Падая вверх

Как и полагается рыцарю и доброму христианину, Святое Писание Гай знал хорошо. А уж некоторые отрывки вспоминал едва не каждый день. Не в силу особой набожности, просто так уж складывалось. Правда, толкование им одного фрагмента* было далеко от каноничного и сводилось к простой фразе: «спорить и вообще связываться со скорбными на голову себе дороже». А что у шерифа с головой не все ладно, Гай подозревал частенько, и подозрения эти перерастали в уверенность. Одни черепа, канарейки и другие милые привычки чего стоили. Не говоря уже о дурацких прожектах, воплощение которых Вейзи милостиво сваливал на помощника, а пользы от них было не больше, чем от козла молока. Вот взять хотя бы желание отловить и повесить Ночного Дозорного. И кому этот Дозорный, спрашивается, мешает? Людей не грабит, глотки не режет. А что беднякам помогает, так и пусть его. Коли крестьянин с голодухи помрет, с него уже ничего не возьмешь. Конечно, чернь плодится быстрее крыс, и не мешает иногда с десяток повесить для острастки, но зачем же злоупотреблять? Мертвец пахать не может и налоги не заплатит. Особым человеколюбием Гай никогда не отличался, зато с практичностью у него все было хорошо. А то, что временами творил шериф, было весьма далеко от разумного и, главное, прибыльного подхода. Но оставалось только стиснуть зубы и терпеть, напоминая себе, что с безумцем спорить смысла не имеет. Единственным светлым пятном стало мнение Вейзи, что помощник умом не вышел. Поэтому и подвоха не ждал, а это очень помогало проворачивать некоторые дела. Но все же вспоминать Святое писание и удерживаться от желания свернуть шерифу шею Гаю приходилось довольно часто. Особенно с тех пор, как в Ноттингемшире, помимо недоброй памяти Ночного Дозорного, завелись еще и лесные разбойники под предводительством Робина, чтоб ему в аду гореть, Локсли. Точнее, теперь уже Гуда. Вот от них проблемы были, и немалые, и в кои-то веки Гай разделял желание Вейзи увидеть эту развеселую компанию на виселице. Ну, почти разделял. Возможность списать на лесную братию крупную недостачу в казне и сундучки с золотом, пропавшие у сборщиков налогов, почти примирила Гая с ее существованием. Но только не с Гудом. Тот все равно бесил, до зубовного скрежета, безо всяких скидок. Своим дурацким идеализмом и не менее дурацкими выходками. Неуемной глупой бравадой, игрой на публику и тягой быть всеобщим любимцем, даже у немытых крестьян. Так и не удосужился повзрослеть, вел себя, словно мир — это забава, и все должны крутиться вокруг него. Да и вдобавок, похоже, считал себя бессмертным. А иначе как объяснить нелепейшие выходки разбойного графа и его тягу ходить по краю? Еще одним камнем преткновения стало то, что Гуд мог послать Вейзи хоть к дьяволу, чего сам Гай был лишен. В общем, Гуда он ненавидел искренне, от всей души. И прибил бы любого, посмевшего намекнуть, что ненависть эта больше похожа на дикую смесь зависти и тревоги. Последний месяц разбойники вели себя подозрительно тихо. Несколько ограбленных обозов, следовавших через Шервуд, не в счет. И это отнюдь не добавляло Гаю радости. Без регулярного раздражителя в виде дерзких налетов у Вейзи появилось время для гениальных идей, вроде очередной охоты на Ночного Дозорного, а у Гая раскалывалась голова от попыток догадаться, что же задумала лесная братия. В то, что Гуд решил благоразумно залечь на дно, не верилось ни на грош, а значит, скоро грядут неприятности. За размышлениями Гай не заметил, как его занесло на самую окраину Ноттингема. Оглядевшись, он досадливо поморщился. Ну и дыра. Дома, явно знававшие лучшие времена даже не при батюшке нынешнего короля, а хорошо, если при его деде; такая же грязная и обшарпанная таверна, на рассохшейся вывеске которой едва угадывались рисунок и надпись; несколько сомнительного вида оборванцев, шляющихся без дела. Эти кварталы обычно не удостаивались визита помощника шерифа, у которого были дела поважнее, чем всякий мелкий сброд. Арестовать двух-трех подгулявших дебоширов или незадачливого воришку способны и стражники. А уж наведываться в местную, прости господи, таверну вообще немыслимо. Даже для встречи с информаторами Гай выбирал заведения поприличнее. Здесь же... Вид неряшливого строения с покосившейся дверью, перед которой разливалась грязная лужа — кто-то, не церемонясь, прямо у крыльца выплескивал помои — заставлял задуматься, не опасна ли для желудка здешняя выпивка и еда. Завершал неприглядную картину некий подвыпивший субъект, который справлял малую нужду недалеко от входа. Гай как раз обходил лужу, когда пьянчужка, пошатываясь и поправляя штаны, двинулся обратно в таверну и врезался в него. За что немедленно получил в зубы... Точнее, не получил. Нет, Гай ударил обнаглевшего простолюдина, но, к его вящему изумлению, рука провалилась в пустоту. Едва стоявший на ногах оборванец с легкой, почти кошачьей грацией уклонился от летящего в лицо кулака. И так же легко прыгнул вперед и вмазал ему под дых. Вот этого он совсем не ожидал. И хотя удар был не так уж силен, да и брига его порядком смягчила, Гай потерял равновесие и сам бы свалился в лужу, куда намеревался отправить смерда, если бы противник не поймал его за руку. Только тут он разглядел его лицо и едва сдержал обреченный стон. Вечер, который и без того не задался, был испорчен окончательно. «Робин, мать его, Локсли», — выругался он про себя. Стражу не окликнешь, да никого и нет в этих трущобах, а исход схватки один на один с проклятым крестоносцем непредсказуем. Как ни обидно было признавать, но Гуд вполне мог дать ему фору в бою. Окончательно добило Гая то, что Робин не стал ни удирать, ни нападать. Он все так же удерживал его за рукав на краю лужи. Он что, спятил? Гай вытаращился на заклятого врага, а тот чуть ли не обрадовано воскликнул: — Гисборн! Прости, не признал, — после чего бесцеремонно закинул руку ему на плечо и потащил в таверну. Точно, спятил. Гай хотел было вывернуться, но его хорошенько ткнули под ребра. — Да идем же, — и Робин толкнул его в заведение, порог которого Гай никогда не переступил бы по доброй воле. — Не дергайся, никто с тобой драться не собирается. Настроение не то. Гай был настолько потрясен, что молча подчинился. Робин затолкал его на лавку у стены, а сам уселся так, чтобы перекрыть путь к отступлению. В общем, уходить было уже поздно. Правда, Гай вспомнил про кинжал, но едва сунул руку к поясу, как Робин сжал ему плечо так, что чуть кости не хрустнули. — Не советую, — он покачал головой и протянул Гаю кружку с сомнительным — а другое здесь вряд ли водится — пойлом. — Сбрендил? — обреченно осведомился Гай, обводя взглядом помещение. Да, влип он по полной. Гуд и так не подарок, а уж двинувшийся Гуд — и подавно. И публика здесь как на подбор. Сплошь морды, по которым виселица горючими слезами плачет. Недолго и самому полфута стали в бок схлопотать. — Может, и сбрендил, — пожал плечами Робин и сгреб вторую кружку, которую шустро приволокла местная девица вместе с двумя кувшинами явно не родниковой воды. — Ты пей давай. — Неужели больше не с кем напиться? Гай осторожно пригубил пойло. Не отравиться бы, хотя Робину вроде ничего не стало. Правда, выглядел тот не ахти: рубаха несвежая, физиономия мрачная, осунувшаяся, явно не просто отдыхает, а намерен налакаться. Словно в подтверждение этой мысли Робин в два глотка ополовинил кружку. — А я не хочу с другими. Я хочу с тобой. Гай чудом удержался, чтобы не засветить непрошеному собутыльнику в зубы. Спасло извечное: «с безумцами не спорят». К тому же этот конкретный безумец был поопаснее Вейзи, и с богатым опытом человекоубийства. Так что Гай даже кружку об стол не грохнул, только стиснул челюсти. Перед глазами стоял эпизод из детства. — Гай! — Отстань! — Ну Гай! — Отвяжись, малявка, кому говорю! — А ты со мной на реку пойдешь? — Робин, поиграй с кем-нибудь еще! — Гай почти рычит, очень хочется взять надоедливого сопляка за шиворот и перекинуть через забор, но его мрачный вид совершенно не пугает мальчишку. — А я не хочу с кем-то еще! Я хочу с тобой! Гай приложился к кружке, чтоб занять руки и заодно сдержать грязное ругательство. Вот ведь напасть, а... Вот же сволочь! Разворошил ненужные воспоминания — это раз, а ведь Гай прилежно старался забыть о том, что у них с Хантингтоном общее прошлое. Отвертеться от сомнительного удовольствия напиваться с разбойничьим вожаком не удастся — это два. Что такое робиновское «хочу», Гай помнил прекрасно. С этого «хочу» начинались почти все неприятности его детства. Нельзя сказать, что в детстве они дружили: сказывалась разница и в характерах, и в возрасте. Гай был нелюдимым и молчаливым, в отличие от веселого и шебутного Робина. Но они проводили немало времени вместе. Гай, старший среди детей их круга, был обязан присматривать за непоседливым наследником Хантингтонов. У Робина уже тогда проявился редкий талант находить неприятности, а слова «нет» этот наглый избалованный ребенок не понимал. Еще он почему-то предпочитал таскаться за старшим товарищем и втравливать в приключения. Раздражал он Гая безмерно, иногда хотелось выдрать его как следует, но отказаться от безумных затей не удалось ни разу. Если уж Робину втемяшивалось что-то в голову, легче было скалу сдвинуть с места, чем заставить того передумать. Гай, скрипя зубами, соглашался, и его же потом и наказывали, как старшего. И когда они умудрились заблудиться в лесу, и когда чуть не утонули в Тренте, и когда едва не свернули шеи в развалинах старого аббатства. Но долго злиться на Робина не получалось, резкие слова куда-то пропадали, стоило тому состроить несчастную мордашку со щенячьим взглядом, или, наоборот, открыто и жизнерадостно улыбнуться, воодушевленно предвкушая очередное приключение. И вместо того, чтобы оттолкнуть, Гай сдавался и отправлялся следить за неугомонным ребенком. Не ровен час, убьется. Гай погрузился в тягостные воспоминания, и кружку к губам подносил скорее для видимости. Робин пил за двоих и с каким-то почти болезненным интересом всматривался в собутыльника. — Что уставился? — Гай не выдержал первым и прервал затянувшееся молчание. — Да вот, думаю, на кого наш с тобой братец похож. На вашу породу или на моего блудливого папашу. — Какой братец? — ошалело переспросил Гай, потянувшись пощупать Робину лоб, поскольку это напоминало уже не сумасшествие, а горячечный бред, и с трудом остановил руку на полпути. — Наш с тобой, — повторил Робин. — Только не говори, будто не знал, что твоя маменька умудрялась наставлять мужу рога с моим папашей. Ладно еще я, но ты постарше был и повнимательнее. Неужто не знал? — Знал. — То есть, Робин затянул его в кабак, чтобы разворошить семейные скелеты двадцатилетней давности? Тут до Гая дошел смысл сказанного, и он вцепился в кружку, как утопающий в обломок доски. — Стой. Ты хочешь сказать... — Судя по твоей обалдевшей физиономии, ты не в курсе, что она не только шашни крутила, а и дите умудрилась от него прижить? — Робин взмахом руки подозвал служанку и указал на опустевший кувшин. — Уверен? С чего ты взял? — Отец сказал. — Когда он успел? И с чего это тебе вдруг, спустя столько лет, вздумалось это вспомнить? — Да вот на днях и сообщил. — Призраком явился, что ли? — не сумел сдержать язвительный тон Гай, который раз за вечер приходя к мысли, что Робин таки спятил. — Кой черт, призраком. Живой он, — Робин зло грохнул кружкой об стол, забрызгав их обоих остатками эля. А потом рванулся вперед, вцепился в отвороты куртки Гая, заглядывая ему в лицо. — Понимаешь, живой! Я-то его оплакивал, старался память не посрамить. А он попросту нас бросил. Плел какую-то чушь про то, что совесть не позволяла остаться, про долг и прочее... С-скотина! — Да тихо ты, — Гай с трудом разогнул стиснувшие ворот пальцы. Его и самого порядком ошеломило сказанное, но зато теперь становился понятен и потерянный вид Робина, и его больные глаза, и даже то, почему он вдруг решил напиться в компании злейшего врага. — И где Малкольм теперь? — А бог его знает, — устало вздохнул Робин. — Случайно встретились, поговорили, разошлись. Не стал я руки марать. Но и видеть его не хотелось, сам понимаешь... — Рассказывай, — Гай залпом опорожнил кружку, уже не обращая внимания на мерзкий вкус, и придвинулся ближе к Робину, чтобы ничего не упустить. Да, ни драться, ни арестовывать Гуда он сегодня не будет. — А что рассказывать-то? Папаша мой оказался трусом и подонком. — Не сомневаюсь, — растревоженные воспоминания и старая ненависть к Малкольму Локсли не дали смолчать. — Твой был не лучше, — пожал плечами Робин. — В этом нам обоим не повезло. — Не смей, — прошипел Гай, стискивая кружку, так что та чуть не треснула, только бы сдержаться и не кинуться на Робина. — Не смей даже сравнивать своего отца с моим. — А почему нет, — Робин на мгновение замолчал, когда подошла служанка, потом сноровисто разлил содержимое кувшина по кружкам. — Из-за него же все началось. Он не имел права возвращаться. По всем законам, божьим и человеческим, не имел. — Да что ты понимаешь! — Гай попытался вскочить, но Робин снова ухватил его за плечо, сжал, не давая подняться. — Или будешь мне рассказывать про божью кару? — Не знаю как там с божьей карой, я в богословии не силен, — хватка на плече стала сильнее. — Но эта дрянь заразна, Гисборн. Ты хоть понимаешь, что тебе просто повезло? Нам всем повезло. Если бы он думал о безопасности жены и детей, а не только о себе, то у него должно было хватить совести оставаться мертвецом. — И были бы мы сейчас одной большой дружной семьей, — ядовито протянул Гай. Память об отце он берег и никогда даже в мыслях не упрекнул его за случившееся, но сейчас отрицать правоту слов Робина не получалось, и от этого еще сильнее хотелось вцепиться ему в глотку. — Скорее всего были бы, да, — кивнул тот. — Ты, я, младший братишка. Вполне законный, кстати. Они бы успели пожениться. За такими разговорами вкус выпивки уже точно не имел значения. Гай прихлебывал из кружки, стараясь заглушить так и рвущиеся с языка яд и горечь, и слушал, как Робин короткими рваными фразами пересказывал все, что узнал от отца. И про его роман с Гислейн, который закончился бы свадьбой, если бы не внезапное возвращение ее мужа, считавшегося убитым. Про тайные встречи, беременность, попытку избежать слухов и сохранить репутацию. Про раскрытие тайны Роджера Гисборна, чтобы Гислейн могла объявить себя вдовой. Про козни Лонгторна, который пронюхал о ребенке и принялся шантажировать Малколма и Гислейн — хотел получить ее земли. Это привело к спешке со свадьбой. И, в конце концов, к тому роковому пожару. — Наверное, он все-таки любил твою мать и пытался ее защитить, как мог. А она любила тебя и хотела сберечь для тебя поместье. После свадьбы земли отходили под управление моего отца, Лонгторн мог хоть обкричаться про внебрачную связь, кто бы его стал слушать? Жена лорда не беззащитная вдова с двумя малолетними детьми. — Тебя послушать, так твой папаша просто ангел небесный, — не сдержался Гай. — Что ж ты тогда тут со мной пьешь, а не с ним обнимаешься? — Если бы он тогда повел себя достойно лорда... — Робин махнул рукой, а взгляд снова стал потерянным и тоскливым. — Но после пожара он предпочел исчезнуть. Придумал себе оправдание, будто должен позаботится о ребенке! Словно что-то мешало ему сделать это в открытую. Признанный бастард — никто бы и вопросом не задался про мать. А он, вместо того чтобы разбираться с последствиями собственных поступков, попросту струсил, сбежал и... — И бросил тебя. Предпочел другого сына... — закончил Гай и осекся, пожалев о своих словах. Теперь-то можно было себе признаться: ненавидел он Гуда именно потому, что тот был сыном Малкольма, которого Гай винил и в смерти родителей, и в том, как сложилась его жизнь. А что Робин пострадал не меньше, ему до сегодняшнего дня и в голову не приходило. — Умеешь ты, Гисборн, по больному. Робин уткнулся в кружку, вместо того чтобы дать в челюсть, хотя за такое и следовало бы. И взгляд у него был тот, из детства. Гаю даже померещилось, что перед ним сидит не битый жизнью крестоносец, а мальчишка, которого он ударил ни за что. Вот только извиняться, да и вообще нормально разговаривать с Робином он не привык. А злые, ядовитые слова сами рвались с языка. — Учителя хорошие были. С тебя начиная. Да и после, когда всякий так и норовит в спину приложить и на тот свет спровадить, волей-неволей научишься. — Все тот случай вспоминаешь? — Робин покрутил в руках кружку. — Так малой был, дурной, сам знаешь. Испугался, теперь-то чего греха таить. Извинился бы, да толку, уже не поправишь. — А то после ты меня не пытался прикончить, уже своими руками, — буркнул Гай. Робин рассмеялся. — Га-ай! Ну шериф-то ладно, но ты ж вроде знаешь, где я все эти годы был и что делал. Если б я тебя убить хотел, ты б давно того... с ангелами беседовал. — И тогда, в лесу... — Хотел бы — убил. И информацию выколотил бы, если б хотел. — То есть ты меня убивать не хотел, когда отмолотил? — недоверчиво уточнил Гай, не в силах уследить за странными вывертами логики своего врага. Ему тогда, в лесу, казалось, что Робин настроен более чем серьезно, и что живым его не выпустят. Ведь норовил то кости ему переломать, то раскаленным мечом угрожал. — Подумаешь, морду набил, — Робин передернул плечами. — А вот нечего в заговоры ввязываться. Если б я действительно начал спрашивать, ты бы мне рассказал все, даже то, о чем сам позабыл за давностью лет. Сказано это было таким тоном, что у Гая похолодело в животе. — Развязать язык, если надо, кому угодно можно. Думаешь, раскаленное железо — это страшно? Так, мелочи. Вейзи — младенец в этом смысле. Знавал я одного заплечных дел мастера, из сарацин. И мертвого бы разговорил... — Робин придвинулся еще ближе, провел пальцами вдоль наруча. — Можно жилы вытянуть, по ниточке. И шкуру живьем спустить можно... Гай снова приложился к выпивке, чтобы отстраниться, убрать руку подальше от Робина. Слишком жутко тот сейчас выглядел. — А я что? Подумаешь, в зубы двинул, по ребрам съездил, — Робин тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и стал походить на себя привычного. — Говорю же, не хочу тебя убивать. И никогда не хотел. Ты — мое прошлое, причем хорошее прошлое. С кем бы я сейчас мог вот так поговорить, выпить? — Твои люди выслушивать уже не готовы? — ехидно уточнил Гай, на этот раз пряча за язвительным тоном растерянность. Едва ему показалось, что он все понял, как Робин в очередной раз поставил все с ног на голову. Благородный разбойник с безумным, как у шерифа, блеском в глазах рассуждает о способах пыток — кто сошел с ума: он сам, Робин или весь мир? — А что они... Они хорошие ребята, но... — Робин вертел в руках кружку, явно с трудом подбирая слова. — Это не их дело. Да и не поймут... — А Мэриан? — осторожно спросил Гай. Сомнения на ее счет давно были, хотя он старательно и загонял их поглубже. Но сейчас, когда Робин пьян и не следит за языком, можно рискнуть и попытаться разведать. Избавить себя, наконец, от гнетущих, разъедающих душу подозрений. — Мэриан? — Робин ухмыльнулся и сухо констатировал: — Дура. — Что?! — Гай не выдержал и замахнулся, но сидел он неудобно, и удар оказался перехвачен. Тяжелая рука снова опустилась ему на плечо, заставляя вернуться на место. — Тихо ты! — шикнул Робин. — Ладно, не дура, наивный ребенок. Я бы и погрубее сказал, но сути это не меняет. Ты тот случай поминал, мне тогда сколько было? А она до сих пор такое творит и даже не понимает. — Не смей ее оскорблять! — прорычал Гай, пытаясь вывернуться и все-таки приложить Робина. — А я не оскорбляю, — Робин сжал пальцы чуть сильнее, и Гаю показалось, что еще немного, и дело кончится переломом. — Она замечательная, добрая, отзывчивая, но наивная... — Не советую продолжать, — Гай сумел второй рукой дотянуться до кинжала, и готов был пырнуть Робина, но отчего-то медлил. — А то что? — Робин рассмеялся, отпустил Гая и снова потянулся за кружкой. — Любишь ее? Все еще думаешь сделать своей женой, даже после того, как она столько раз тебя обманывала? Ну и дурак. Потому что она тебя не любит. И не полюбит. Ты для нее слишком... неправедный. — А тебя, значит, любит? — уточнил Гай. Хотелось врезать разбойнику, но болезненное любопытство не давало смолчать и закончить разговор. — Любит, — кивнул Робин. — Точнее, ей кажется, что любит. И не меня, а то, что она себе придумала. Благородный рыцарь в сияющих доспехах. Вся эта борьба за правое дело, тайные встречи, лесная романтика, чтоб ее. Идеал ее мечтаний. — И не боишься мне такое говорить? — Нет, — Робин пожал плечами и снова потянулся за кувшином. Взгляд у него был уже мутный, хотя на связности речи это почти не сказывалось. — Тебе не боюсь. Врага обычно знаешь даже лучше, чем друзей. А ты, Гисборн, в некоторых вопросах бываешь благородным ослом похлеще меня. — Ты так говоришь, будто и не любишь ее вовсе. — Люблю... наверное, — Робин вздохнул. — Но это все хорошо, пока я по лесам прячусь. А что дальше? А ничего... Реальность очень быстро рушит воздушные замки. Ни черта из этого не получится, Гисборн, держу пари. Как думаешь, почему я тут с тобой сижу и пью? Да потому что скажи я ей хоть половину того, что тебе наговорил... И не только ей... Рыцарь в сияющих доспехах, чтоб его! И никому ничего не расскажешь. Правильно говорят — в легенду надо вступать посмертно, иначе добра не жди. Как там было-то... Ходжу Насреддина побили за то, что он посмел разрушить миф о Ходже Насреддине. То-то и оно. Вот и получается, что кроме как с тобой, и напиться не с кем. — А со мной, значит, можно? Вопрос был скорее риторический, просто чтобы заполнить повисшую в воздухе неловкую паузу. Даже измена Мэриан отошла на второй план. Гай смотрел на быстро пьянеющего собеседника и снова видел того мальчишку, которого в детстве вытаскивал из неприятностей, и которого сейчас почему-то было почти до слез жаль. — С тобой... можно, — кивнул тот. — Мы очень похожи... Что бы там ни говорили. Враги, они, знаешь ли... Хотя какие к чертям враги... по-дурацки все... выходит... Речь Робина становилась все менее разборчивой, он уже подпирал голову рукой, чтобы не рухнуть лицом на липкую столешницу. Они выпили еще по кружке. Робин невнятно бормотал себе под нос, а Гай предпочитал отмалчиваться. Наконец, разбойник почти упал на стол, и Гай смог выбраться на свободу, не рискуя переломом конечностей. Он шагнул к выходу, остановился, оглянулся. Главный кошмар его жизни спал, положив голову на локоть, хоть сейчас вяжи и тащи в тюрьму. Гай тихо выругался и направился к трактирщику. Выяснилось, что Робин пришел пешком, но у хозяина нашлась кляча, которую он за несколько монет согласился ссудить достопочтенному рыцарю. Выволочь пьяного разбойника из-за стола оказалось просто, а вот взгромоздить на лошадь — куда сложнее, пушинкой тот не был. Но Гай все же справился, сам устроился сзади, придерживая Робина, и пришпорил клячу. Та двинулась вперед неторопливым шагом, не обращая внимания на понукания. Выбравшись из трущоб на чистую улицу, Гай натянул повод, останавливая лошадь, поразмыслил, выругался и повернул к городским воротам. Стражники не рискнули задавать вопросы помощнику шерифа и выпустили его из города, несмотря на ночное время. Озабоченный тем, как бы пьяное тело не сползло с седла, Гай и не заметил, каким взглядом проводил его один из стражников. И, ясное дело, не мог видеть, как, закрыв ворота, тот оставил пост и едва не бегом направился к замку. На опушке леса он снова остановился. Что делать дальше? Еще вчера он без раздумий отволок бы Гуда в тюрьму, где тому самое место. Но этим вечером время словно повернуло вспять. Не было ни разбойника, ни помощника шерифа. Был малолетний оболтус и его старший товарищ, привыкший опекать и вытаскивать из передряг. — Робин, не лезь туда! — Да ладно, — смеется тот и продолжает карабкаться на полуразрушенную стену. — А если кладка рухнет? Сорвешься! — Не сорвусь. — А если все-таки упадешь? — Не упаду, — уверенно заявляет Робин и раскидывает руки в стороны. — А если упаду, ты же меня поймаешь. Воспоминания привели Гая к реке. Там все еще росла старая ива, под корнями которой вода вымыла небольшую пещерку — их детское убежище. — Гай... — промычал Робин, когда его стаскивали с седла, но язык заплетался, и выговорить что-то, кроме имени, не получилось. — Молчи уж. Гай заволок его в укрытие и бесцеремонно уронил, почти швырнул, на землю. — Гай... — Робин ухватил его за рукав, явно не соображая, где находится. — Чего тебе, Гуд? — тяжело вздохнул Гай, усаживаясь на землю. — Не уходи... — пробормотал Робин и снова вырубился. Он попытался освободиться, но разбойник даже во сне вцепился как клещ и отпускать не желал. Гай тяжело вздохнул, выпутался из плаща, укрыл храпящего Робина и наконец смог уйти. Кляча, получив еще один пинок, довольно резво затрусила в сторону деревни. А Гай все думал, как это его угораздило, почему он не избавил себя от проблемы, не сдал Гуда, и что теперь делать. Его упорно не покидала мысль, что жизнь опять летит в тартарары.