась. Была уверена только в том, что Занзасу плевать — лишь бы под рукой оказался воспитанный в угоду мафии достойный боец, преемник, наследник или кем он ещё её считал. В любом случае, Рин — лишний рот, и если она не окажется полезной — убьёт. Потому что больных котят топят. Рин подставила ладони под воду, наблюдая, как струи разбиваются о кожу. — Может, я чего-то не понимаю, и в мафии свои правила, но разве титулы и должности по-прежнему передаются только по крови? Если я и его кровь, то дурная, и он должен был понять это сразу. Зачем я ему… — Ах, если бы всё решала только «дурная кровь», дорогая! — Блять. — Рин всплеснула руками и ударилась затылком о плитку. Первое правило пребывания в этом чертовом особняке: не озвучивать внутренние монологи. Потому что у стен отвратительно хороший слух.***
Душ помог почувствовать себя чистой, но не оздоровившейся. Рин вышла из ванны и уставилась на сидящего в кресле Луссурию, листающего что-то в телефоне. Он мотнул головой в её сторону, вздохнул и упер локоть в подлокотник, постукивая пальцем по щеке. — Деточка, выглядишь как утопленница. Как её там… — Садоко? Она была не настолько миролюбивой, — отметила, смахивая с лица капли, стекающие с влажных волос. — Кстати, мой телефон вы тоже утопили? — Ох, этого я не знаю. Рин прошла к кровати и, собрав одежду, начала перекладывать в шкаф. Положив очередную стопку, поймала себя на ощущении замедленной съемки. И то ли действительно хотелось занять руки, то ли упасть, не двигаясь. Она старалась не думать о присутствии второго человека в комнате, но подавляемые эмоции развязывали язык. — Я не уверена, что вообще должна это с тобой обсуждать… — проговорила тихо, таращась в пустую полку. — Да-да? У нас есть время поболтать, о чём захочешь. — Ты сказал про чутьё. — М-хм-м… — протянул утвердительно. — В ванной хорошая акустика. — Это бред, — Рин захлопнула разделяющую их дверцу шкафа, развернулась и упала половиной тела на кровать. — Я не верю, что на всём земном шаре не нашлось людей, куда более способных, чем я. Которые были бы только рады, если бы вы их завербовали, — усилием воли она заставила себя затормозить, чтобы не наговорить лишнего, но вывести на волнующую тему. — Готова поклясться, что было множество многообещающих кандидатов-бойцов, взять под крыло которых и продолжать обучать было бы намного разумнее. Второе правило пребывания в этом чертовом особняке: не недооценивать своего оппонента. — Хорошая попытка, деточка. И по сути ты права. Но всё намного сложнее, чем ты думаешь и, не обессудь, но твоя программа обучения будет отличаться, — пожал плечами Луссурия, играя интонациями так, как если бы соболезновал неудаче ребенка. — Да и судя по записям твоих спаррингов и тренировок, у тебя неплохая физподготовка. Всему своё время и… Оу… — его телефон замигал и издал звук уведомления, Луссурия замолчал. Её опасения подтвердились. Они знали о ней если и не всё, то непозволительно много. — Я поняла. — Ладненько, — мужчина встал, оглядывая уставившуюся в потолок девушку, лежащую со сложенными на животе руками — точно осталось вложить в них цветы перед похоронной процессией. — Деточка, если тебе что-нибудь понадобиться — ты только скажи! Горничные или рядовые бывают недалеко, без труда выловишь кого-нибудь из них. Я к тебе ещё забегу! — неопределённо жестикулируя и неспешно удаляясь в сторону выхода, заверил Луссурия. Так значит, она и в самом деле не пленница. У неё была свобода передвижения, пусть и под надзором. Рин молча покосилась на мужчину, ничего не ответив. — Не шали! — послышалось из щёлочки закрывающейся двери. И дверь захлопнулась. Рин не двинулась с места. И какое-то время продолжала лежать, не моргая и едва дыша, вслушиваясь в отдаляющиеся шаги, затем — в приглушенный шум жизни особняка. Медленно встала, хмуро осматривая комнату по периметру, не находя ни скрытых камер, ни подозрительных устройств. Вот только её не покидало чувство, что за ней следят. Подошла к окну и выглянула на улицу. Вокруг простиралась огромная ухоженная территория, а за высоким ограждением сгущался лес. И ни души поблизости. Рин посмотрела вниз, тут же отметая шальную мысль о побеге через самодельный трос. Потому что даже если она свяжет всю выданную ей одежду вместе с постельным бельём, всё равно не достанет до земли. И даже если спрыгнет с оставшегося расстояния, ничего себе не сломав, на неё наверняка спустят толпу дежурных головорезов или собак, в лучшем случае — подстрелят из любого другого окна. Точно неугодная принцесса в сраной башне. Рин в сердцах задернула шторы, отрезая солнечный свет. Походила по комнате, заглянула в ванную в поисках расчески и привела голову в порядок. Осушила половину графина воды, оставленного на прикроватной тумбочке, и застыла, покручивая в руке стакан несколько мгновений, прежде чем отставить на место. Несмотря на то, что её наконец оставили одну, Рин по-прежнему ощущала себя натянутой струной. Она смертельно устала, но эмоциональное напряжение было слишком сильным, чтобы сомкнуть глаза. Было страшно. Ощущение, что под ногами куча голодных монстров. Казалось, они были готовы растерзать её и съесть заживо за любую, даже самую маленькую ошибку. Рин резко опустилась на корточки, пряча лицо в ладонях. — Нет, это пиздец. Нужно было отдохнуть. Лечь и, может быть, заснуть. Переварить случившееся хотя бы на уровне подсознания. Спустя несколько минут внутреннего монолога, торга и уговоров, Рин снова перебралась на кровать. Упала набок и закрыла глаза, думая о том, что, возможно, расплачься она в подушку — и ей стало бы легче. Но что-то почти физически мешало выдавить хоть одну слезинку. Гордость, апатия, зацикленность или нечто иное — разбираться в причинах не хотелось. Потому что её и без того выворачивало наизнанку. И всё же безмерный поток мыслей постепенно утопал в мягкости пушистого покрывала и перебивался запахом чистоты, смешанным с приятной отдушкой. По-видимому, тело знало намного лучше, что ему нужно, потому что веки тяжелели, дыхание выравнивалось, и Рин уже не сопротивлялась, проваливаясь в неспокойный сон.***
Она не знала, сколько пролежала в своих раздумьях, а потом — в забытье. Проснулась в тревоге от рисуемых воображением картин, которых уже не помнила. Молча открыла глаза, чувствуя зашедшийся пульс и плавящееся тело. За окном стемнело, шторы по-прежнему были закрыты, и комната наполнилась плотной, давящей темнотой. Какое-то время Рин пялилась в стену, а потом вздрогнула от стука в дверь. Переводя дыхание и успокаивая сердце, не спешила отзываться, решив, что горничная уйдет за ненадобностью своих услуг и не станет заходить без разрешения. С другой стороны — ни единого вопроса. Проверка связи? Тогда это мог бы быть Луссурия. Уж точно не Скуало. Рин представлялось, что он бы сразу вышиб ногой дверь, не став церемониться. Не дождавшись ответа, в комнату вошли и, немного помедлив, включили свет. — Деточка, ты ведь не спишь. — Луссурия. — С чего ты взял? — закрыв лицо руками, процедила сдавленно. — Спящие люди так не дышат, дорогая. Рин промолчала — прикусила язык прежде, чем с него сорвался вопрос, умел ли он определять по дыханию фазы сна. А откуда у него такие способности — знать не хотелось вовсе. И только когда он подошёл к кровати, девушка присела и отняла ладони от лица, щурясь и чувствуя себя точно вампиром, которого выставили на площадь при полуденном солнце. — Всегда теперь будешь навещать меня перед сном, чтобы пожелать спокойной ночи? — Ох, нет конечно! — Луссурия отодвинул ноги Рин в сторону и присел рядом; она не возражала, но отсела подальше. — Просто хотел напомнить, деточка, что ты не должна из-за полного безрассудства умереть от голода. Тебе ещё будут нужны силы! И стоило ему напомнить о существовании еды, как мозг послал сигнал желудку — тот дал о себе знать ощущением пустоты, неправильной лёгкости, и вообще-то совсем скоро он должен не просто урчать и побулькивать, а что ни на есть рычать. Рин осознала, что во рту у неё не было ни крошки как минимум сутки. И она определённо настрадается до утра, потому что вряд ли сможет быстро заснуть. Но спускаться в столовую, о которой говорил Луссурия, желания не было. Как убого. И хочется, и колется. — Я не собиралась голодать, — заверила и сглотнула слюну, думая о том, что лучше уж она насладится последней ночью неведения без лишнего стресса, чем, возможно, столкнётся на ужине с сомнительными обитателями — на сегодня впечатлений было достаточно. — Но уже поздно. Я могу дождаться завтрака. — Но ведь никаких забастовок? — Луссурия скрестил руки на груди, с подозрительно довольным видом подавшись вперёд. — Нет. — Ну слава богу! Дамочка, заносите! — мужчина прищелкнул пальцами, а у Рин дёрнулся глаз. И она повернулась на звук открывшейся двери, с недоумением оглядывая возникшую на пороге миловидную рыжеволосую горничную. Она осторожно вошла в комнату и кивнула Рин приветственно, неловко улыбаясь. Поставила поднос на журнальный столик и мигом удалилась. Луссурия проводил её взглядом и, немного помедлив, снова повернулся к Рин лицом. Девушка прочистила горло, не сразу находя, что сказать: — Я думала, такое в сервис не включено. Мужчина коротко хохотнул: — Ох, деточка, видишь ли, сегодня мало кто в духе, особенно Мармон — после вашей встречи с боссом пришлось восстанавливать стену, и ремонт влетел в копеечку. Так что, пока ты не адаптировалась, лучше спокойненько поесть в комнате! — активно жестикулируя, выдал Луссурия оживлённо, как если бы рассказывал какую-то очень весёлую историю. — Правда, он и потом может пристать к тебе, но ты не обращай внимания! А у Рин волосы на затылке зашевелились. Отлично. Теперь её хотели убить все. С видом полного ступора она молча встала и прошла к столу, присаживаясь по-турецки на мягкий стул-кресло. — Спасибо, что предупредил. И за ужин в комнату, — не спеша приступать к еде, поблагодарила и уставилась в пол. Поставив локоть на колено и подперев кулаком голову, вскользь подумала о том, насколько странно просить Луссурию дать словесное описание недоброжелателя, чтобы иметь возможность распознать его издалека и вовремя ретироваться. Ведь, в конце концов, кому надо — доберутся до неё в любом случае. Оставалось надеяться, что если «влетело в копеечку» и будет иметь последствия, то обернётся в расплату не жизнью или здоровьем, а хотя бы денежным эквивалентом, потому что с мертвеца долг не стрясти. — На здоровье, деточка, buon appetito! — отозвался Луссурия, встал и немного прошелся, поучительно покачивая пальцем: — Наберись сил и хорошенько выспись, завтра у тебя активный день! Поднос можешь просто оставить снаружи, как закончишь, — проинструктировал, отступая к выходу спиной. — Подожди. Что будет завтра? — напряглась Рин и глянула на мужчину испытующе, потянувшись к столовым приборам. — М-м… Начнется твоё обучение, — склонил голову, уже так привычно изгибая брови домиком и улыбаясь почти блаженно. — Обучение — понятие растяжимое, — она вздохнула, прикрывая глаза и откидываясь на спинку стула. — Физические тренировки? Стрельба по людям? Анатомия убийства? — перечисляла Рин, покручивая в руке начищенную до блеска вилку и стараясь абстрагироваться от понимания того, что все варианты — не шуточная риторика, а реальная вероятность. — Я просто хочу быть готовой. Луссурия хохотнул, отмахиваясь: — Ох, деточка, не так всё и сразу! Не волнуйся, Скуало тебе всё объяснит! Рин поменялась в лице. Вскинула брови и поджала губы, сверля взглядом пространство перед собой. Ей казалось, что её будут муштровать в составе таких же, как она — новеньких и не очень рядовых наемников-мафиози, а не отправят на индивидуальные занятия к Скуало, который, как она успела понять, был на короткой ноге с Занзасом. Правда, если недолго поразмыслить, то становилось не так очевидно, какое из двух условий «обучения» было хуже. А Луссурия молчал и не спешил уходить, будто чего-то ждал, намекая, по-видимому, на продолжение диалога, инициативу которого девушка должна была взять на себя. Но спустя мгновение он заговорил первым: — Деточка, если тебя что-то беспокоит, то советую высказаться! Рин ощутила раздражение. Сказала бы она, что её беспокоило. Всё. Её пребывание здесь. Возможность того, что её могли убить. И это стало бы наилучшим исходом в «наказание», потому что ей могли бы найти иное применение, и тогда кошмар способен обернуться настоящим адом. Беспокоила мафия. Беспокоило окружение. Только если «беспокоило» означало «приводило в ужас». Рин сжала зубы и стиснула в руках вилку, но ответила лишь сухое: — Нет. Ничего. Как будто бы кто-то мог встать на её сторону. Как будто бы кто-то мог помочь. Рин искренне не понимала, зачем вообще спрашивать подобное, если никаких намерений вызволить её отсюда у Луссурии не было. С другой стороны, справедливости ради, даже если бы таковые имелись, Рин с трудом верилось, что кто-то из членов так называемой Варии пошёл бы против Занзаса в здравом уме. Только самоубийца, психопат, слабоумный или же обладатель минимум двух качеств одновременно. Не говоря уже о том, что существовало такое понятие, как «преданность». Мужчина хмыкнул, пожал плечами и, пожелав спокойной ночи, удалился, помахивая ладошкой чуть ли не вплоть до того, как в проёме двери оставалось место только для руки. Рин снова осталась в гордом одиночестве. Отметая всколыхнувшееся негодование и силясь подавить какую-то мелочную озлобленность, она окинула взглядом поднос. Порция пасты, сочный на вид салат, пирожное на десерт и чашка чего-то горячего. Рин усмехнулась невесело. Она бы никогда не подумала, что впервые попробует итальянскую кухню при таких обстоятельствах. Повоевав какое-то время со столовыми приборами, она приступила к еде. Внутри постепенно разгоралось тепло. Рин почувствовала прилив сил и безумно порадовалась ему про себя. Стараясь растянуть этот момент как можно дольше, прогоняла внутренние волнения и цеплялась за фрагменты ясных мыслей, чтобы структурировать в кипящей голове хотя бы часть происходящего и предстоящего. Существовал ли хоть один вариант предсказуемого развития событий? Рин думала, что нет. Ей была известна цель Занзаса и последствия своей негодности. Это и камень преткновения, и константа, и то, от чего в равной степени хотелось убежать и спастись — словом, совершить невозможное. Но этого знания было совершенно недостаточно. Возможно, ей следовало встретиться с ним в ближайшее время. Снова. С глазу на глаз. Как бы рискованно и страшно ни было. Даже если от одной мысли о встрече глаза начинало жечь. Оставив нетронутым десерт, Рин вздохнула и, распластываясь на стуле поудобнее, прокрутила в руке сервировочный нож, которым так и не воспользовалась. Луссурия не позволил ей надолго закрыться в ванной и остаться наедине со своим состоянием в пределах комнаты, но, видимо, по итогу всё же счёл достаточно благоразумной. И Рин с долей досады пришла к выводу, что так и есть. Единственное, на что она была способна — проплыть по течению столько, сколько сможет, собирая по крупицам информацию, которая могла бы ей помочь прояснить ситуацию и выявить взаимосвязи, в лучшем случае — составить мало-мальски вменяемый план. И Рин соврала бы самой себе, если бы сказала, что даже перед смертью ей не захотелось бы узнать, почему всё сложилось именно так. Как она вообще оказалась в Японии? Почему Занзас объявился как гром среди ясного неба? И где тогда её мать? И еще много-много вопросов, ответы на которые виделись чем-то необходимым и сакральным. — Сакральным… — Рин забралась рукой под футболку, выуживая крест на цепочке. Тот самый «подарок» от «европейских родственников». Декоративный крест из белого золота и серебра объемной геометричной формы, повторяющейся вторым уровнем изогнутых планок. И между этими уровнями аккурат в точке перекрестья блестел круглый светло-оранжевый камешек. Рин не знала, был ли он драгоценным, но её всегда завораживало, как тот переливался на солнце. И неясно теперь, было ли украшение подставной идеей для красивой легенды или же настоящим подарком, оставленным кем-то существующим. Может быть, ей удастся выяснить. И может быть, когда-нибудь ей удастся решить, что же всё-таки означала гравировка на обратной стороне — «pia desideria». Хотелось, конечно, трактовать так, будто чьи-то намерения — благо. Но, возможно, мастер просто забыл написать продолжение. И тогда дорога на самом деле вела в ад.
