Только сзади!

      Последующие дни вспоминаются мне смутно — сладкий сомнамбулический бред, за наивность и самозабвенную доверчивость которого мне сейчас слегка стыдно. Оксана целиком и полностью перекочевала ко мне в кровать. День начинался и заканчивался с её ласок — если мне в этот день хотелось. Если нет — мы просто лежали голые, положив друг на друга руки, и говорили, говорили, говорили. В основном, рассказывала я, а она, поднаторев в «книжных чтениях», очень витиевато комментировала. Захара мы продолжали удовлетворять, но принуждённо, как из-под палки, и он это чувствовал. Пытался высказывать претензии, даже завуалированно угрожать. Мне было всё равно. Потом он собрал вещи и уехал — вероятно, к одной из своих младых шалав, верящих, будто им есть что ловить. Я и этому не придала значения, но в ночь его отбытия — впервые позволила Оксане одеться. В кружевное розовое нижнее бельё.       Мы вместе мылись и мыли друг друга. Мы кормили друг друга с ложечки. Мы занимались по утрам аэробикой, а потом, вспотевшие, счастливые, бросались в кровать — и замучивали друг другу пёзды до красноты и красивых, многоминутных мультиоргазмов, когда думаешь, что всё закончилось, но — одно прикосновение к соску, и прибой невыносимой сладостной жизни снова начинает стучаться под лобком, выламывая тело, вымывая все мысли, даря нежность, радость, лёгкость. Её запах… Ммм, её запах, я пропиталась им. Я плыла в нём. Я утопала носом в её интимных кудряшках и не могла надышаться. Оксана по-прежнему вела себя как идеальная невольница — выполняя за меня всю работу по дому, кормя меня и глядя снизу вверх, хотя, я её больше не пытала. Только снимала, снимала, снимала на фотоаппарат — как запойная алкоголичка, из самых разных поз, и в самых разных позах. Блогов Ксю больше не вела. Видимо, они для неё потеряли значение.       Судьба пыталась нас истязать. На пятый день нашего «медового месяца» позвонил мой сыночек. Ещё более обеспокоенный, чем раньше, он сообщил, что продолжил «копать», заинтересованный загадочной личностью Оксаны, нашёл в сети её личные данные — да, их в академии учат такому — и выяснил по базам, что, во-первых, никакая она не родственница нашей семье (кого бы это удивило), а во-вторых, восемь лет назад была судима, и два года провела в колонии. Даже эта новость, впрочем, не омрачила моего дня чрезмерно и не вызвала ожидаемой подозрительности. Мне было слишком хорошо — а когда хорошо, надеешься, что как-нибудь пронесёт. Спустя некоторое время, однако, я начала ощущать смутное беспокойство. А вдруг то, что я приняла за любовь — всего лишь коварный план умелой воровки, решивший запудрить мне мозги розовой пудрой и завладеть моим имуществом. Я снова позвонила Джеку и попросила рассказать подробности. Он явно не ожидал, что они потребуются, полагая, что его сообщения вполне достаточно для немедленного изгнания сожительницы — даже не так — для того, чтобы она немедленно и пулей вылетела из нашей квартиры. Явно сомневаясь в моём рассудке, сын всё же пояснил, что Оксану осудили за «хранение веществ» и «пособничество», не дав большого срока ввиду второстепенной роли. Я поблагодарила, сказала, что всё под контролем и мы разберёмся, и повесила трубку — ощущая слабое, мутно-отравленное облегчение от услышанного. Всё-таки, не воровство и не убийство. Подумав ещё полчаса, я устроила Оксане серьёзный разговор. Ну, как — серьёзный? Будучи влюблённой в неё, я, конечно, не сажала её привязанной к стулу напротив включённой лампы. Я просто «с тревогой и заботой» предположила по её виду, что она «прошла через какие-то мытарства, покалечившие её душу». И предложила честно рассказать всё мне, как хозяйке, как подруге. Лицо Оксаны превратилось от моего вопроса в бронзовую маску напряжения и боли, мне пришлось гладить и успокаивать её. Так и не добившись ни одного слова, я предложила ей продолжить позже, когда она захочет. Разумеется, я не стала бы ждать слишком долго — из чувства самосохранения, но внутренне дала отсрочку до вечера.       Вечер затянулся. В одиннадцать ночи, когда я уже начала немного нервничать по поводу своей судьбы и безопасности сна в одной квартире с бывшей «зэчкой», Оксана пришла ко мне из своего уголка и бездушным, но срывающимся голосом, стала рассказывать, по порядку, как в двадцать один год, будучи наивной и слабовольной дурочкой, вышла замуж за пробивного молодого человека, очарованная его напором и аурой легкомысленной, необузданной дикости. Ксю слишком охотно доверяла всему, что тот говорит, даже когда он причудливым образом жонглировал фактами, игнорировал очевидное или голословно утверждал что-нибудь — а такие заявления становились всё чаще и чаще. Через пару лет в дом молодой семьи стали приходить странные люди, они вели странные разговоры и приносили подозрительные вещи — от всего этого супруг отгораживал жену дверью и не желал, чтобы та подслушивала. Со временем, однако, барьеры предосторожности пали — видя пассивность благоверной, муж перестал скрываться тщательно, и ей пришлось взглянуть в лицо правде: супруг ввязался, и весьма плотно, во что-то противозаконное. Разумеется, у него по-прежнему находились оправдания всему, что он делает. Даже когда при Оксане, в соседней комнате с ней, кого-то били, добиваясь не то признания, не то согласия сотрудничать — он объяснил всё так красочно и нажимисто, что у неё не хватило воли набрать номер полиции. Дура была, чего уж там, и верная слишком.       На пятом году совместной жизни — муж посадил Оксану на наркотики. Чтобы не оставалась в стороне. При этом Оксане даже не было приятно — те вещества, которые дарили кайф приплющенным жизнью пройдохам и вечно мучающимся от недостатка счастья негодяям, её сознанию не требовались. Организм, как бы удивляясь, что ему такое предлагают, отзывался лишь тошнотной экзистенциальной крипотой, абстрактными головоломками на стенах и головной болью на следующее утро.       Ксю сама не понимала, как мужу удалось убедить её участвовать в противозаконных делах — всё происходило слишком постепенно, и частично — под пологом дурмана. Кончилось тем, что ей просто поручали: хранить и перевозить. И она с тупой покорностью исполняла веления мужа, всё ещё допуская, что под маской монстра может таиться человек. Работу она, однако, выполняла крайне неумело. Уже на на втором «рейсе» — её поймали. А через неё — вышли и на преступную группу. Был суд, мужа посадили на пятнадцать лет, её — на два, потому что уже по виду было понятно: такая рохля ничем управлять и ничего замышлять сама не может. Именно в колонии Оксану приобщили к лесбийскому сексу, и именно там в ней «расцвёл» роскошным ядовитым цветком мазохизм, против которого она, впрочем, ничего не имела, поскольку данное качество было не телесным зовом, а всего лишь проявлением какой-то грани её натуры. Именно это ровное отношение позволило ей с той же лёгкостью «завязать» с сексом в роли «нижней» после освобождения.       Разумеется, она не собиралась возвращаться к дурным делам, да ей никто и не предлагал. Первое время, до погашения судимости, выживать было трудно, но поселения изменили Оксану, дав ей понимание жестокости жизни, научив «крутиться», сделав циничнее и отстранённее. При этом в ней по-прежнему оставалось много энергии действия и веры в своё право на счастье, поэтому последующие годы она потратила на саморазвитие и перепробовала много сфер деятельности, включая проституцию. Потом — появился Захар, похожий на неиспорченную, куда лучшую, версию первого злополучного супруга. Он проявлял ласку и душевность, окутывал Оксану облаком поэтичных, восхитительных слов и обещаний. Оксана кинулась в него, как в омут. «Залипла» — сама не замечая, как… Детей от него она, конечно, хотела, но иметь уже не могла — «спасибо» поселениям.

***

      Если вся история ещё вызывала у меня какую-то настороженность и мысли, «а не влипла ли я, завязав отношения с тюремной лесбиянкой», то последняя деталь — подломила. Я обняла Оксану и долго плакала вместе с ней, моча слезами её затылок. Надо же, я-то её мучила, боясь, что она «залетит» от Захара, а она вообще — никогда не рожала и не родит. После этого мы просто легли и молчали в темноте, не занимаясь сексом, а наутро — вели себя так, словно ничего не произошло. В самом деле, что произошло? Какой-то дурной сон… Всё, что с нами было раньше — это просто дурной сон. Только сейчас — жизнь начинается.       Так казалось нам тогда.       Но постепенно всё кончилось. И очень быстро. «Медовое» счастье продлилось не больше двух недель. Оксана стала угасать, замыкаться, лёжа на своей коечке. В фикбук — полились пронзительные и непонятные мне стихи. Видя это, я словно обратилась в камень, тупой и угрюмый, чувствуя, что мой мир разрушается, не понимая причин, но не жалея ни о чём. Видимо, что должно было случиться — то случилось… Пыталась ли я вытащить Ксю? Ещё как. Я осыпала её предложениями, вплоть до поездки на юга — рановато, конечно, но там как раз всё цветёт. Мы ездили вместе обследовать её «женские дела» — уже на мои деньги и в хорошую клинику. Я безусловно освободила её от домашней работы, иногда справляясь в одиночку. Я пустила её за свой компьютер, а в дальнейшем обеспечила ещё один, собственный, для работы и творчества. В нашей комнате весь день играла её любимая музыка. На столе — стояли её любимые цветы. В постели… Я пыталась её растопить. Но, честно, не умею я этого. Мой секс очень прост. Однако, я на корню вижу подделки — поэтому, когда она имитировала возбуждение и оргазмы, чтобы сделать мне приятно, я приказала ей прекратить эти глупости и вести себя так, как хочется — последний из приказов, который в фильмах обычно дают роботам, ставшим «как человек, только свободы нет».       Через пару месяцев я сказала Оксане, что больше так не могу. Лучше я останусь одна, чем видеть, как она мучается, без всякой радости работая на меня и принуждённо даря мне ласки. Она словно ждала этого и токько кивнула, потупившись. А затем — попросила меня устроить ей на прощание сессию садо-мазо — со связыванием. И чтобы я делала с ней всё, что давно хотела сделать, не сдерживаясь.