Письмо

9 ноября. Проснулся Кирилл с рассветом, жгучее солнце било прямо в глаза. Мужчина шумно выдохнул, медленно поднимаясь на кровати. Снаружи была довольно ясная погода, в тенистых уголках сада, точнее того, что от него осталось, на посеревших сорных травах был заметен иней. Даже сама комната была уже прохладной, огонь в печи, видимо, погас ещё ночью. Кирилл потёр большими ладонями замёрзшие плечи, мгновенно поднялся на ноги, потянулся к плащу. Обулся, затем вышел на улицу и решил немного пробежаться по дорожке, огибающей дом, чтобы согреться. Это немного помогло. Набрав поленьев, он вернулся в дом. Надо согреть воду, чтобы помыть голову, да немного привести в порядок бороду. Немного подрагивая от холода, мужчина снова разжёг огонь. Оказалось, внутри ещё мерцали красноватые угли. Значит, огонь погас не так давно. Неужели на улице столь холодно? Придётся надеть на встречу свитер, подаренный ему однажды знакомым моряком. Теплая, толстая шерстяная ткань подходила для ношения в местных условиях, да и на море видимо не теряла своих свойств, хотя здесь, в Петрограде, когда погода влажная, такая одежда становится как будто свинцовой. Тяжёлой. Но, сегодня сухо. Прошло примерно полчаса. Кирилл уже умывался горячей водой. Быстро намылив голову, чтобы вода не остыла, он помыл её. Затем, взяв старенькую «опаску», которая осталась ещё с юности, когда он впервые начал обрастать, он немного подравнял бакенбарды. Затем, уже ножницами, отрезал несколько топорщащихся клоков. Кирилл взглянул на себя в зеркало. Выглядит намного лучше. Осталось только высушить голову. Он сел возле печки, буквально засунул голову в огонь, лишь бы высохнуть быстрее. Времени ещё более чем достаточно, да только идти долго, часа два, если не больше. Не повезло Венсану жить в имении, которое находилось довольно далеко от города, хорошо хоть дойти пешком можно, большак проходит буквально в полукилометре от селения, в котором располагался некогда богатый и ухоженный дом его семьи. В сентябре–октябре, однако, даже эта дорога почти непроходима. Постоянные дожди, из-за которых плотная грунтовая дорога превращается в месиво из грязи. Сейчас заморозки, так что и дорога замёрзла, хотя и не была столь ровной, какой бывает летом, когда по несколько дней стоит сухая, теплая погода. Время на часах приближалось к двенадцати. Успев высохнуть и позавтракать, Кирилл потушил огонь в печи, проверил головешки и вышел на улицу. Когда тот открыл дверь, его кожу обжёг первый осенний мороз. Сегодня холоднее, чем вчера, или позавчера. Мужчина улыбнулся, слегка вздрогнув от ветра, забравшегося за толстый ворот свитера, пошёл вперёд в сторону большака. Дорога действительно замёрзла, на сухой траве вокруг лежал первый снег. Его было совсем немного, но уже заметно, что снегопад был. Травы, однако, до сих пор шумят на ветру. Всё это создавало отнюдь не самую оптимистичную картину, впрочем, зачем унывать, если впереди ждёт довольно интересная встреча. По пути Кирилл видел немало разного, что напоминало о события тысяча девятьсот семнадцатого — тысяча девятьсот двадцать первого годов. Разбитые телеги, лошадиные черепа, какие-то истлевшие вещи. Лежат они ещё с войны или же недавно появились? Хотел бы он знать. Где-то посреди дороги Кирилл увидел заледеневшую тряпичную куклу. Потерянные игрушки всегда щемят сердце. Вздохнув, он поднял эту ледышку, некогда явно успокаивавшая одного из редких детей Петрограда. Усмехнувшись, Кирилл сказал ей: «ну, не бойся, найдётся твой владелец». Как будто кукла это что-то живое… впрочем, отчего бы такой вещи и не быть живой. Она наполнена детскими эмоциями. Самыми искренними и чистыми. Оттого и кукла «живая». Вот и показался Невский проспект. Сегодня воскресенье. Людей больше, чем обычно — выходной. Именно конец недели превращает это место в завораживающий муравейник. Как будто петроградцы приходят сюда, чтобы показать чему-то невидимому, что они ещё живы, они существуют, они настоящие, что всё ещё готовы бороться с пустотой и заброшенностью. Похвально. Кирилл достал карманные часы, чтобы свериться со временем. Четыре часа и тридцать две минуты. Можно даже не торопиться. С этой мыслью он неспешно пошёл в сторону указанного кафе. На месте он был через десять минут. Прежде чем войти мужчина остановился возле урны у входа и закурил. Едкий дым обжёг лёгкие, заставив Венсана поморщиться, хоть это чувство и было вполне привычным. Удивительно, что здесь намного теплее, чем за городом. Может из-за числа людей здесь, или же отопление в домах стравливает весь жар наружу? Кто знает, просто очередное малопонятное явление. Докурив, Кирилл вошёл внутрь, осмотрелся. Никогда здесь не бывает пусто. Бывал он в этом кафе несколько раз, и всегда здесь множество людей. В основном строгие мужчины за тридцать или сорок, в приличных костюмах, иногда в сопровождении столь же галантных и строго одетых дам. За этими людьми ещё сохранялась мода прошлого века, в частности это видно по женщинам: тёмные платья, верх сделан по силуэту, пышная юбка, манжеты особой формы, достаточно сложные причёски, в качестве уличной одежды предпочитают полушубки. Мужские костюмы же не меняются до сих пор, разве что в моду вошла другая форма головного убора, появилось множество кепок и фетровых шляп. Лавр не написал в письме, за каким столиком стоит ждать, так что мужчина решил остановиться возле входа. Через небольшой промежуток времени вошёл человек: среднего роста, со светлыми жёсткими волосами, зачёсанными назад, острыми чертами лица, густой, но аккуратной бородой, одетый в тёмно-серый шерстяной костюм — сразу видно «столичного франта» — поверх него надет сюртук того же цвета. Кирилл его уже видел пару дней назад. Вошедший сразу же обратил на мужчину внимание. Подошёл и произнёс:       — Кирилл Константинович, насколько я понимаю? — в голосе мужчины чувствовалось некоторое сомнение.       — А вы — Лавр Борисович? — Кирилл кривовато улыбнулся и протянул тому руку. Лавр улыбнулся в ответ и пожал протянутую ему крепкую, с огрубевшей кожей руку.       — Что же, присядем, пожалуй, — усмехаясь, сказал Лавр Борисович, проходя вместе с новым знакомым к одному из свободных столиков. Подошла очаровательная официантка, приняла заказ, и вскоре перед обоими дымились чашки с чёрным кофе. Лавр вновь начал разговор: — Вы меня, Кирилл Константинович, искренне удивили тем, что решились дать ответ на письмо. Мне казалось, что это будет, не столько неинтересно, сколько странно. Но, судя по тому, что мы сейчас здесь — вас это не смутило.       — Вы в чём-то правы. Я удивился, не буду врать, но, знаете, в наше время возможно почти всё. Вы, Лавр Борисович, расскажите о себе. Чем занимаетесь, как живёте? А потом уж и я поведаю о себе.       — Я? Хм, я довольно скромный человек, — после этих слов он заметил, как Кирилл усмехнулся, но прерываться Лавр не стал, — живу в квартире на окраине нашего прекрасного города, женат, воспитываю маленькую дочь. Зарабатываю на жизнь ремонтом часов, иногда и всякой другой мелочью, которую приносит народ. В целом всё. Летом обычно уезжаю с семьёй или на дачу близ Ладоги, недалеко от финской границы, или же на юг, — мужчина вздохнул, переводя взгляд на чашку кофе.       — Ну, то, что вы человек женатый я понял, но вот насчёт дочери — удивили, удивили, — Кирилл одобрительно улыбнулся, — а я вот одинокий человек. Впрочем, я считаю, что семья это не моё. Что-то, знаете ли, мешает. Работаю околоточ… участковым, на юге города. Не думайте, работа — унылейшая, если честно. Очень много бумажной волокиты, и всего вот такого. Интересуюсь в основном собачонками, — мужчина ласково подчеркнул последнее слово, — прекрасные создания. Кусаются только иногда!       — Интересно, интересно. А женат я уже порядка десяти лет. Обручился с моей Машенькой перед самой войной. В июне. Дочь моя, Елена, родилась семнадцатого октября тысяча девятьсот восемнадцатого.       — Ха-ха, удивительно! Поразительно! — шутливо восхитился Кирилл, — неожиданно, знаете ли, что в такое время вы смогли вырастить ребёнка. Неужели эта революционная жуть вас не затронула? — мужчина наклонился ближе к Лавру, вкрадчиво всматриваясь в голубые умные глаза.       — Затронула, но не кровавой жатвой. Постоянный грохот гражданской войны и отсутствие других детей сделали её несколько нелюдимой, но в последние два года всё вполне наладилось. Просто… нет, не просто. Нужно было трудиться над её воспитанием, постоянно заниматься с ней. Но в силу моей работы я мог постоянно находиться с ней. Работаю ведь я на дому. Да и многие семьи из нашего района вернулись обратно. Она даже сумела найти себе друзей. Порой, когда на улице тепло, мы встречаемся с ними. Она со своими ровесниками общается, а мы с женой с их родителями. У Елены видимо чутьё на хороших людей. Ни разу не было, чтобы она сдружилась с жестокими или грубыми детьми, да и родители этих детей люди замечательные. Да, бывают печальные семьи, порой бедные, но, знаете, в наше время это явление, скажем так, вошло в норму, — закончил мысль Лавр Борисович и отпил немного обжигающего кофе из чашки.       — В норму…? Хотя, в чём-то вы правы. Теперь в городе жизнь в разы тяжелее. Большинство фабрик ведь перенесено в другие части страны, или ликвидированы иностранцами, которые ими владели. Но, ничего, и из этого выберемся! — Кирилл уже, который по счёту раз улыбнулся, что, однако соответствовало его типичному поведению, раньше, когда о революции ещё и речи не шло. Кирилл решил несколько сменить тему,       — А вот скажите, Лавр Борисович, вы воевали?       — Да, фельдфебель кавалерии… был призван в первый день войны. Провоевал до осени тысяча девятьсот пятнадцатого, был ранен и, усилиями друга, демобилизован, — Лавр Борисович нахмурился, вспоминая то тяжёлое время.       — Повезло вам. Много кто не вернулся… — Кирилл Константинович задумчиво уставился куда-то в пустоту       — Я знаю, знаю. Множество из тех, кого я знал со времён университета, погибли. Скорее всего — погибли. Ни одного из моих друзей нет в живых. Или пропали без вести, или погибли. Кто в окопах, от болезней и ран, кто ещё от чего. От родственников этих людей часто приходили письма о том, что кого-то нашли, кто-то скончался на столе у хирурга. А мне взаправду повезло. Ранение грозило ампутацией, а вот сейчас я даже танцевать могу, — Лавр попытался засмеяться, но на фоне воспоминаний и самого разговора получился только нервный смешок.       — Да уж. Не пересчитать теперь, сколько людей погибло от этой войны. Да и от гражданской войны полегло очень много.       — А ведь до войны хорошо было. Помню когда с семьёй, ещё ребёнком, ездили летом в Одессу! Боже правый, до чего красивый город. И море… мы любили на пляжи в таких городах ходить. Ланжерон — поразительнейшее место! Жгучий песок, и на многие вёрсты вперёд темные воды Чёрного моря. И всегда тепло. Летом, во всяком случае. У нас, сами знаете, один день жара стоит, в другой день пурга среди июля. Ей Богу, я бы этим летом с удовольствием повёз бы туда Марию Олеговну и Лену, но, увы, не попасть теперь туда. Анархисты поезда редко пропускают, а приличных людей не любят. Буржуазия, понимаете.       — Анархисты? — Кирилл на секунду задумался, — ах, да, точно. Восстание в Гуляйполе летом тысяча девятьсот восемнадцатого. Под командованием Нестора Махно анархистам удалось выбить войска гетмана Скоропадского из правобережной Украины. Юго-запад они тоже контролируют? — Венсан вопросительно изогнул бровь.       — Да-да. К зиме тысяча девятьсот двадцать второго они заняли территории от Чернигова до Херсона, а в прошлом году выбили гетмана из Николаева и Одессы. Гетман зажат в Киеве, Виннице и Проскурове. С запада давит Польша. Так что ехать в сторону Украины — дело гиблое.       — Да уж. Вон как разошлись… я тогда ещё на каторге был… — Кирилл на секунду прервался, видя вопросительный взгляд своего собеседника, — и слышал про них разве что от охраны, что по вечерам зачитывала газеты возле бараков. Те хоть и часто нас били, но держать в курсе событий любили… «пой, Революция». Хотя, я думаю, издевались так. У нас в основном политические были. Кто на царскую власть работал, кто в партиях состоял, неугодных большевикам. Кадеты, октябристы, черносотенцы. Каждой твари, — Кирилл невольно усмехнулся, — по паре. Ну, а потом, яко тать в нощи, пришла контрреволюция. Нас отпустили, все собрали какой-никакой скарб и пошли кто куда. Тяжкое то дело было. Попробуй, доберись с предгорий Урала до Петрограда! Ха! Ладно, хоть до Уральской железной дороги добраться удалось. Там уже проще намного было. Иди себе и иди, иногда попутные составы подбирали. Вот так вот и удалось вернуться домой, — Кирилл выдохнул, слегка отклонившись на спинку стула.       — Да уж… кого только на Руси не встретишь… слышал я про то, что где-то ближе к Уралу отвоевали все эти лагеря для пленных, каторги, и так далее, но чтобы люди из них возвращались домой… у одной из знакомых семей старший сын попал в такой лагерь, писал им после освобождения, уж не знаю как письмо дошло, но сказал, что на некоторое количество лет осядет в Перми, подождёт, пока война кончится, заработает денег, да и вернётся. Говорят, до сих пор там, сапожником подрабатывает, обещается всё к Новому Году вернуться к родителям.       — Интересная история, ничего не сказать… вы упомянули ранение, грозившее ампутацией. Расскажите поподробнее — Кирилл теперь подался вперёд, поставив локти на край стола, а ладони сложив перед лицом.       — Ранение я получил осенью тысяча девятьсот пятнадцатого, во время сражений возле озера Нарочь. Был я тогда под командованием Его Высокопревосходительства Алексея Ермолаевича Эверта. Числился фельдфебелем от кавалерии, как я уже сказал. Нашим войскам тогда удалось отбросить германских военных от Молодечно. Бои шли против кавалерии, мы были на передовой тогда. На нас налетел небольшой конный отряд отступающих немцев. Увы, мне не повезло оказаться ровно на пути нескольких кавалеристов. Упал со своего коня, пытаясь уйти с их пути, в голень ударило копыто лошади врага. Ну и, как очевидное следствие, перелом обеих костей. Хирург потом говорил, что одна из костей была частично раздроблена. Но, человек он оказался уникальный, смог всё собрать как было. Как же его… Михаил… Алексеевич? Нет… Анатольевич? Тоже нет… не вспомню уже как его звали. Говорил он как-то, что из Киева он. Но ему я крайне благодарен за спасение моей ноги. Хотел бы я знать, как он сейчас. Да и где вообще… вернулся в Киев, или ещё куда подался? Столько вопросов и ни единого ответа! — Лавр обескуражено помотал головой и отпил немного кофе.       — Интересная получается история, — Кирилл тихо посмеялся, смотря немного в сторону от собеседника. — Впрочем, за девять лет рана должна была зажить… если, само собой, хирург не дилетант. А своего спасителя, я думаю, Вы ещё встретите. Сомневаюсь что врач из Императорской армии сдружился с анархистами или гетманом. А такому человеку бежать больше некуда, кроме как в одну из губернских столиц. Давайте посчитаем, куда осталось деться человеку с образованием. Наша столица, Петроград — раз. Москва, которую сейчас стремительно расширяют — два. Остается разве что Царицын — три. Минск, как известно теперь под немцами решил ходить, хотя те и проиграли, но кому дело до Белой Руси, как они себя называют. Малороссия, или, как вы её назвали, Украина — под анархистами, гетманом и поляками. Одни против буржуа, вторые за независимость, третьи за «Польшу от моря до моря».       — В чём-то вы и правы, я думаю. Удивительно насколько вы всё же осведомлены о политической ситуации в стране, — мужчина слегка наклонил голову набок.       — Вы знаете, когда я вернулся, я обнаружил, что в стране поменялось столько всего, что мне не верилось, что и в мире всё так же. После того, как снова устроился в свой участок — запросил направление в архив журналистской конторы — часами сидел и читал газеты, начиная от октября тысяча девятьсот семнадцатого, заканчивая буквально, на тот момент, вчерашними! В свободное время, само собой. В выходные, когда дела по восстановлению дома кончались, а точнее кончались средства, — шёл в архив и читал…       — А когда вы собственно вернулись из заточения? Извините, что перебил.       — Ничего страшного… вернулся я в конце тысяча девятьсот двадцать первого года. В должности восстановился в январе двадцать второго соответственно. Зарплата была не ахти, но на жизнь хватало. Примерно года два назад экономическая ситуация в стране стала улучшаться — соответственно и зарплаты начали расти постепенно. И на данный момент это шестьдесят пять целковых. На еду хватает, приодеться по необходимости хватает — остальное на восстановление имения. Порой хватает на поход в кабак, но там особенно не разгуляешься. Впрочем, как говорят некоторые: «пьянству бой!»       — Ну, это неплохая зарплата, в общем-то. Если уже на восстановление, как вы говорите, имения хватает, то да, пожалуй, что да. У меня с моим ремеслом выходит… от пяти до семи десятков рублей в месяц. Удивительно, но видимо нашему околотку интересно только ломать часы, а потом получать починенные. Или же я последний мастер на весь город, — Лавр почти засмеялся, говоря последние слова.       — Я думаю, Вы и вправду последний часовой мастер в городе, так как других я не знаю, да и мои друзья, и знакомые тоже. Впрочем, знаете, оно и неудивительно. Хоть это и столица, но отсюда многие уезжают. Город был сердцем революции — он ведь был почти разрушен, вы и сами видели. Так ещё и цены по столичному выше. Вот возьмём даже такую вещь как табак. Ныне кисет настоящего американского табака в Петрограде стоит рубль и двадцать копеек. А в Москве только восемьдесят копеек. Разница, извините, существенная. А уровень зарплат примерно тот же. Вот таким удивительным образом выходит, что там жить ощутимо выгоднее, чем в столице.       — Но тогда зачем огромное число людей возвращается в город даже из Москвы?       — Собственность. Жилище дело не дешёвое. Здесь у людей побогаче квартиры в несколько этажей. Особенно в центре. С царских времён…       — Да, знаю, приходилось бывать в таких.       — … и эти квартиры имеют под десяток комнат, если не больше. Предприимчивые горожане сдают эти комнаты, в основном иностранцам, немецкие и шведские моряки торгового флота, английские инвесторы, заинтересовавшиеся бывшими кораблестроительными предприятиями, художникам даже порой удаётся сдать. Часто стали приезжать американские музыканты с гастролями.       — Верно… джаз. Интересная музыка, знаете ли, очень непривычно звучит. Я слышал многих наших отечественных музыкантов, Вертинский, Макаров и Морфесси. А в детстве часто бывал с родителями на концертах симфонических оркестров. Но вот подобной музыки слышать не доводилось… Разговор их прервался через несколько часов, так как время близилось к ночи, Кириллу завтра на смену, а Лавр не желает нервировать свою семью. На выходе в кафе оба остановились покурить, перед тем как разойтись.        — Что же, приятно было с Вами поговорить, — Лавр улыбнулся, немного склонив голову, — Ежели будет время — заходите в гости, адрес Вы мой знаете, приходите в любую минуту с восьми утра до, скажем, семи часов вечера. Я свободен фактически каждый день, разве что порой занят работой, но это обычно занимает два-три часа с утра. Можете приходить, жена Вас впустит, уж думаю подождать в теплой квартире будет проще, чем идти домой, и потом наоборот.       — Зайду обязательно. Скорее всего, на выходных, работу всё же никто не отменял. Спасибо за приглашение, а также за компанию. Тем не менее, нам обоим пора. До свидания. Мужчины пожали друг другу руки и разошлись каждый в своём направлении. Кирилл, вернувшись домой, решил заняться делами, которые можно было сделать со светом от керосиновой лампы, а после лёг спать. Лавр же вернулся намного раньше и долго разговаривал уже с женой, сидя во всё том же кресле возле окна. Мария же лишь улыбалась, глядя на то, насколько счастливым, как будто ожившим, выглядел её муж. Оба по итогу даже и не заметили, как уснули прямо там, в свете уличного фонаря, под тихую колыбельную завывающего осеннего ветра, пропитанного солью и влагой Финского залива.