Истина - лучшее благо

      В старом доме на Штайнштрассе в квартире на втором этаже царила тишина. В густом спертом воздухе, пахнущем старостью и тоской, кружилась пыль. Снаружи уже почти стемнело, но свет в квартире не горел. Свет одинокого уличного фонаря, проходивший сквозь листву деревьев и проникавший в окна, создавал на потолке просторного зала причудливый театр теней. Зал был обставлен старинной мебелью, а посреди него в глубоком кресле около низкого массивного деревянного стола в одной ночнушке сидела пожилая женщина. Ее сухие бледные ноги, покрытые синей сетью вен, босыми ступнями утопали в мягком бежевом ковре.       Глаза старушки были закрыты. Лицо, изрезанное морщинами, больше походило на восковую маску. Давно не видевшие ножниц белые космы волос были перепутаны и спадали на плечи и подголовник видавшего виды кресла, обтянутого выцветшим велюром. Можно было подумать, что женщина умерла, если бы не едва различимое хриплое дыхание, вырывавшееся из ее приоткрытого рта. — Тебе осталась пара минут. — Нет, еще рано! Они должны знать. — Ты слаба. Ты всегда была слаба. Ты старая и невкусная, но мне нужны силы. Где же твоя ненависть ко мне? НАКОРМИ МЕНЯ.       Старческие руки, лежавшие на подлокотниках, дернулись, и узловатые пальцы вцепились в обивку. — Шесть месяцев. Шесть сердец. — У них не получится. Они не понимают. — Они поймут. Они — ЕГО продолжение. — В них тоже есть семя зла. Я взращу его. Или они погибнут.       Правая рука старушки с трудом оторвалась от подлокотника и, крупно дрожа, добралась до лежащего на груди овального медальона. Рот дернулся, из него начали выпадать едва слышные слова: — Да придет царствие твое, да будет воля твоя...       Умирающим легким не хватило воздуха, и женщина остановилась, хрипло вдохнув ртом и пытаясь найти в себе силы продолжить. Пространство зала разрезал мерзкий тонкий смех, перешедший в какофонию лая, хрипов и завываний, рассыпавшихся в разные стороны и дробно отскочивших от стен. Тени в углах комнаты сгустились. Уличный фонарь замигал и погас. Тьма заклубилась в середине комнаты, формируя высокий худой силуэт. В соседней квартире протяжно завыла собака. Высокая тонкая фигура, рожденная тьмой, открыла красные нечеловеческие глаза и подошла к креслу. Она нагнулась к лицу пожилой женщины и шумно втянула воздух, словно желая распробовать запах. Старушка подняла веки, и глаза ее в ужасе расширились, но рот, открывшись сам собой, вдруг четко и громко произнес: Истина — лучшее благо.       Существо отшатнулось, заслоняя себя длинными сухими конечностями. Глаза старушки снова закрылись. Рука крепче стиснула медальон, по телу прошла последняя судорога. Приоткрытые губы застыли, так и не дочитав начатую ранее молитву. Фигура протянула длинные костлявые пальцы с острыми ногтями к медальону. Тот засветился слабым светом, и существо с шипением отдернуло руку. Однако сразу же оскалилось, обнажив ряд мелких острых зубов в широкой, от уха до уха, улыбке. Приобретя человеческие черты, высокий худой незнакомец развернулся и подошел к трюмо, на котором стояли старинные часы в изящном резном корпусе. Часы показывали 22:09. Человек в черном провел по стеклянному циферблату острым ногтем. Стекло, молниеносно рассеченное трещиной, жалобно звякнуло, и часы остановились. Незнакомец скользнул рукой к небольшому ларцу, стоявшему справа от часов, и вытащил из него стеклянный шар размером с яблоко. Подержал его на раскрытой бледной ладони, словно пытаясь определить его вес, а потом небрежно перевернул руку вниз, позволяя хрупкой сфере упасть. Ударившись об пол, она мгновенно разлетелась на мириады крошечных осколков. Существо снова оскалилось и растворилось в воздухе. На Соборе Святого Павла с опозданием зазвонили колокола.