Письмо

Лавр Борисович Дроздов сидел в своём кабинете, ремонтируя очередные часы, принесённые соседом, который каким-то образом вечно их ломал. Мужчину это не особенно утруждало, ведь, даже будучи соседом, Андрей Васильевич всегда исправно платил, хотя финансовое положение бывшего портного было сильно хуже, чем до революции. Бывшего… Лавр очень долго не замечал, что на руках у соседа осталось по два пальца на каждой ладони. На левой указательный и большой пальцы, половины ладони тоже не было, на правой средний и безымянный пальцы. Видимо пострадал во время боевых действий. Жаль его…       С часами он покончил быстро. Поднявшись из старого деревянного кресла Лавр взял часы и подошёл к двери на выход. Дёрнув ручку, он обнаружил, что двери заперты. Вздохнув, он повернул ключ, забыв, что сам запер дверь. В последнее время он довольно рассеянный. Мужчина вышел из кабинета и прошёл в главный зал, исполнявший роль и гостиной комнаты, и кухни. Там сидела с книгой его жена, Мария, и маленькая дочь, Елена, играющая со старой тряпичной куклой, которую Лавр сделал для неё на первый день рождения. И сколько бы он не предлагал ей купить новую, красивую куклу Елена всё отказывалась, считая их «некрасивыми» и «страшными». Смешная девочка.       Лавр подошёл к жене и, улыбнувшись, поцеловал её в щёку.       — Я, Машенька, пожалуй, занесу часы и пойду, пройдусь. Ежели целыми днями так сидеть — могут и ноги отняться, — Лавр Борисович хрипло посмеялся, — Нужно ли нам что-нибудь в бакалее, аль в универмаге?       — Ох, не знаю, Лавруша. Может только гречихи парочку фунтов. Всего у нас пока в достатке. Ежели бы нам чего недоставало — я бы уж тебе сказала, — Мария Олеговна повернулась лицом к Лавру, устало улыбаясь.       — Хорошо, возьму по дороге домой. Тебе бы поспать, милая. А то не ровен час и свалишься. Книги-то от тебя никуда не убегут. А здоровье оно всяко дороже, — говорил Лавр Борисович, накидывая на неширокие плечи ветхую шинель. Подняв на руки часы он вновь задержался, смотря на свою супругу.       — Бога ради, незачем так волноваться. Поспать я ещё успею, — Мария Олеговна заложила закладку в книгу и, закрыв её, поднялась. Поглядев на Лавра Борисовича несколько секунд она отошла от стола и пересела в кресло у окна. Лавр же в очередной раз улыбнулся и вышел на лестничную клетку. Андрей Васильевич жил прямо напротив. Подойдя к двери мужчина несколько раз постучал по старой деревянной двери. Через минуту дверь отворилась, в проёме показался коренастый мужчина, с синяками под глазами.       — А-а, Лавр Борисович, день добрый. А вы какими судьбами? — Андрей Васильевич внимательно взглянул на худое, бородатое лицо Лавра.       — Да вот, с часами вашими управился, думаю, дескать, ежели иду на прогулку, то почему бы и не занести их, — мужчина приподнял часы, которые уже отсчитывали время, размерено тикая. Андрей Васильевич пропустил Лавра, молча указав на тумбу, где они до этого стояли. Поставив часы на место, Дроздов наигранно торжественно объявил: « С Вас, значится, восемьдесят копеек», — Лавр слегка качнул головой вниз, улыбаясь. Андрей Васильевич тоже улыбнулся, уходя в спальню. Через несколько секунд он вернулся. Подойдя к мужчине он вложил в его ладонь несколько монет. Поблагодарив и попрощавшись, Лавр Борисович спустился по лестнице на первый этаж, затем вышел на улицу.       7 число. Ноябрь. Время надвигающейся зимы. Мокрая мостовая сейчас создавала особое настроение, которое так и манило пройтись, понаблюдать за окружением. 7 лет назад, когда началась Революция, погода стояла похожая. Было заметно, что на всём уже появляется лёгкая наледь. По старому стилю это 25 октября. Кто знал, что всего одно восстание могло перерасти в гражданскую войну, унёсшую не меньше десятой части населения России. И это всё ради того, чтобы некогда влиятельная империя, по размеру не уступавшая самой Британской Империи, стала лишь подобием самой себя. Сколько всего произошло…       Лавр неторопливо шёл по набережной, наблюдая за тем, как по воде бегут крохотные волны, создаваемые ветром. Ближе к берегу на них качались осколки тонкого льда. Значит, небольшой минус есть. Задумавшийся Лавр Борисович не заметил, что перед ним стоял и курил какой-то здоровяк. Само собой он в него врезался. Мужчина взглянул на невозмутимого курящего, и несколько секунд подумав, заговорил:       — Вы извините меня, ради Бога. Я засмотрелся на то, что вокруг у нас сейчас творится с погодой, и вот… — неуверенно потирая затылок, Дроздов отвёл взгляд.       — Ничего страшного. Всё бывает. Да и воздух сейчас как-никак тяжелый, так что незачем так распинаться, — здоровяк поглядел на него из-за плеча. Лавр собственно и успел разглядеть лицо его невольного собеседника: лицо в меру упитанное, вполне типичное для русского мужика, но со своими особенностями, подходит к росту и телосложению, покрытое чёрной бородой, короткие волосы, одного цвета с бородой. Глаза тёмно-зелёные, с каким-то странным «туманом», может от едкого табака, а может и ещё от чего. Кто знает… прямо-таки противоположность худого, светловолосого, голубоглазого Лавра Борисовича.       Дроздов слегка кивнул головой и, обойдя мужчину, продолжил свой скромный променад. Интересно, что он вообще встретил кого-то на улице, особенно в такую погоду. И вон как — стоит, курит, как будто на улице прохладный августовский день, а не промозглый ноябрьский. Интересно… очень интересно. Помнится, когда-то давно, до революции ещё, даже до войны… Лавру тогда было восемнадцать. Значит, это было в тысяча девятьсот девятом году. Так в один весенний день его друг сказал, что если придёт время, когда общения в жизни совсем не останется — стоит написать письмо на случайный адрес. Тогда ему казалось это абсолютным бредом, кто же в здравом уме будет отвечать на письмо от неизвестного человека. И с тех пор прошло пятнадцать долгих лет, наполненных напополам горем и счастьем. За этот, казалось бы, небольшой срок Лавр успел жениться. Женился он десять лет назад, перед самой войной, в июне. Потом пришла война, Лавр отправился на фронт. В тысяча девятьсот пятнадцатом он получил тяжёлое ранение в ногу, хирург всё грозился ампутацией, да только каким-то чудом обошлось без неё. Теперь Лавр Борисович даже почти не хромает. После этого его отправили обратно в Петроград, постарался отец одного из его друзей, высокий чин в армии. Через два года грянула Революция, благо его семью она не затронула. В тысяча девятьсот восемнадцатом, шесть лет назад, родилась его прекрасная дочь. Кто бы, что не говорил, да только жизнь в новой России далеко не так плоха, как говорит большинство. Может просто одному Лавру по жизни везёт? Ну и, слава Богу. И пусть будет так, чтобы каждый в многострадальной Матушке-России обрёл своё счастье. И никакой демократии, диктатуры пролетариата, или ещё какого бреда народу не нужно будет.       Вновь оторвавшись от своих размышлений, Лавр достал из нагрудного кармана жилетки часы и взглянул на время. Шесть часов двадцать две минуты после полудня. Когда он уходил было четыре часа ровно. Значит, время идти домой. Лавр оглянулся. На углу, как нельзя кстати, была нужная ему бакалея. Он зашёл, взял два фунта гречихи за 20 копеек, затем отправился домой. Становилось всё холоднее, мокрая мостовая уже покрылась льдом, так что идти пришлось куда медленнее, чтобы не поскальзываться через каждые пять шагов. На месте, где до этого стоял тот мужчина, уже было пусто, только окурок от папиросы напоминал об этой встрече. Забавно. Примерно через полчаса Лавр вернулся домой. Мария Олеговна уже мирно спала в кресле, Лена же просто сидела и смотрела на фонарь, бьющий в окно своим светом с улицы. Лавр улыбнулся, подошёл к креслу и, укрыв супругу шерстяным одеялом, что висело на подлокотнике, поцеловал ту в румяную щёку. Затем подняв на руки дочь, ушёл с ней в её комнату. Ещё полчаса или час он играл с ней, после чего и она уснула.        Лавр ушёл в свой кабинет, там зажёг лампу, стоявшую на столе. Он мог бы зажечь и электрическую лампу, да только свет буквально через пятнадцать минут выключат. Толку тогда никакого от этой лампы. С этой мыслью мужчина сел за стол и достал чистый, чуть жёлтый лист бумаги и перьевую ручку. Чернильницу он подготовил ещё днём, ведь нужно было сделать расписку о заказе соседа. Несколько минут он сидел и думал, что написать в письме. В голову пришли только самые банальные вещи, но, видимо, на что-то поэтическое и красивое у Лавра либо не хватит ума, либо усталость дала о себе знать. Ему хотелось написать письмо как можно скорее, отнести его на почту, спокойно забросив в ящик вернуться и лечь спать, или же, если Мария Олеговна к тому времени проснётся, побыть с ней. Вздохнув, он написал довольно короткое письмо, в целом передающее его желания и мысли:

Дорогой Незнакомец, Наверное, вам покажется странным, что это письмо пришло именно Вам, но в наши суровые лета несколько более простой способ найти общения — написать письмо, нежели бродить по улицам нашего прекрасного города, ныне пребывающего в колоссальном упадке. Если Вам не безразлично это письмо, то прошу отправить ответное письмо по адресу, что указан на конверте. Искренне ваш, Лавр Дроздов.

      Письмо он просто упаковал в конверт, даже не запечатал, так как времени разогревать сургуч, искать печать, у него не было. Да и к тому же это не какой-то официальный документ или важное письмо. Это фактически… письмо в никуда, разговор с пустотой. Закончив с письмом, Лавр поднялся, погасил лампу и вслепую пошёл наружу. Удивительно, что на улицу у него получилось выйти, ничего не уронив в квартире и не свалившись с лестницы.       А снаружи горели тусклые фонари, да падал снег. Лавр усмехнулся погоде и отправился на почту. Само отделение уже не работало, поздно как-никак. Зато над маленьким ящичком для писем неизменно горел крохотный электрический фонарь. Лавр Борисович медленно приблизился к этому ящику и уже почти просунул письмо в специальную щель. Но на несколько секунд задумался. Стоит ли оно того? Самому себе ответив «да», мужчина отпустил письмо, то с лёгким стуком упало на дно. Видимо только ему сейчас пришлось воспользоваться услугами почтальона. Адрес он указал случайный, который смог вспомнить. Вздохнув, он пошёл домой. На обратной дороге поднялся ветер, из-за чего домой Лавр вернулся замёрзший. Пальцы на руках едва сгибались. Войдя в квартиру, он увидел свою супругу, которая сидела у окна. Она повернулась к нему и улыбнулась.       — Вернулся? Ты долго гулял в этот раз, — Мария Олеговна усмехнулась, смотря на него.       — Я вернулся пару часов назад, пока ты ещё спала. Я ходил на почту… — Лавр Борисович вздохнул, снимая шинель. Медленно прошагав по залу, он сел у печи, протягивая руки к огню, полыхающему за решёткой.       — Зачем? — женщина поднялась, подходя к супругу со спины.       — Позже расскажу. Давай сейчас ни о чём не думать. Устал я за сегодняшний день, — Лавр обернулся, улыбаясь.       — Хорошо, запомню, — она тихо засмеялась и обняла Лавра. Мария слегка вздрогнула, чувствуя, насколько тот замёрз, но не отпрянула, — Ты чего такой холодный, Лавруша? Заболеешь же! — женщина слегка стукнула супруга по лбу, хмурясь и поджимая губы. В ответ тот лишь засмеялся, кладя ледяную руку на ладони жены, скрещенные у него на груди. Всегда он любил это миленькое создание, которое столько лет заботится о нём. Удивительно, что они даже никогда по-настоящему не ссорились. Могли повздорить, обидеться друг на друга, а уже ночью спать в обнимку, улыбаясь во сне. Просто удивительно…       — Не заболею, не волнуйся. Сейчас отогреюсь и буду в порядке. Ты выспалась, дорогая моя? — Лавр закрыл глаза, расслабляясь в объятиях супруги.       — Да, хотя и под ночь это не очень хорошо. Ну, ничего, всё равно нет смысла потом рано вставать. А сколько сейчас времени? — она аккуратно погладила Лавра по холодной щетинистой щеке.       — Десять вечера. Можно конечно пойти спать, но зачем? Я целыми днями сижу в своём кабинете с часами. Мы очень мало общаемся. По сравнению с тем, как было раньше, мы слишком мало общаемся, — мужчина медленно поднялся, разворачиваясь лицом к Марии. Он слегка склонил голову, улыбаясь ей. В полумраке это было едва заметно. Взяв супругу за руку, он медленно подошёл к креслу у окна. Затем сел, после усаживая к себе на колени Марию. Давно он не чувствовал тепла объятий. Таких объятий. Когда тепло исходит не от тела, а из самой души.       — Интересно конечно, что ты обратил внимание на это… на то, что мы отдалились. Честно говоря, я думала, что семья стала для тебя чем-то вроде декорации. Ты почти всё время в работе. Это страшное чувство, — голова Марии медленно упала на плечо Лавра. Сидела она, повернувшись лицом к окну, так что можно было разглядеть её лицо, освещаемое тусклым оранжевым светом уличного фонаря.       — Боже, конечно нет. Я не знаю как оно у других, но я никогда о тебе и Леночке не забываю. А если вру, то провалиться мне на этом месте, — Лавр усмехнулся, рассматриваю лицо супруги. Как и десять лет назад он не может не засмотреться на эти прекрасные черты. Круглое лицо, прямой нос, пухлые нежные губы, вечно румяные круглые щёки. Шелковистая гладкая кожа, всегда поражавшая аристократической белизной. И прекрасные длинные кудри цвета каштана. Во всё это Лавр влюбился ещё юношей, и по сей день поражается красоте своей супруги как впервые, — Но ты права, что мне нужно больше времени проводить с тобой и дочерью. Ну, думаю если лишний раз не пойти на прогулку, то ничего плохого не случится. Зато я смогу пообщаться с тобой, — улыбнувшись, он аккуратно повернул лицо Марии к себе и нежно поцеловал в губы. Мария ответила на поцелуй. То, чего она не получала довольно давно. Разговоров по душам, долгих объятий, поцелуев. Казалось ещё чуть-чуть, и она просто забудет, что это такое. Лавру повезло, что он умеет почувствовать такие вещи вовремя. И ей тоже повезло.       — Хорошо, что ты действительно нас ценишь. Я счастлива, что мои сомнения оказались ложными, — женщина закрыла глаза, плотнее прижимаясь к супругу.       Они долго разговаривали, уснули вместе, сидя в кресле, уже глубокой ночью. Многие семьи очень долго не могут восстановиться, если супруги отдаляются, а им хватило для начала одного ночного разговора, когда усталость и тишина просто не дают врать, скрывать что-то. Сам Лавр не собирается останавливаться на этом, он хочет начать с ней общаться как по-новому, когда они впервые познакомились, ещё детьми. Это было двадцать второго января тысяча девятьсот пятого года. По старому стилю девятого января. День, прозванный историками «Кровавое воскресенье». Лавру тогда ещё не исполнилось четырнадцати. Он с отцом гулял по, тогда ещё, Санкт-Петербургу, и попали в толпу рабочих, которых разгоняла императорская армия. Отец сказал ему бежать куда-нибудь в укромное место, чтобы не попасться солдатам. Сам же он в итоге погиб, то ли был задавлен толпой, то ли застрелен, тело их семье в итоге опознать не позволили. Спрятался он в парадной одного из домов, наблюдал за творившимся ужасом через окно. Так он и встретил свою дорогую Машеньку, которая хотела посмотреть поближе, не понимая всего ужаса. Наверное, и вправду хорошо, что он её остановил и заставил вернуться домой. Дома она была одна, так что если бы не Лавр, то, наверное, она бы тоже стала жертвой бесноватой толпы. Ей тогда было одиннадцать лет. Юный Дроздов даже домой не шёл ровно до того момента, пока не вернулись родители Марии. Несмотря на свой возраст и испуг, Лавр смог объяснить, что произошло, и что он делал в их квартире. С тех пор их семьи очень хорошо дружили. Через несколько лет после того случая Лавр и его мать уехали в Гельсингфорс ради обучения в Императорском Александровском университете. Вернулись в Санкт-Петербург они только в тысяча девятьсот тринадцатом году. Лавр с успехом закончил обучение, собирался работать инженером на недавно основанную Путиловскую верфь. И устроился, проработав там до самого начала войны. Всё это время он не забывал про дружбу с Марией, тогда ещё Шульгиной. Дружба быстро переросла в романтические отношения. Они вместе уже десять лет, а познакомились почти двадцать лет тому назад. Может Лавр и наивен, но он уверен, что вместе они будут до конца, какие бы невзгоды им не пришлось пережить. Они вместе пережили гражданскую войну, унёсшую столько жизней, переживут и всё остальное. Ничто не сможет их разлучить, если не дать этой любви потухнуть.       Проснулся Лавр с рассветом. Марии на его коленях уже не было. Первым делом он заглянул в спальню. Да, она всё ещё мирно спала. Прекрасная, тихая, родная. Мужчина достал из кармана часы. Половина девятого утра. У него есть время пройтись, пока все ещё не проснулись. На улице было явно ниже нуля — на мостовой лежал свежий снег, на котором уже красовались следы тех, кто рано идёт на работу, или наоборот, возвращается с ночных смен. Вздохнув, Лавр решил пройтись до табачной лавки. На рассыпной табак он тратиться не хотел, решив заменить их папиросами. Войдя в лавку, он глубоко вдохнул табачный аромат. Подумав, он решил взять папиросы «Трезвонъ», даже до Революции, стоившие сущие копейки. Сейчас они стоят девять копеек. Лавр завёл по этому поводу разговор с лавочником:       — А десять лет назад стоили всего-то пять копеек, — он усмехнулся, отсчитывая деньги и передавая их собеседнику.       — Ну, сейчас всё дорожает. Так угодно табачным промышленникам. Дескать, поставки теперь дорогие, а значит и цены выше. «Герцеговина» вон уже сорок копеек стоит. Высший сорт, понимаете, тьфу! — бледный, тощий лавочник нахмурился, скидывая монеты в кассу.       — Пошли, покурим, работяга, чай нет очереди, можно и отвлечься, — Лавр улыбнулся, убирая пачку в карман, предварительно вытащив две папиросы, одну из которых дал мужчине. Лавочник видимо был не против выйти, так что принял папиросу, выходя из-за прилавка. На улице действительно было ни души, только ветер и вновь пошедший снег, на этот раз с холодным дождём. Закурив, они некоторое время стояли молча. Выдохнув горький дым, Лавр продолжил разговор:       — Как тебя звать-то? — Он внимательно смотрел на собеседника, с каким-то упоением выдыхавшего сизый дым.       — Александр Евгеньевич. Можно просто Саша, чай не графья, — он как-то грубо усмехнулся, смотря куда-то вдаль.       — Ну, дед у меня разве только коллежский регистратор был, а отец уже дантистом здесь, в Петербурге работал, — Лавр нахмурился, вспомнив про отца, — А я так, часовой мастер, хотя и с образованием. Но видимо нашему высокородию, — интонация изменилась на саркастическую манеру, — Александру Фёдоровичу Керенскому, плевать на то, какое у кого образование. Ежели не врут, то ему, похоже, интереснее стелиться под короля Георга.       — Ну, а как без этого. Мы же теперь «демократы», а не восточные варвары-самодержцы, — раздражение чувствовалось и в голосе Александра.       Редко когда Лавр лез в политику, но фактическая потеря профессии не оставила его равнодушным к общественным процессам. Тем не менее, за работой он быстро забывал про всё, полностью погружаюсь в трудоёмкий процесс починки сложных механизмов. Это было всяко лучше, чем как значительная часть молодёжи участвовать в партиях, боевых союзах и так далее. Докурив, Лавр выкинул окурок в ближайшую урну и, пожав руку лавочнику, пошёл в сторону дома. Холодный дождь несколько раздражал, сразу становилось очень холодно и противно. У него после такой погоды моментально начинался насморк. А насморк ничего хорошего в себе не несёт. Мало того, что ему самому довольно тяжело с ним, почти не получается думать, так он ещё может заразить супругу и дочь.       Вернувшись домой он, прежде всего, проверил, не спит ли его семья. Однако же нет, они всё ещё мирно сопят в объятиях Морфея. Лавр, тихо шагая, прошёл в свой кабинет. Работы у него сегодня достаточно. И именно сегодня самая ненавистная для него работа — ремонт карманных часов. Противный, мелкий механизм. Большая часть заказов от довольно богатых людей, так что часы изобилуют инкрустацией, почти все посеребренные или позолоченные, так что работать нужно вдвойне аккуратно. Впрочем, хоть так можно будет скоротать время до получения ответа на письмо. Лавр не понимал почему, но он точно знал, что ответ будет…       Мог ли он знать, что письмо придёт тому здоровяку, в которого он вчера врезался? Конечно нет. И в какой-то степени ему повезло. Этот человек заинтересовался письмом.       А получатель этого письма — Кирилл Константинович Венсан, сын французского эмигранта, околоточный надзиратель. Ну, теперь это звание было переименовано в участкового, благодаря программе по «обновлению русской речи». Во время гражданской войны был под большевиками и, из-за своего чина, был сослан на каторгу. В тысяча девятьсот двадцать первом, когда кончилась гражданская война, получил амнистию и смог вернуться в Петроград, получив прежнюю должность, хотя нынешние полномочия его звания сильно урезаны, якобы ради предоставления народу большей свободы и уничтожения полицейского государства.       Получив письмо утром 10 ноября, Кирилл Константинович решил оставить его до вечера, чтобы вечером сесть, прочитать, подумать. От кого пришло письмо, он не знал, так что это вызывало двойной интерес. А вдруг там его ждёт листовка очередной революционной организации. Монархисты, или очередные большевики, социалисты, не дай Бог ещё «Народная воля» возродилась. А может и кто-то просто ошибся. Но пока нужно работать. Бросив письмо на стол в гостиной комнате, Кирилл Константинович отправился на работу, в участок.       День был абсолютно ничем не примечательный, рутинный. Не было никаких интересных дел. Только разгулявшееся в нынешних условиях воровство. Кто-то говорил о том, что, дескать, в Петрограде возник целый преступный синдикат. Но какое ему дело до таких вещей? Этим занимаются городские сыщики, он простой участковый. И, слава Богу, мужчина не стремится лезть в особо опасные авантюры, во всяком случае, сейчас. Да, бесспорно, сыщик получает больше, нежели он, но и своей зарплаты в 65 рублей на месяц ему хватает, пускай и только на самое необходимое и на постепенное восстановление дома. Он живёт в собственном имении, которое ныне пришло в упадок, один, старается привести его в порядок, на что и уходит значительная часть зарплаты. Тратится не по делу разве что на выпивку в кабаке. Иногда захаживает к своей подруге. Хотя это не совсем дружба, между ними существует своего рода симпатия, хотя мужчина и интересуется женщинами в долгосрочной перспективе. Не герой-любовник, но и не верный муж, который будет жить всю жизнь с одной единственной. Отношения для Кирилла Венсана это вещь крайне сложная. Городские сыщики, как и всяческие синдикаты, не вызывали у него серьёзного интереса, только если те не покажут себя в деле. В коллективе и среди друзей он всегда показывает себя человеком дела, которого мало интересуют разговоры. Кто-то считает странным, когда при попытке посудачить о политике, каких либо жизненных ситуациях, он старается поддержать разговор, но держится определённых рамок. Он не очень любит безосновательные сплетни, хотя и сам способен предположить, что будет дальше.       Вернулся домой он поздно вечером. Уже стемнело, а на улице вовсю валил снег, который, однако, довольно быстро таял. Типичная погода для поздней осени. Уже скоро снег будет лежать, как полагается. Может быть, его даже будут убирать, а может и кончится всё тем, что он будет лежать огромными сугробами, которые будут расчищаться жителями прилежащих к улицам домов, лавочники, и так далее. Сняв пальто, он сел за стол, смотря на конверт, который пришёл к нему с утра. Вздохнув, он достал письмо из конверта. Текст в письме привёл его в замешательство. Он не знает этого человека. Странно, что пришло это сообщение именно ему. Почему этот Лавр Дроздов не отправил письмо кому-нибудь из своих друзей? Почему именно незнакомому человеку. Странно, очень странно. Ну, тогда нет смысла выбрасывать или сжигать это письмо. Скорее всего, к нему придёт ещё одно письмо, а может и аналогичное будет послано кому-нибудь иному. Почему бы и не ответить этому человеку? Действительно, Кириллу ничего не мешает сделать это. Нужно лишь только подумать над тем, как он ответит этому Лавру Дроздову. Но пока у него есть и свои дела…       Прежде всего, ему хотелось повидаться со своей подругой, Анной Михайловной Авдаевой. Поистине странная женщина. Некоторое время назад умер её муж. Если не знать её, то можно подумать, что она очень легко перескочила на другого мужчину. Однако, как оказывается, её брак был не счастливым. Анна Михайловна — обедневшая дворянка, выданная замуж «по расчёту». С Венсаном она, возможно, знакома ещё с юных лет. И, возможно, с тех далёких лет неравнодушна по отношению к нему. Сам же Кирилл не симпатизировал ей, точнее симпатизировал, но скорее как любовник, а не как потенциальный ухажёр, а в дальнейшем супруг. Кто-то его поймёт, а кто-то нет. У всех разное мнение о женщинах и об отношениях с ними. Пока одни готовы ради одной единственной искать «благородный белый» по всей Земле, другие комфортно себя чувствуют, будучи сердцеедами. Кирилл — сердцеед, пускай и не самый жадный и яростный. Лавр, от которого Венсан получил письмо, напротив, романтик и однолюб, которому духовная связь и гармония в отношениях в сотни раз важнее плотских утех.       В целом же Кирилл Константинович далеко не плохой человек, куда более честный, чем большая часть нынешних петербуржцев. Он не подвергся изменению сознания, когда огромная часть людей поставила материальное обогащение превыше всяких ценностей морали, веры, и так далее.       У своей подруги он долго не задержался, перекинувшись с ней парой слов. Будучи страстным собачником с самого детства, он старался находить знакомых в этой сфере. И ему удалось найти селекционера, с которым он и начал довольно активно работать над выведением «русского волкодава», на основе ирландского волкодава. Конечно, существуют и русские борзые, но они не подходят для охоты на зверей крупнее слабого волка или лисицы. Да, бесспорно, они быстрые, живут дольше волкодавов, но требуют постоянных тренировок, что создаёт сложности в содержании. Но в деле селекции Кирилл Константинович очень азартный человек, который будет стараться превратить минусы в плюсы.       Любовь к собакам в нём воспитана ещё с детства, благодаря отцу, Константину Венсану. Тот принимал помощь сына на псарне, иногда брал того на собачьи бои. Мать, в свою очередь, не переносила псарню, и ненавидела собачьи бои, считая, что это воспитывает в ребёнке жестокость, кроме того, отец Кирилла делал ставки, оттого образовывались проблемы в финансах их семьи. Сложности существовали, но, тем не менее, их семья довольно долго была единой. И сам Кирилл не может назвать своё детство плохим, хотя примерно к двенадцати годам он жил скорее как крестьянин, но при этом обучался вполне как дворянин, мать, как аристократка, обучала его этикету и правилам поведения в обществе, отец же в силу национального происхождения, обучал сына французскому языку, прививал любовь к культуре Франции, а также трудовым и охотничьим навыкам. Дух авантюризма, друзья и в аристократическое воспитание сделали из юнца буквально благородного бандита. Общение с беспризорниками и крестьянскими детьми воспитали в нём щедрость и живость ума. Дворянские корни же привили честность и гордость. Гордость, разумеется, умеренную.       Многое изменилось в жизни Кирилла Венсана примерно в возрасте шестнадцати лет. Родители разошлись из-за того, что вскрылась измена отца. Вскоре мать начала сходить с ума, а когда юноше исполнилось двадцать лет — умерла. С тех пор прошло долгих шестнадцать лет. Кирилл повзрослел, обзавёлся работой, за которую почти три года работал на каторге, спасибо за это большевикам. Недавно он вернулся назад. На удивление легко вернулся к своей должности, начал восстанавливать родительское поместье недалеко от Петрограда, где и живёт. В отличие от Лавра друзей у него немало, некоторые даже с детства. Тех, кого он знает не меньше двадцати лет, однако, почти полностью исчезли. Кто-то исчез бесследно, кто-то погиб во время Великой войны, кто-то в гражданскую войну, а кто-то сбежал из страны. Осталось буквально несколько человек, которых Кирилл знает очень давно, в их числе и Анна Авдаева.       Лавр же потерял всех, кроме своей супруги. Большинство его друзей были из числа дворян, которые поступили на военную службу. И все либо погибли в бою, или плену, либо остались в тех странных, где были в плену, когда узнали о том, что творится в России. Некоторые участвовали в гражданской войне, погибли либо в боях с большевиками, анархистами, или ещё с кем-нибудь, либо остались инвалидами и умерли пару лет тому назад. Среди знакомых Лавра очень много самоубийц. Много раз он благодарил Господа, что он не вошёл в число тех, кто погиб из-за этих потрясений.       Вернувшись домой после обсуждения вопросов селекции, он решил поставить вариться кофе. После того, как кофе был готов он сел за стол и снова взял в руки письмо незнакомца. Он думал, как ему ответить. Мыслей хватало, но вот подобрать нужные слова кажется почти невозможным. Поднявшись, Кирилл Константинович пошёл искать перо и чистый лист. Найти их оказалось не сильно сложно. Он вернулся за стол в кухонном зале. Кофе в маленькой чашечке уже успел остыть, время близилось к двенадцати…       Лавр тем временем давно покончил с работой и стоял возле парадной, отворачиваясь от ветра, чтобы тот не сбивал пламя спички. Он стоял, курил, и думал, что же его ждёт. Какие будут последствия у этого письма? Не сказать, что он жалеет, что отправил этот небольшой текст с довольно странным посылом, но возникали только сомнения относительно получателя письма. Будет ли это человек из высшего общества, или из тех, кто находится на мели, и скорее использует письмо для растопки печи. Честный человек, или плут и мошенник… в прочем теперь это уже не важно. Что сделано — то сделано, и этого не вернуть назад.       С этой мыслью он бросил окурок в урну и вернулся в квартиру. Мария Олеговна, как и всегда, спит в кресле у окна. Лена уже давно спит в своей комнате. На этот раз Лавр поднял супругу на руки и ушёл вместе с ней в спальню. Ему удалось её не разбудить. Мужчина уложил её на кровать, накрыл одеялом и, поцеловав на ночь, ушёл в свой кабинет, где через некоторое время уснул во время чтения книги. Утро вечера мудренее…