Вот я стою, беспомощный и оставленный на смерть.
Закрой глаза, прошло так много дней.
Легче понять, кто врёт, сложнее понять, кто прав.
Так доверься мне, я могу показать тебе,
что вижу насквозь всю твою пустую ложь.
Я ненадолго задержусь в этом неправильном мире.
© Breaking Benjamin, Adam Gontier — Dance With The Devil
— Ты — моя дочь.
Сердце пропустило удар, и внутренности будто схлопнулись на мгновение.
Рин понадеялась, что ослышалась. Попыталась перебрать близкие по звучанию слова, отличные по смыслу и сути. Но смогла отыскать только обжигающее возмущение, мешающее вежливо переспросить или притвориться тугоухой. Абсурдная реакция на абсурдное заявление — диафрагму тряхнуло в спазме, и Рин медленно выдохнула через нос, чтобы не расхохотаться в голос.
И всё же её убьют — потом, чуть позже. Просто со злости, в отместку за зря проделанные старания.
— Вы не можете быть моим отцом. Он погиб давным-давно, — отрезала холодно.
— Поздравляю, мусор, тебе нассали в уши.
Рин стиснула зубы, с придыханием ощущая, как растрескивалась тонкая наледь самообладания. И она могла поклясться, что её зрение задрожало. Глаза тревожно заметались по лицу мужчины, не находя в нём ничего, кроме тёмной злорадствующей насмешки, прикрытой убийственным равнодушием. Но ни напускного сожаления, ни отчаянной решимости. И ни единой причины, способной по-настоящему убедить хотя бы в возможности того, что он мог говорить правду.
Отцы так себя не ведут.
— Нет. — У Рин не хватало слов, чтобы выразить хотя бы для себя ту гамму чувств, которую она в этот момент испытывала. — Если хотите использовать меня в своих целях, вовсе необязательно опускаться до
таких манипуляций, — выдавила из себя, не узнавая собственного голоса, и отчего-то гортань сдавило до жжения в глазах.
И хотела отступить, но мужчине было достаточно сощурить с угрозой глаза, чтобы она вновь застыла.
— Твоя вшивая приёмная родня — первоклассное трепло, — едкая ухмылка тронула уголок его губ и тут же исчезла. — Гладко постелили.
Рин поменялась в лице. Замерла с открытым ртом и застрявшим где-то в парализованных дыхательных путях вдохом. Испуг за какие-то ничтожные мгновения сменился выражением непонимания, после — смешался с оттенками огорчения и болезненного отрицания.
Впервые она в полной мере смогла ощутить суть того, как можно убивать словом. А если и не убивать, то расшатывать хрупкое равновесие, выстраиваемое годами: не крепость, но карточный домик — брошенные по ветру фразы сродни обвальному землетрясению. Потому что фразы вторили спящим под основанием пережиткам опасений и страхов — были бедствием, силы которой достаточно, чтобы фундамент просел, а каркас накренился и рухнул.
Прошлое никогда не должно было снова дать о себе знать, потому что его похоронили давным-давно. Забыли как что-то совсем ненужное — без визитов и обрядов в память об умершем. Зарыли так глубоко, чтобы даже после смерти хозяина этой части жизни никто не нашел.
И вряд ли такому хозяину доподлинно известно, что делать с внезапно объявившимся вандалом, бесцеремонно осквернившим чужой покой, раскопавшим ещё трепыхающиеся остатки запрятанной реальности и прямо на глазах бросившим её аккурат под ноги — с ужасающей небрежностью и ликованием, мол, смотри — оно ещё здесь, оно ещё дышит. И оно — твоё.
А ведь Рин так старательно изничтожала хаос, сплетенный из вереницы жутких мыслей, разрушающих доверие, а после — весь мир.
Она склонила голову, выкручивая себе пальцы. Сбитая с толку, давилась смутными ощущениями, что
теперь пазл складывался. Правда, стол был с треском проломлен, а кусочки раскиданы к чёртовой матери — всё для того, чтобы можно было начать собирать заново. Совершенно непоследовательно, сумбурно и беспорядочно. И вроде бы даже получалось. Вот только то, что вырисовывалось, никак не совпадало с красивой картинкой на коробке.
И с натужным скрипом, сопротивляясь, что-то поворачивалось в подкорке.
Мужчина не был японцем. Рин тоже. И может быть, если захотеть и основательно приглядеться, она смогла бы найти в нём непримечательное сходство черт — совсем чуть-чуть.
Но ведь это совсем неправильно.
Рин одернула себя. Случайно или намеренно, но он действительно сказал ей то, что могло быть понятным лишь ей — способным по-настоящему задеть, заставить сомневаться. Вот только когда-то давно ей и без того было сказано слишком многое, выдаваемое за правду. И так похожее на неё. Теперь казалось, что стоит дать слабину, как крючок вопьется в небо. Сорваться будет совсем непросто, а даже если выйдет — всё равно будет больно.
Быть может, это и вовсе не было намерением подтолкнуть к нужным выводам.
Быть может, брошенная констатация — всего лишь провокация, пускающая пыль в глаза.
А Рин себе всё просто придумала. Много ли она в своей жизни вообще видела иностранцев в Японии?
Наивная идиотка.
И она была почти готова признаться себе в том, что оказалась на грани поражения в своей же игре разума, уже неспособная разобрать, в каком из событий своей жизни она вообще могла быть уверенной.
Ведь так некстати Рин лучше всех знала, как хорошо родители владели искусством лжи во благо. Так хорошо, что и сама предпочитала верить, будто для неё так будет лучше.
Но ведь человек перед ней — жуткий незнакомец, наверняка просто умеющий читать чужие досье между строк, и уж точно не имеющий ни малейшего права так обращаться с её чувствами и убеждённостью в том, что с ней давно всё нормально — ей вовсе не может быть больно или хоть сколько-нибудь обидно.
Рин закусила щёку, останавливая себя, вцепляясь в только что отпущенную мысль, буквально встряхивая её: какое, к чёрту, досье? Кто она вообще такая, чтобы ей могли интересоваться? Слишком много на себя брала.
Правда, в таком случае, объяснений чужой осведомлённости не оставалось вовсе.
Теперь она чувствовала, как внутри нарастала злость. Рин вздохнула и уставилась в пол, расслабляя напряженные плечи. А потом подняла глаза, смотря на мужчину мрачным, полным разочарования взглядом, и выдала отрешённо, неестественно спокойно:
— Вы… вы знаете, куда бить, да? Чтобы я поверила. А мою
родню даже упоминать не смейте, — и Рин нахмурилась, опуская веки и силясь взять себя в руки: голова — всё равно что пчелиный улей, в котором мысли беспорядочно жалили друг друга, яростно жужжали, разгоняя во всём теле отравленную их ядом кровь. — Ваша дочка, наверное, заплутала в
другом переулке. Честно говоря, я бы тоже от вас сбежала. Признайтесь, что обознались, и отпустите меня на все четыре стороны. Сделаем вид, что ничего не произошло — я даже никому не расскажу, что вы не…
— Мусор. — Его брови свелись к переносице, а в глазах, казалось, вскипело огненное марево. — Ты думаешь, я шучу? — И он выхватил из скрытой плечевой кобуры пистолет, дуло которого теперь было наставлено прямо на неё.
Рин подумала, что должна была испугаться, но только повела бровью, дёрнувшись от стука схлопнувшихся рядов собственных зубов. Уверенность в том, что он лжет, была слишком велика. Уверенность в том, что демонстрация намерений выстрелить — ещё одна ложь, казалась непогрешимой.
—
Так я не верю вам ещё больше.
Секунда, и в нескольких сантиметрах от её головы прогремел оглушающий выстрел. Вспышка, ударившая по глазам, заставила зажмуриться, потеряться и сжаться от грохота где-то позади. Дезориентированная, Рин осознала произошедшее только тогда, когда спину обдало горячим воздухом, а сама увидела упирающиеся в пол руки — инстинктивно бросилась в сторону и припала к земле. С замиранием сердца и вмиг сбившимся дыханием она ошалело оглянулась назад.
Дверь и часть стены напрочь снесло — вместо них зияла огромная дыра, по краям которой плясали оранжевые языки пламени.
И вроде бы пистолеты не должны быть способны на нечто подобное.
Вынырнув из оцепенения, Рин медленно поднялась на ноги. Её затрясло. Восприятие реальности притупилось — размылось настолько, что впору было начать сомневаться даже в том, что проецировалось органами чувств. Огонь не исчезал. Каменная кладка продолжала тлеть. Кружилась и оседала пыль, рассеивались клубы дыма.
И вместе с этой стеной, казалось, разрушилась её последняя внутренняя опора.
Было ли все то, что она видела, лихорадочным бредом? Или всё же было тем, чем казалось?
Рин заторможено повернула голову в сторону мужчины. Испустила тяжёлый выдох, стоило встретиться с взглядом, что пылал обещанием выстлать дорогу в адское пекло, без слов уверяя: то, что она не сдохла прямо здесь и сейчас — не более, чем прихоть. И Рин не знала, что хуже: пребывать в слепой отрешенности или осознанно наблюдать то, что выходило далеко за рамки понимания.
Голосовые связки сковало осознанием того, что пара мгновений «до» могли стать последними, когда она открывала рот. А потому следовало заткнуться и слушать. И дышать не так громко. Если он выстрелил один раз, сможет и второй. И во второй он, возможно, прицелится получше.
Мужчина убрал пистолет, но легче от этого не стало. Сердце то замирало, то билось с новой силой, будто и вправду вознамерилось проломить грудную клетку, сотрясающуюся от болезненных сокращений до гула в каждой косточке. Рин с опаской следила за чужими движениями, чтобы понять, к чему готовиться. Но он лишь медленно моргнул и мазнул по ней презрительным, обжигающе-холодным взглядом, заговорив вновь:
— Мне плевать, во что ты веришь. Нравится тебе это или нет, мусор, но теперь ты — часть мира мафии, где из тебя выбьют всё дерьмо и сделают подобающей боевой единицей. Отчасти это в твоих же интересах. — Он подвинул стакан и снова его наполнил. — Сбежать не выйдет, — поднёс стакан к губам, но остановился и усмехнулся едко. — Вернее, можешь пытаться сколько влезет, но в итоге не обрадуешься.
Его монотонная речь, впивающаяся в мозг низкими вибрациями, показалась Рин томной мрачной сказкой, рассказанной на ночь непослушному ребёнку, которого следовало запугать. Сказкой незнакомой, неправильной, на ходу придуманной. Она отчаянно пыталась уложить в голове услышанное.
И лучше бы он сказал, что её вербуют в бесплатную рабочую силу. Это было бы понятней. Это было бы похоже на правду.
— Я не понимаю. В каком смысле «боевая единица»? Наёмник за пазухой у мафии? И что значит — в моих интересах? — выдала череду вопросов Рин, хотя их было куда больше — непонимание происходящего сводило с ума, растаскивая по углам останки четвертованного здравого смысла.
Мужчина поднял на неё глаза лениво, посмотрел как на дуру.
— Дырой между глаз не отделаешься.
Он ответил только на последний вопрос, но этого хватило, чтобы всё стало чудовищно ясно. Рин не ошиблась в своих поверхностных и, как ей казалось, сардонически-ироничных предположениях. И ей почти физически нестерпимо захотелось покрутить пальцем у виска с дурацкой нервной улыбкой, вот только пистолет был всё ещё при нём.
Она сжала руку в кулак и приложила к губам, пытаясь хоть как-то скрыть своё перекошенное выражение лица. И можно было бы обезопасить себя от накрывающей волны ужаса простым сведением ситуации к неудачному розыгрышу, но вот беда — сидящий перед ней человек вовсе не шутил. Потому что если у него и было чувство юмора, то лишь в те моменты, когда наступало время выбрать изощрённую эпитафию на чужой могиле. Возможно, в скором времени её могиле. Если похоронят.
Интонации его слов звучали так буднично и естественно, что Рин начинало казаться, будто её завезли даже не в плен, а в палату к душевнобольным — совершенно здоровую. И люди вокруг пытались внушить ей нечто, существование чего противоречило любым законам логики и построения мира. Хотелось гаркнуть — «вы все здесь сумасшедшие». Вот только суть была в том, что сколько бы ты ни упирался, ни рвал волосы на голове, ни пытался вырваться — положение обязывало согласиться на смирительную рубашку. Иначе больные ублюдки сожгут тебя заживо.
Рин перевела взгляд на свои руки — холодные и влажные, будто бы могла прочесть там ответы на бесконечно вьющиеся вопросы, что успели сплестись в клубок змей, и вытащить хотя бы одну из них — долго, сложно и опасно. И не могла избавиться от чувства, будто повестись на услышанное — всё равно что стать участником фантасмагоричной картины дрянного режиссера. Затянуть девчонку-школьницу в мафию и выдрессировать ту для убийств неугодных — да он смеялся над ней.
Лёгкие придавило точно камнем, не давая нормально вдохнуть. Опустошение разрослось до масштабов всепоглощающей дыры, и вместе с тем заполнилось сгустком пылающего нечто, природу чего Рин даже не пыталась распознать. Руки пробила крупная дрожь, и она обхватила себя за плечи, пытаясь унять мандраж.
И гадала, что было страшнее в двух одинаково омерзительных исходах с видимостью выбора: разбиться об его реальность или сойти с ума. А верить по прежнему не хотелось. Ни ему, ни себе.
Она подняла на мужчину глаза, ожидая насмешки или слов, способных привести в чувства. Но он молчал. И даже не смотрел на неё. Смотрел куда-то в сторону, медленно потягивая алкоголь — виски, ром? Да в общем-то плевать. Рин подумала, что ей, наверное, стоило радоваться. Потому что он терпеливо ждал, пока она не распутает затянувшиеся на шее узлы.
— Кто вы такой? — Сорвалось с губ едва слышно, почти с отчаянным надрывом.
И несмотря на видимую отстранённость, мужчина кинул в её сторону уничтожающий взгляд моментально. И если бы он мог убивать глазами, Рин бы давно упала замертво.
— Я не собираюсь повторяться. Ты всё слышала, мусор.
Она сглотнула, пытаясь подобрать правильные слова и удержаться за тонкую ниточку ощущения материального мира.
— Я не об этом. — Голос предательски срывался, и Рин держалась одним усилием воли, чтобы не выйти из себя, потому что контролировать ураган противоречий становилось всё труднее.
Губы мужчины изогнулись в мрачном подобии кривой улыбки.
— Босс Варии — отряда независимых убийц Вонголы. Подсказка: Вонгола — мафиозная семья, влияния которой достаточно, чтобы никто в здравом уме даже не подумал копать под неё ради пропажи девчонки. — Он пристально всмотрелся в побелевшее лицо Рин, словно ища в нём что-то, но то было похоже на сплошь застывшую маску, и только пряди волос, колышущиеся от неровного дыхания, выдавали признаки жизни. — И к слову, добро пожаловать в Италию. — Злая издевательская усмешка всё равно что гвоздь в крышку гроба.
Рин вовсе забыла, как дышать. Пульс застучал где-то в горле. Несколько мгновений она молчала. Зависшие в воздухе фразы убили в ней последние порывы к сопротивлению.
Босс отряда убийц.
Мафиозная семья.
Убийц.
Мафия. Италия.
…европейские корни,
и родственники далеко живут,
просто очень заняты и приехать не могут…
Отец, который не погиб.
Её не найдут.
Она повела плечом и усмехнулась обречённо, уронив голову набок.
— Если… если
ты и вправду мой отец, то почему решил объявиться только сейчас? — на выдохе спросила прежде, чем успела обдумать вырвавшееся или хотя бы побеспокоится о том, что ненароком спровоцирует этим вопросом очередную вспышку его гнева.
— Ты здесь, потому что я так решил, — бросил грубо и твёрдо, с таким нажимом, с каким люди делают предупреждение — отрезают любую попытку сунуть нос в чужие дела. — Остальное не твоего ума дело.
А Рин захотелось воздать взор к небу и закричать в голос. Что-нибудь разбить. И чёрт бы с ним, даже если собственную голову об стену — размозжила бы с отчаянным усердием. Только бы это помогло справиться с вихрем уже неотличимых друг друга чувств, не умещающимся в теле. Её распирало — почти невыносимо. Она, правда, пыталась себя отрезвить — той здравой частью, которая ещё не потерялась в тумане бессознательного. Вот только любая попытка справиться с нарастающим изнутри давлением пресекалась силами извне. Так тушат сожравшее половину дома пламя вёдрами воды, и те — перепутаны с керосином.
— Были дела поважнее, нет? — произнесла с болезненно-горькой ухмылкой и вскинула на него подернутый мутной пеленой взгляд, яростно смаргивая жгучую влагу. — Нет, так не пойдёт. Меня это волнует, волнует до одури, не поверишь! Я
должна знать, чёрт возьми, почему моя жизнь прямо сейчас катится к херам! — Рин услышала, как её голос дребезжит на грани истерики и отвернулась, не в силах вынести ни тугой ком в горле, ни его тяжёлый взгляд, пугаясь собственной откровенности, оказавшейся неожиданной даже для неё самой. — Почему… как я могу… — забормотала тише, чувствуя, как сжимаются голосовые связки.
Шмыгнула носом, не понимая, что с ней творится. И проглотила вопрос о том, почему она вообще должна ему верить. Потому что вовремя вспомнила о том, что этому человеку вообще-то глубоко насрать, во что она верит. Провела руками по лицу и подумала, что сейчас бы ему самое время пустить ей пулю в висок.
Нет, она не заплачет. Обещала себе не плакать. И уж точно не позволит себе этого теперь — не перед тем, кто был готов искалечить её настоящее, будущее и
вдруг, быть может, уже убившим прошлое.
— Мусор, — низкий режущий голос нарушил воцарившуюся на мгновение тишину, и Рин инертно отозвалась, уязвлённо поджимая губы. — Если не сдохнешь и доживешь до того времени, когда сможешь вырвать ответы зубами — непременно узнаешь, кому за это кланяться в ноги.
Он был зол. Определённо, очень зол. И бурлящий раскаленной лавой гнев, способный извергнуться от одного лишнего движения нерадивого путника, призывал к капитуляции — обжигающе горячий воздух больше не был пригоден для мирного сосуществования.
Рин могла бы подумать, что брошенное обещание — хороший знак в угоду её желанию побудить считаться с ней хоть в чем-то, но заложенная в фразу издёвка заставила видеть в этом жесте лишь закинутую в клетку голодной собаке кость. И словно бы ей во вред — разгрызёт, но обязательно поцарапает глотку осколками.
Она усмехнулась сокрушённо, больше не находя в себе ни малейшего желания бороться за никому ненужную правду, истину или ценность. Никому, кроме неё. И она наконец осознала, как сильно устала. И как же ей было дурно.
Отвела потухшие глаза, чувствуя, как нарастал шум в ушах, а поле зрения опасно сужалось. Зацепилась взглядом за софу недалеко от его стола, но подумала, что лучше и вправду сдохнет, чем подойдёт ближе и покажет слабость. И расплата за упрямство совсем не пугала. Рин приложила ладонь ко лбу, лихорадочно забегав взглядом по кабинету, силясь удержать размывающийся фокус. Но окружение плыло и безнадёжно кренилось куда-то в сторону.
— Мусор, заруби себе на носу: если не покажешь результатов, оставшись слабым и бесполезным куском дерьма, то я пристрелю тебя своими же руками, — произнёс отчётливо и ровно. — Удумаешь закатывать истерики или мутить воду — пуля станет твоей мечтой.
И сейчас это ощущалось сброшенной на неё, уже тонущую, каменной плитой. Надгробной.
В обещание
пристрелить Рин поверила сразу. Он крайне доходчиво дал понять, что она ничего не значила. Будто бы она здесь в первую очередь — вещь. При наилучшем для него раскладе — незатейливый инструмент. А от инструментов, не приносящих пользы, обычно избавляются.
И тошно было от собственной наивности, когда на секунду Рин позволила себе подумать, будто могла получить крупицу милости — уж точно не раскаяния, но хотя бы объяснений от названного «отца». Будто бы всё могло быть по-настоящему и стать новообретенным смыслом. Будто бы её чувствами не собирались играть, чтобы впоследствии просто дергать за ниточки.
Возможно, она бы всё поняла. Поняла бы всё, кроме намерений сделать из неё
убийцу. Или, как он сказал, — боевую единицу. Рин не видела разницы. Потому что как преступника ни назови, оправданий ему не найдётся.
Выковать звено мира мафии из девчонки, что едва ли могла причинить кому-то вред — разве это разумно, разве это необходимо? Из девчонки, что силилась понять что к чему, но не могла справиться с новоявленной действительностью.
Тело немело. Дрожь усилилась, холод пробил до костей. Зрение заволокло рябью, а темнота продолжала сгущаться. На попытку сделать осторожный шаг ноги отозвались ощущением впившихся под кожу иголок, но так и не послушались. И Рин уже ничего не соображала, инстинктивно махнув рукой в поиске опоры, но меж пальцев скользнул лишь воздух.
Кто-то сзади обхватил за плечи и резко встряхнул, опуская на ступни, едва ли чувствующие пол.
Скуало. Так его звал тот странный парень в солнцезащитных очках. Промелькнувшую прямо перед лицом руку с прикреплённым к ней мечом было сложно спутать с чьей-то ещё. Рин повела головой, чувствуя пугающее меланхоличное облегчение. Помутнённый взгляд пронизывал пространство и сходился в невидимой точке, уже не различая окружения. Осталось лишь колкое мечущееся неверие, ломающее изнутри рёбра. В руках мужчины она была безвольной тряпичной куклой, с которой можно было делать что угодно — и в пору бы вообще-то выбросить, потому что набили её поганой трухой, сыплющейся сквозь швы.
Скуало и этот мужчина, имени которого Рин до сих пор не знала, о чём-то говорили. Быть может, даже не на японском. И всё же, наверное, Скуало кричал — просто она не слышала. До слуха словно через толщу воды доносились лишь обрывки фраз, не имевшие никакой связи и смысла. Но Рин смогла различить выбившийся из монотонного потока звук — что-то разбилось. А потом услышала совсем близко полный негодования вопль мечника, вибрация от которого отдалась куда-то в лопатки. И почувствовала, как что-то капнуло ей на лицо. Не задумываясь, провела языком по губам. Горько. Чужие волосы защекотали висок. И будто бы реальность стала немного чётче.
Её обхватили за предплечье и увели в сторону, а Рин едва успела пару раз переставить ватные ноги перед тем, как её сгребли в охапку. На пару мгновений голова закружилась почти до тошноты, смазанные цвета запестрили рябой чернотой. И какое-то время её потряхивало, пока ноги снова не упёрлись в пол. Колени подогнулись, но в плечо вовремя вцепились, и Рин почувствовала сильный удар спиной о холодную стену. Острая боль прострелила позвоночник. Рин подняла невидящие глаза, но не успела даже пискнуть.
Мощная пощёчина подействовала лучше любого ведра ледяной воды.
Она машинально прижала ладонь к пылающей левой щеке, наблюдая, как по углам расползались тёмные мошки. Растерянно захлопала глазами и медленно повернула голову в прежнее положение. Нахмурилась, одаривая мечника осуждающим взглядом, но тут же стушевалась, стоило прочувствовать всколыхнувшуюся благодарность за прояснившийся рассудок.
А Скуало был в бешенстве. От разъярённого лица напротив стало не по себе.
— Вро-о-ой, чёртова девка! Ты вкрай рехнулась?! Жить надоело? Нахрена выводить чёртового босса? — На контрасте с недавней тишиной и отдалённым гулом голосов её буквально оглушило.
— Не кричи так. Я всё прекрасно слышу, — зажмурилась Рин, пытаясь отстраниться, но лишь сильнее оказалась вжатой в бетон.
Ноющее плечо всё ещё не выпускали из стальных тисков, и она открыла глаза, встречаясь с взглядом фехтовальщика, пылающим злостью и требующим ответа. И только сейчас Рин заметила: его волосы намокли. Приглядевшись, распознала в прядях блестящие на свету крохотные осколки. Потянулась рукой и вытащила один, на что мужчина возмущённо чертыхнулся. А она уставилась на него в недоумении. Сложила два плюс два. И с ужасом поняла, что ему в голову, чёрт подери, швырнули стакан. Подумала, что не ему уж точно орать на неё за то, что нарвалась.
Правда, справедливости ради, её-то едва не пристрелили.
По-прежнему испытывая на себе выжидающий взгляд, Рин тяжело вздохнула, выбросила стёклышко и отвернулась:
— Я, похоже, не умею подбирать правильных слов, которые бы не взбесили такого человека, как он.
Скуало недовольно скривился, но всё же отпустил и, развернувшись, направился вглубь коридора.
— За мной.
Рин набрала в легкие побольше воздуха и оттолкнулась от стены, разминая плечо и вскользь задумываясь о том, насколько большим окажется проступивший синяк. Сделала пару шагов на пробу и, убедившись, что движения давались без «умопомрачительных» последствий, вяло поплелась следом. И мысленно отдала своему конвоиру должное за предоставленную возможность идти самостоятельно. Лучше уж перетерпеть слабость и головокружение, чем снова чувствовать себя непослушной псиной, которую тащит за собой злой хозяин.
— Спасибо.
Скуало ничего ответил. Рин это было и не нужно.
Она и сама не поняла, за что поблагодарила. Может быть, за то, что он избавил её от неловкой и глупой ситуации. Вряд ли она могла серьёзно пострадать, но вот ударить лишний раз в грязь лицом — определённо точно. Может быть, за короткий момент свободы — мелочь, но сейчас ей и вправду хотелось огородиться ото всего хотя бы физически.
Рин чувствовала себя разбитой. Вот только изматывающие, никуда не исчезнувшие переживания отчего-то продолжали обтачивать сердце — плескались из стороны в сторону, перекатывая его по отмели, где вместо песчаной насыпи залёг прикипевший реагент, разъедающий всё, с чем мог соприкоснуться.
Она на по-прежнему остро ощущала уязвимость своего положения. Загнанная обстоятельствами, совершенно не понимала, как справляться с кошмаром, ставшим реальностью, и как в нём существовать. И по-прежнему знала ничтожно мало.
— Я забыла кое-что спросить. Думаю, это важно. — Понурив голову, Рин шла за мечником, пытаясь не отставать и в то же время не наступать ему на пятки.
— Доставка потерянных мозгов из твоего ублюдского городишки в расходы не вписывается, — резко отозвался он.
Уголок губ Рин дернулся в беззвучном смешке. Вовремя себя осадила. Не могла разглядеть выражения его лица, но ей казалось, что сейчас он хмурился. Впрочем, он был чем-то недоволен всё время, что ей доводилось его видеть.
— Я не об этом, — Рин набралась смелости и прибавила шаг, нагоняя мужчину и идя с ним вровень. — Он не представился. А я как-то не нашла подходящего момента, чтобы спросить имя.
Скуало покосился на неё прищуренным глазом. Стоило поймать этот взгляд, как Рин на секунду показалось, будто сейчас он выдаст что-то из разряда: «серьезно?», но ответом стало равнодушно-топорное:
— Занзас.
Рин поджала губы и отвернулась. Зан-зас. Такое имя ему подходило.
На самом деле, она не представляла, как при следующей встрече сможет смотреть ему — Занзасу — в глаза. И сможет ли. На периферии сознания затаились двое: бесконтрольный страх и трепещущая злость, и как бы она ни пыталась избавиться от их влияния — они будто бы приросли к мозговой коре.
Рин надеялась. Крохотная надежда на аномальную погрешность наводок воссоздавала иллюзию возможности исхода, с которым она смогла бы легко смириться. И даже если бы ей хватило смелости надеяться на совершенно противоположное, тянущаяся по ту сторону тень обещала стать непосильной ношей — ночным кошмаром всей жизни, спрятаться от которого можно только на шести футах под землей.
— Скуало.
— Ну что ещё?! — мужчина резко остановился и развернулся к ней лицом.
Казалось, ещё чуть-чуть — и он начал бы скрежетать зубами. Рин замерла и, вздохнув, продолжила:
— Занзас сказал, что он — мой отец. Я понимаю, что он твой… босс? Но… скажешь мне то же самое? Если и вправду так считаешь.
Скуало посмотрел на неё, как на полоумную. Обхватил ладонью лоб и сжал пальцами виски. Выругался. Но к удивлению Рин поостыл и отвернулся, возобновляя шаг. Она молча последовала за ним, не переспрашивая, боясь тем самым пресечь его возможное намерение озвучить свои мысли.
— Верить или нет — дело твоё.
Рин подняла голову, встретившись взглядом с широкой спиной.
— Я понимаю. И всё же.
— Если я отвечу — ты отвалишь.
Не вопрос — условие.
— Да.
— Не знаю, что ты хочешь услышать, но у меня нет сомнений в том, что чёртов босс — твой папаша.
— Вот как. Ясно.
Вот только нихера ей не было ясно.
Поняла только то, что рассчитывать на иной ответ было глупо. Потому что в глубине души знала: надежда, умирающая последней, уже была развеяна прахом. Правда в том, что можно бесконечно убеждать себя в обратном и думать, будто на самом деле ты мог увидеть всего лишь мираж — просто не понять, что это был именно он.
А Рин хотела, чтобы это был именно мираж — и ни что иное. Растирала глаза, зажмуривалась до цветных пятен, сверялась с тем, что видели другие, и с ужасом наблюдала статичную картину, автор которой был явно болен — без романтики, по-настоящему тяжело и, возможно, губительно для подходящих ближе.
Будь она Занзасу никем, её бы здесь не было. Если бы сомневались, не раскрывали бы карты. И уж точно не были бы намерены лепить из неё
мафиози — не слугу, не раба и даже не шпиона. Сама по себе теория о привлечении случайной старшеклассницы для пополнения рядов организации убийц — апогей абсурда.
Рин попросту не могла быть ошибочно затесавшейся переменной.
В конце концов, в мираже не может возникнуть то, чего нет вообще. Оно обязательно где-то есть. Просто видится совсем неправильно.
Но ничто не могло изменить того факта, что Рин
уже была здесь. И ей срочно нужно было придумать, что делать — как выбираться из этого дерьма.
Отец и дочь. Совсем не складывалось. Случившееся — не трогательное воссоединение дочери и заботливого отца, но сцена точно из психологического триллера с элементами низкосортного артхауса и игрой одного актёра, которому забыли выслать сценарий. И теперь она думала, что лучше бы этой встрече никогда не случаться — если бы только знала, что она принесёт, задушила бы сентиментальные порывы и желание встречи ещё в зародыше.
Из груди вырвался тяжёлый судорожный вздох. Рин знала, что в жизни ничего не даётся просто так, но не рассчитывала, что все варианты развития событий сведутся к выживанию. И смерти других. Какая, к чёрту, мафия? Даже если в какой-то момент Рин больше не могла считать себя жалостливым, глубоко сочувствующим и эмпатичным человеком по отношению к людям, которые не имели к ней никакого отношения, она никогда не видела себя тем, кто был способен проявить настоящую жестокость.
Она не знала, что будет, если надломит себя и пойдёт вопреки. Боялась, что совсем скоро попросту не сможет собрать себя по кускам. Умрёт рано или поздно, но будет ли она ненавидеть и винить себя всю оставшуюся жизнь? И лучше ли умереть в неизвестности, чем пожалеть о многом, но «вырвать ответы зубами»? Оправдывала ли цель средства? И стоила ли вообще эта цель жертв?
Рин мысленно дала себе ещё одну оплеуху в попытке пресечь рассуждения, что лишь сильнее спутывали и без того бестолковые мысли.
От неё зависела её жизнь, и в то же время не зависело ничего.
— Куда мы идём?
Стоило озвучить вопрос, как Рин вспомнила, что, вообще-то, должна была отвалить. Наверное, доведи она мечника своими дурацкими вопросами — и это бы сочлось за самоубийство. Он все ещё её пугал. До жути вспыльчивый, громкий и очевидно для неё непредсказуемый: то ли можно было рассчитывать легко отделаться и нарваться на недовольные возгласы, то ли следовало беречь лицо, потому что вот сейчас он приложит его об пол.
Однако ответил он спокойно и холодно-буднично:
— Сначала — в твою комнату, потом — не моя забота. Луссурия мне с тобой уже все мозги проел.
