плюс один

утро понедельника врывается в окно спальни косыми лучами апрельского солнца, которое будто специально вылизывает лицо юнги, как матильда миску корма. омега ворочается под одеялом, пытаясь спрятать паяльник в виде небесного светила в подушку, но в груди уже шевелится мерзкий сопливый червяк — сегодня тот самый день. день, когда его персик впервые отправится в ясли. день, в который мин был уверен, ему придется выпить три валерьянки и одну бутылку соджу для медицинских целей. — просыпайся, страдалец, — шепчет намджун в макушку, обнимая со спины так крепко, будто пытается удержать корабль в шторм, — сегодня великий день. наш сын идёт грызть гранит социализации. — я не готов, — бубнит юнги в подушку, голос звучит как у деда, которого вытащили из могилы для интервью, — пусть домашнее образование. я ему сам всё расскажу. про митоз, про шопенгауэра, про то, почему дядя минджэ — мудак. — ты только что три пункта выдал, в которых сам нихуя не понимаешь. — заткнись, лысый. — я не лысый. — пока что. намджун цемает шею мужа и встаёт первым, потому что в этой семье всегда находится один взрослый, и в этот раз — алфавитный жребий пал на него. юнги слышит сквозь дрёму, как чимин уже носится по коридору с топотом маленького табуна мустангов, втирает матильде за понятия и роняет что-то стеклянное (юнги надеется, что это не ваза тёщи). вставать всё-таки приходится. с тяжестью самурая, идущего на сэппуку, мин выползает на кухню, где намджун уже намазывает на хлеб арахисовую пасту, а чимин восседает на детском стульчике в идеально выглаженной голубой футболочке с китом и комбинезончике, который соен принесла ещё неделю назад с подписью «для первого дня в свободном плаваньи». как будто малышарик идёт не в ясли, а на собеседование в гугл. — ну что, мой маленький академик, — юнги садится напротив и подпирает щёку ладонью, разглядывая чадо, как музейный экспонат. — готов идти грызть кубики и драться за совочки? чимин в ответ показывает ему обмусоленный кусок банана и торжественно изрекает: — па-па кака. — спасибо, сынок. это мне пригодится. намджун за спиной фыркает в кофе, а юнги вытирает влажной салфеткой банановое преступление с подбородка ребёнка и пытается удержать в груди сердце, которое прыгает по рёбрам так, будто внутри устроили эйсид-вечеринку. дорога до яслей занимает ровно одиннадцать минут, и каждую из них юнги преодолевает с лицом человека, ведущего себя на расстрел. он сидит на заднем сидении рядом с автокреслом и держит крошечную ладошку чимина, который пухлым пальчиком водит по линиям на папиной руке, будто читает гадальный сборник. матильда осталась дома страдать в одиночестве (у неё своя драма по этому поводу, она с самого утра демонстративно сидела на пороге спальни жопой к юнги). — смотри, минни, — намджун тыкает рулём в зеркало заднего вида, — там детки, видишь? с тобой будут играть, ты будешь самый красивый. — ма-ма, — комментирует чимин, что в его словаре последний месяц означает примерно что угодно, от «согласен» до «отдайте моё печенье или я разнесу эту богадельню». — вот именно, — поддакивает юнги, у которого в горле застрял ёж. здание яслей выглядит подозрительно мило: жёлтый фасад, окошки с нарисованными гусеницами, на крылечке толпятся такие же бледные родители с сумочками-непроливайками и взглядом «я не плачу, мне просто что-то в глаз попало». внутри пахнет манной кашей, дешёвым линолеумом и обещанием грядущей соплежуйской войны. воспитательница — омега лет тридцати по имени ли наён, с улыбкой такой широкой, что мин подозревает либо святость, либо хорошие антидепрессанты, — присаживается на корточки перед чимином и протягивает руку. — чимини-я, привет, я твоя сонсэн. пойдём, у нас там черепаха живёт настоящая, хочешь посмотреть? черепаха стала тем якорем, который ребёнок сразу же бросил в новое море. чимин отпускает папину руку с лёгкостью, с какой намджун отпускает свои носки по всей квартире, и убегает за наён, ни разу не обернувшись. ни. одного. блять. раза. у юнги в груди что-то лопается с тонким звоном, будто внутри разбили ёлочную игрушку. — и это всё? — шепчет он намджуну, цепляясь за рукав мужа, как утопающий за бревно. — он… он даже не помахал. — он в предвкушении, — мягко говорит альфа, гладя омегу по затылку. — это же хорошо, ему будет с кем носиться всратым веником, а мы уже не молодеем. — это плохо, намджун. это значит, я плохой папа, раз он без меня счастлив. это значит, я не уникален. это значит, любая женщина с черепахой может… — мин, ты сейчас договоришься. — я хочу домой. на крыльце омега всё-таки даёт волю слезам, и это не красивые слёзы из дорам с одной хрустальной капелькой, а самые что ни на есть мокрые сопли с подвыванием. намджун обнимает его, прижимая лицом к своей груди, и стоит молча, потому что знает: в этой ситуации любые слова — это пиздец, надо просто гладить по голове и ждать, когда циклон стихнет. — я не думал, что будет так, — гнусит юнги в его толстовку. — я думал, что буду крутым. я думал, что буду стоять, как мать вандама, и говорить «лети, мой сокол». — ты буквально мать вандама, — серьёзно отвечает альфа. — просто немного с протекающим лицом. домой они едут в подозрительной тишине. без чимина машина кажется пустой, как кошелёк юнги в последнее время. омега смотрит в окно и подсчитывает в голове: четыре часа. целых, нахуй, четыре часа без своего таракана. что делать четыре часа? как существовать четыре часа? раньше эти четыре часа разлетались как куры от лисы, потому что юнги в это время мыл малышу задницу, бегал за разбросанными игрушками, мыл задницу, пытался запихнуть в ребёнка цветную капусту под аккомпанемент проклятий, мыл задницу и переживал по всякой хуйне. а теперь — ровный, пустой кусок времени, нарезанный квадратами. дома матильда встречает их у двери и сразу же разочарованно мявкает, обнаружив отсутствие маленького тирана, который таскает её за хвост. кошка укоризненно глядит на юнги, мол, «куда ты дел моего котёнка, лысая обезьяна», и уходит обиженно лежать под батареей. — даже кошка меня осуждает, — комментирует мин, плюхаясь на диван. в первые двадцать минут юнги обновляет приложение детского сада с камерами семнадцать раз. на восемнадцатый намджун молча забирает у него телефон и кладёт на верхнюю полку шкафа. омега смотрит на мужа взглядом, в котором плещется вселенская скорбь и желание расчленить альфу маленькой кухонной лопаткой. — мне нужно знать, дышит ли он. — он дышит. они бы позвонили. — а если он подавится изюмом и они не успеют… — мин, — намджун садится напротив на корточки и берёт его лицо в ладони, — наш сын — крепкий маленький танк. он жуёт куриные хрящи быстрее, чем ты успеваешь это заметить и наорать. с ним всё будет хорошо. — я знаю. — тогда чего ноешь? — потому что мне без него хуёво, — честно отвечает юнги, и слёзы снова собираются в углах глаз, как очередь у касс перед новым годом. намджун вздыхает, поднимается, садится на диван рядом и притягивает мужа к себе под бок. они сидят так минут пятнадцать, и омега впервые за два года остро ощущает то, что психологи называют «опустевшее гнездо», только в его случае гнездо опустело временно и всего на четыре часа, но мозг рептильный, ему похуй, он истерит на полную катушку. — знаешь, что мы сейчас сделаем? — намджун целует его в висок. — если ты сейчас предложишь секс, я тебя ударю. — я предложу секс позже. а сейчас мы пойдём в спальню и ты будешь спать. потому что ты, мой дорогой, не спал нормально с момента, как чимин родился, а это, на минуточку, два с лишним года. юнги хочет возразить, но собственный организм подводит — он зевает так широко, что чуть не вывихивает челюсть, и аргументы рассыпаются, как печенье в кулачке у двухлетки. спал юнги три с половиной часа. это были, возможно, лучшие три с половиной часа за последние пару лет — глубокие, тяжёлые, без задней мысли о том, что вот-вот заверещит радионяня. он проснулся с отпечатком подушки на щеке, лужицей слюны на наволочке и чувством, что его пропустили через стиральную машину на режиме «деликатная стирка с любовью». намджун уже ждал в прихожей с курткой омеги наперевес. — пора? — пора, — кивает альфа. — и ты сейчас не побежишь туда как угорелый. ты пойдёшь спокойно, с достоинством, как джентльмен, забирающий сына из аристократического пансиона. бежал, конечно, юнги как потерпевшая курица на своих тоненьких ножках, про достоинство и речи здесь быть не могло. в фойе яслей он влетел такой пулей, что одна мама с младенцем шарахнулась к стене, как от автобуса. чимин сидел на маленьком стульчике в группе и сосредоточенно ковырялся пальцем в ноздре, изучая, видимо, тайны мироздания. увидев папу, он замер на полсекунды, а потом его лицо разгладилось, как простыня под утюгом, и расплылось в узнаваемой зубастой улыбке, от которой у юнги в груди всегда вырастает маленький лютиковый луг. — па-па-па-па-па! — кричит чимин и бежит на всех парах, спотыкаясь о собственные ножки. юнги ловит его на лету, прижимает к себе так крепко, что трещат маленькие косточки, вдыхает запах чужого шампуня и манной каши на детской шее, и наконец-то — наконец-то — может выдохнуть. — ну как ты, мой персик? как ты, моя креветочка? тебя не обижали? ты ел? тебя любили? — ма-ма, — отвечает чимин и тыкает пальчиком за спину юнги, где из-за угла выглядывает воспитательница с тёплой улыбкой. — всё было замечательно, — говорит наён, — он у вас прелесть. немножко командир, правда. отобрал у миру конструктор и сказал «моё». — весь в папу, — невозмутимо вставляет намджун из-за плеча юнги. — весь в отца, — парирует юнги, не разжимая объятий с сыном. на улице день уже сходит на закат, окрашивая небо в цвет персикового пюре (юнги после декрета видит мир только в гастрономических метафорах, простите). чимин сидит у отца на руках, болтает ножками и тычет пухлым пальчиком то в проезжающую машину, то в собачку на другой стороне улицы, то в облако, которое, по его глубокому убеждению, формой напоминает кота. — ну что, — спрашивает намджун, открывая машину, — завтра пойдём в садик? юнги смотрит на сына, на его щёки в крошках от какого-то печенья, на челку, которая встала в разные стороны после тихого часа, на то, как он сжимает в кулачке мятую бумажку, и понимает — пойдём. потому что вот так, потихоньку, шаг за шагом, нитка за ниткой, его персик отделяется, обретает контуры, становится отдельным маленьким человеком со своими тайнами, печеньями и черепахами. а юнги… а что юнги? он все это хавает, у него нет выбора… омега будет рядом, как маяк, как пристань, как точка возврата, к которой всегда можно пришвартоваться, когда устал плыть. — пойдём, — соглашается он и целует чимина в висок, в то самое место, где бьётся тонкая жилка, в которой умещается весь мир. вечером, когда чимин уже сопит между ними на большой кровати, раскинувшись звездой, юнги тычется носом в плечо мужа и шепчет: — а представь, в школу его поведём. — не сегодня, мин. — а потом — в универ. — не сегодня. — а потом он женится на каком-нибудь осле, и у него родится свой персик… — я тебе сейчас рот заклею. — …и я буду самым ахуенным дедом в этом районе. намджун хихикает в темноте, обнимая мужа и сына одной длинной рукой, и юнги наконец-то закрывает глаза. где-то в ногах ворочается матильда, занимая стратегически важное место между четырёх щиколоток. за окном тихо моросит апрельский дождь, перебирая по крыше пальцами, как пианист перед концертом. внутри маленького двухэтажного домика на сондоне спит камерная семья из трёх с половиной человек (матильда — это половина, не спорьте), и в эту минуту мир кажется юнги ровно таким, каким и должен быть. тёплым. сонным. до отвращения счастливым.

***

в субботу с самого утра у юнги в груди свербит знакомое неприятное ощущение, как будто он что-то забыл сделать или съел просрочку. омега вяло ползёт на кухню, шаркая тапочками, и только когда видит на столе вырезку из бумажки с записью «10:30, чимин, мастер чонха» — мин понимает, в чём собственно прикол. сегодня они идут стричь его персика. в нормальную, блять, парикмахерскую, как взрослые люди. до этого момента стрижками в семье ким и мин заведовал лично юнги, вооружившись детской машинкой с насадками от единицы до восьмёрки и нечеловеческим терпением. сидеть смирно чимин, разумеется, отказывался, поэтому процесс выглядел как родео не для слабонервных: альфа держал и пел дурным голосом «twinkle twinkle little star», юнги с боковым прицелом сапёра состригал максимум, что мог, пока ребёнок не уворачивался от лезвия очередным рывком в стиле нео из матрицы. результат всегда выходил неровный, с прядкой подлиннее за левым ухом, но никого, кроме тещи, это не парило. но недавно в районе открыли детский салон, который рекламировали так, будто это не парикмахерская, а оранжерея с орхидеями: с детскими креслами в форме гоночных машинок, телевизорами в каждом боксе и мастерами, прошедшими специальные курсы по работе с маленькими гремлинами. соен принесла листовку, тэхен сделал репост в сторис со словами «срочно ведите туда чимини, иначе он будет ходить как третья сестра гримм», ну, юнги и сдался. — у тебя такой вид, будто мы идём не на стрижку, а на причастие, — комментирует намджун, заходя на кухню в одних трусах и с полотенцем на голове. — это одно и то же, муж. это первый официальный шаг моего ребёнка в категорию «нелысых эстетов». я провожаю эпоху. — ты провожаешь два сантиметра волос. — зная меня, удивительно, что я позволил этому случиться, мы же буквально провожаем детство. намджун закатывает глаза с такой амплитудой, что в космосе, наверно, запускается метеоритный дождь. он подходит сзади, обнимает мужа за тощие плечи и тычется губами в шею. от его кожи пахнет душем и его новым шампунем со вкусом грейпфрута, который юнги уже втихаря заказал несколько штук впрок. — иди буди чикатило, — бубнит омега в плечо альфы. новое нелицеприятное прозвище ребенок получил неделю назад, когда, сидя один в зале, распотрошил мягкую игрушку и игрался с пухом еще полвечера. — он уже встал. — откуда ты знаешь? — матильда уже орала, просила о помощи. чимин в свои два года и пять месяцев — это уже не та круглая креветка, которой можно было любоваться по полчаса, пока он спит, и не та шарообразная фрикаделька, что ползала по ковру. он вытянулся, похудел в лице, скинул младенческую пухлость в обмен на абсолютно бесстыжие глаза, в которых читается «я знаю, что я красивый, и я этим пользуюсь». волосы тёмные, мягкие, с маленькими завиточками на концах лезут во все стороны, как будто на голове ребёнка постоянно небольшой тайфун. на макушке упрямый завиток, который раньше тэхен называл чупа-чупсом, а намджун — антеннкой для приёма сигналов вселенной. ну а характер у пацана развился такой, что мама дорогая. иногда юнги ловит себя на мысли, что в детский сад нужно водить с табличкой «осторожно, мини-диктатор». при этом — что особенно подкупает омегу как педагога — чимини обладает странным даром договариваться. может, конечно, и заорать благим матом, если разрушают его планы (например, отбирают пятый бутерброд), но если с ним говорить серьёзным тоном, как со взрослым, то малой въезжает с первого раза. юнги выяснил это эмпирическим путём ещё в полтора года, и с тех пор большую часть конфликтов они решают переговорами, а не криками. вот и сейчас, когда мин заходит в детскую, чимин уже сидит на полу в кучке игрушек, в одних трусах с динозаврами, и сосредоточенно загружает в свой пластмассовый самосвал лего, как взрослый дальнобойщик в начале смены. — минни, доброе утро, мой огурчик. — я не огурчик, — отвечает чимин, не поднимая головы. — я чимин. вот так вот, никаких ласковых прозвищ, спасибо. — а если очень-очень нежно — огурчик? — я чи-мин. — окей, господин чимин, доброе утро. сегодня мы с тобой идём в парикмахерскую. маленькая голова наконец поднимается, два чёрных глаза смотрят на родителя с лёгкой тревогой, потому что слово незнакомое, и в опыте чимина любое новое слово в исполнении папы — это либо что-то очень классное (карусель, мороженое, велик), либо что-то полное говна (укол, врач, шапочка зимняя). — это что? — это там, где будут стричь твои волосики ножницами. красивая тётя. — а у меня будут? — что у тебя будет? — ножницы. «это имя знает каждый…» — проносится в голове у родителя. — нет, малыш, ножницы будут у тёти. ты будешь сидеть и смотреть мультик. ребёнок задумывается, перерабатывая информацию своим маленьким, но уже довольно бойким процессором, и через пять секунд выдаёт: — а можно я ножницы. — нет. — а почему. — потому что ты ими отрежешь себе палец, котику хвост и матильде усы, в этом порядке. — а это плохо? — это пиздец. тут чимин убежденно закивал — значение данного термина было ему знакомо уж очень хорошо. дискуссия могла бы длиться вечно, потому что вопросы «почему» и «а что если» — это новый любимый жанр персика, такой себе философский нон-фикшн от двухлетнего автора. юнги читал, что это — нормально, что у детей в этом возрасте взрывается мозг от попыток уложить мир в категории, и каждый «почему» — это маленький кирпичик в фундамент картины мира. поэтому он не отмахивается, как иногда хотелось бы, а отвечает. с матом. но отвечает. через двадцать минут чимин одет в синие штанишки, белый свитерок и куртку, и стоит в коридоре с серьёзным лицом инспектора по технике безопасности. на ножках — маленькие белые кеды (соен подарила, до сих пор гордится). — чимин-а, — намджун присаживается на корточки, поправляя сыну воротничок, — ты теперь как мини-айдол. может, тебя ещё в группу какую-нибудь записать. — я не айдол. я чимин. — окей-окей. — а что айдол. — это такие красивые ребята, которые поют и танцуют, как дядя хосок. — я хочу как дядя хосок. — твою мать, — бурчит юнги, — мы его таким окружением сами вырастим. кошмар. где здоровая среда, где будущий нейрохирург-чимин, я спрашиваю. — чимин хирург, — обещает чимин неизвестно кому, кивая, — нейро. юнги чуть не плачет от умиления, хотя ребёнок только что повторил слово как попугай. парикмахерская «маленькая глория» располагается в трёх остановках, и юнги решает прогуляться пешком, чтобы чимин выпустил часть утреннего пара. погода — апрельская, чуть холодноватая, но солнце уже мажет лица тёплым маслом, в воздухе пахнет мокрым асфальтом и каким-то цветочным надругательством, которое устроили вишни во дворе. чимин идёт сам, держа папу за указательный палец, и каждые полминуты останавливается то поглазеть на голубя, то поковырять ботинком трещину в плитке, то спросить, почему та машина красная, а вот та — нет. — потому что люди разные. — а у меня будет красная. — у тебя будет любая, малыш, главное — хорошо учиться и работать, чтобы на нее заработать. — а сколько надо заработать. — много. пошли дальше. им попадается группа школьников лет двенадцати, в форме, с рюкзаками, одна девочка прижимает к груди плюшевого медведя с биркой какой-то коллекции, в наушниках у её подружки гремит какая-то жизнерадостная электроника, что-то про butter и smooth like, юнги мимолётно ностальгически вздыхает — он сам в их возрасте под такие песни умудрялся прокрастинировать домашку восемь часов кряду. — па, — теребит чимин за палец. — что, мой персик? — я не персик. — что, мой чимин? — я хочу пить. — подожди десять минут, в салоне попьёшь. — я хочу сейчас. — чимин, у меня нет с собой воды, прости. — а почему. — потому что я мудак. — а что такое мудак. — это папа, который не взял с собой водичку. вот, смотри, мы пришли. «маленькая глория» — это розовое здание с белыми буквами и витриной, на которой нарисованы дети в коронах и единороги. внутри — да простит юнги бог за все его обвинения в адрес стереотипного дизайна — действительно красиво. высокие потолки, мягкие пуфы для родителей, в углу — аквариум с разноцветными рыбками, около которого сразу же залипает чимин. на стенах — фотографии счастливых и причёсанных бейбиков, среди которых, к удивлению юнги, есть один знакомый: соен с её племянником с маминой стороны (соен на фотке держит ребёнка в воздухе, как муфасса симбу). — здравствуйте, вы к чонха? — улыбается администратор, девушка с двумя кудрявыми пучками. — да, мы — ким чимин. — а вы — ким…? — мин юнги, я папа, но он на фамилии мужа. — отлично, проходите, чонха сейчас подойдёт. их провожают в бокс, в центре которого — детское кресло в форме маленького самолётика, с настоящим штурвалом и кнопочками. чимин видит это сооружение и забывает обо всём — о воде, о ножницах, о том, что он чимин-а-не-огурчик. он залезает в самолётик сам, без помощи папы (это важно, не помогать, потому что чимин в фазе «я сам», и любая помощь воспринимается как личное оскорбление), хватается за штурвал и начинает рычать «врум». — это не врум, это самолёт, — поправляет юнги, садясь на пуф рядом. — врум. — у-у-у-у-у, малыш, у самолёта звук «у-у-у». — врум. — ну, окей. в проёме появляется мастер — невысокая омега лет двадцати восьми, в розовой футболке с маленьким барашком на груди и с волосами, которые она перекрасила в такой едкий мятно-зелёный, что юнги сразу вспомнил тэхена в его экспериментальный период. в руках у чонхи — детский фартучек с динозаврами, расчёска с зайчиком на конце и улыбка профессионального детского укротителя. — приветик, чимини-я! как дела? — я чимин. — я знаю, ты у нас сегодня будешь самый красивый, ага? — ага. — ты любишь мультики? у нас тут есть «бэйби шарк», «робокар поли»… — акула, — мгновенно сориентировался чимин, — акула. — акула так акула, — кивает чонха, включая на телевизоре впереди тот самый ёбаный «бэйби шарк», который юнги слышал примерно семь триллионов раз и который теперь играет у него в голове по ночам, как фоновая музыка из ада. пока чимин залипает на песню, мастер аккуратно расчёсывает ему волосы, мочит их из пульверизатора с тёплой водой и приговаривает ласковым голосом, чтобы у ребёнка не возникло ощущения, что с ним что-то делают против его воли. это, как юнги вычитал в одной из тысячи книг по детской психологии, ключевой момент: ребёнок должен чувствовать, что он субъект, а не объект процесса. что его волосы — его, и тётя только помогает. что он может в любой момент сказать «стоп» и его услышат. — чимин-а, ты готов? мы сейчас тут чуть-чуть пострижём, тут чуть-чуть подровняем, и будешь у папы красавчиком. — и я не красавчик. я чимин. — тогда будешь у папы — чимин. — угу. юнги ловит взгляд мастера в зеркале, и они обмениваются короткой улыбкой профессионалов. эта омега, видимо, и правда хороша, на лице нет ни капли замешательства и раздражительности. ножницы делают первый щёлк. маленькая прядка тёмных волос падает на пол. юнги, который сидит на пуфе с лицом стоика, неожиданно для себя чувствует, как у него под рёбрами образовался пузырёк воздуха, который тыкает и щекочет где-то рядом с сердцем. это та самая первая прядь — ну, не первая в принципе, потому что омега и сам периодически отстригал концы, но первая официальная, в кресле, у мастера. он смотрит, как чонха собирает срезанный пушок в маленький пакетик и протягивает ему: — это вам на память. многие родители хранят первый локон, у меня одна мамочка десять лет хранила, недавно показывала, представляете. у юнги перехватывает горло. он берёт пакетик и засовывает его в нагрудный карман куртки, прямо к сердцу, чтоб ему сейчас же не разреветься тут как припадочный, мать вашу. он смотрит на чимина, который с открытым ртом следит за акулёнком на экране, и в голове у мина начинают щёлкать кадры: вот этот же чимин в три недели, размером с пышную булочку, спит у него на груди и пахнет молоком. вот этот же чимин в шесть месяцев, впервые сидит сам и улыбается во весь беззубый рот. вот этот же чимин год назад топает по луже в резиновых сапожках и не понимает, что папа на видео сейчас рыдает. вот этот же чимин полгода назад впервые сказал «папа», глядя одновременно на юнги и на намджуна, и юнги тогда сделал вид, что не плачет, хотя он плакал, естественно. а вот этот же чимин — сейчас. сидит в самолётике с самым серьёзным лицом, ножками не достаёт до подставки, и какая-то незнакомая тётя в розовой футболке стрижёт его волосы, и они падают, и их уже не вернуть. — вы в порядке? — спрашивает чонха, не отрываясь от работы. — я в порядке. — все папы так в первый раз. — я не «все папы», блять, — буркает юнги себе под нос, и тут же ловит свой взгляд в зеркале и краснеет, потому что это, конечно, прозвучало как у конченой пизды. — ага. все вы не «все папы», — улыбается мастер насмешливо. стрижка длится минут двадцать. чимин сидит почти спокойно, только иногда дёргается, когда хочется почесать нос, и тогда чонха терпеливо ждёт, пока он почешется. на двенадцатой минуте малыш всё же начинает капризничать — голова устаёт держаться ровно, песня про акулу уже задолбала, и хочется, в конце концов, обратно трепать нервы папе. но в этот момент юнги достаёт из рюкзака свой главный козырь, припрятанный на случай экстренной ситуации, — маленький пакетик с курагой. — чимин, держи. — это что. — это конфетка. — это не конфетка. — это конфетка, мой малыш, просто природная. и она вкусная. ребёнок недоверчиво берёт пальчиками сухофрукт, нюхает, как маленький дегустатор, и кладёт в рот. через секунду глаза его расширяются — он влюбляется, как влюблялся в каждый новый продукт, что был хоть отдалённо сладок. с третьей курагой во рту чимин окончательно успокаивается и досиживает до конца стрижки как маленький будда. — готовенько, — выдыхает чонха и поднимает зеркало перед чимином, — нравится? ребёнок изучает себя внимательно. он редко видит себя так подробно и так близко, и это, видимо, для него — событие. он пробует наклонить голову в одну сторону, в другую, потрогать пальцем чёлку, которая теперь лежит ровно и аккуратно, обрамляя его маленькое лицо. потом он смотрит на юнги в отражении. — я красивый, — выдаёт он. — ты невероятно красивый, — соглашается юнги серьёзно, — ты сейчас как маленький принц с обложки журнала. — а я не красавчик. — нет, ты красивый. это другое. — угу. на самом деле, это был важный момент, который юнги отметил у себя в мысленном дневнике. «красивый» как факт, как качество, как часть себя — это нормально, потому что это про принятие своего тела и лица. «красавчик» в его собственной системе пах чем-то таким снаружи, что-то про оценку со стороны, про роль, про маску. чимин в свои два с половиной интуитивно эту разницу уловил, и пусть мин юнги по этому поводу немножко лопнет от гордости. — ну а теперь — папа, — говорит чонха, — на вас тоже запись. — чего? — ваш муж записал. — этот сукин сын, — улыбается юнги в зеркало. намджун, разумеется, не предупредил. потому что если бы предупредил — омега нашёл бы тысячу отговорок, начиная от «у меня болит голова» и заканчивая «у нас закончились яйца». а так — ну ты же уже здесь, ну сядь, ну дай человек выровняет тебе твою растрёпанную башку, которую ты не стриг полгода. юнги садится в большое взрослое кресло, чимин залезает к нему на колени с куском кураги в каждой руке и обнюхивает папу как кошка. — па, у тебя волосики. — да, у меня тоже волосики, малыш. — тебе тоже постригут? — да. — а тебе можно ножницы? — нельзя. — а почему. — потому что мне их вряд ли дадут, чимин. — а тебе тоже мультик? — нет, мне музыку. чонха ставит в колонке какую-то ненавязчивую инди-волну, что-то про любовь и весну, и начинает работать с волосами мина. омега впервые за долгое время позволяет себе расслабиться — закрыть глаза, выдохнуть, почувствовать тёплые пальцы чужого омеги в своих волосах. этот простой жест — когда тебе моют голову в раковине, массируют кожу головы, аккуратно перебирают пряди — это блять, самая недооценённая форма терапии в мире. мин чуть не засыпает. — у вас классные волосы, не редеют, — комментирует мастер. — это пока. жизнь долгая. — а вы какой длины хотите? — на ваше усмотрение. только не очень коротко, пожалуйста. муж любит их хватать. чонха давится смешком от беспардонности нового клиента, а юнги, на самом деле, так привык общаться исключительно с близкими людьми, что уже начинает хуёво фильтровать базар. чимин, который, конечно, всё запомнил и через неделю радостно повторит это на семейном ужине у мамы намджуна, поднимает на папу серьёзные глаза: — а зачем хватает. — ну, иногда люди так делают, когда любят, — выкручивается юнги. — и я могу. — нет, малыш, ты не альфа, ты омега. — а это разница? — это разница, малыш. поговорим, когда тебе будет восемнадцать. или восемьдесят, желательно. чимин кивает с философским видом и возвращается к кураге. пока юнги стригут, в соседний бокс приводят ещё одного ребёнка — мальчика лет четырёх, с младшей сестрой на руках мамы. мама — высокая омега в спортивках, с уставшим, но добрым лицом, явно из тех, кто не спит уже три года подряд, потому что у одного — колики, у второго — ужастики. её дочь тоже звали чимин, юнги, услышав это, давится воздухом, а старший садится в самолётик с видом ветерана и с порога заявляет мастеру: — как в прошлый раз, и не короче, иначе мама расстроится. — конечно, джэ-я, не короче. юнги с мамой удается немножко перекинуться некоторыми репликами — про сад, про прививки, про то, какое детское молочко лучше брать, и юнги внезапно ловит себя на том, что а) ему легко общаться с этой омегой и б) он сейчас — реально один из них. один из «родителей в районе». один из тех, кто стоит с коляской у светофора. ему уже сто миллионов лет, он замужем, у него есть семья и бухать за гаражами, как в сладкие пятнадцать, уже нельзя. это произошло как-то незаметно, и юнги думает: «а ведь я когда-то ненавидел эту категорию». когда-то юнги с пеной у рта объяснял в институте, что родители — это люди, которые жертвуют собой ради непонятно чего, и что он сам никогда этого делать не будет. а сейчас юнги сидит с курагой в кармане и слюнями чимина на свитере и понимает, что ничем ради ребёнка он не пожертвовал — наоборот, обрёл. что чимин — не его проект, не его собственность, не его продолжение. чимин — это совершенно отдельный, маленький, упрямый, чуть-чуть нахальный мальчик, который сейчас сидит у него на коленях с двумя кусочками кураги в руках и считает себя своим собственным чимином. «мой чимин» — то есть «принадлежащий мне самому». вот это, блять, формулировка. у юнги опять щиплет в глазах. блин, мужик, соберись. — готово, — говорит чонха через двадцать минут, отступая на шаг. омега смотрит в зеркало. на него глядит другой человек: с аккуратно подстриженными прядями чуть ниже затылка, чёлкой, лежащей набок, без полугодовой запущенности на висках. он выглядит моложе, чем сегодня утром, ещё лет на пять, и это, возможно, обман света и хорошего шампуня, но юнги решает поверить. — па, — комментирует чимин с серьёзностью эксперта, — ты тоже красивый. — спасибо, мой чимин. — не красавчик. — красивый. договорились. на выходе из парикмахерской их ловит хосок, который как раз шёл мимо со своей танцевальной студии — он там преподаёт два раза в неделю младшей группе. в наушниках у друга какая-то жирная басовая партия, на нём — чёрная толстовка с белой надписью на спине, которую юнги краем глаза успел прочитать как «more», но это, скорее всего, обрывок чего-то длиннее. — оооо, — басит хосок, увидев их свежепричёсанные физии, — вот это мажоры. вот это шикуют. чонгука родного позвать забыли, да? — чонгук не наш ребёнок. — чонгук — наш всеобщий ребёнок, мин, не позорься. чимин при виде хосока сразу же делает свой коронный финт — отрывается от папы и бежит к дяде с воплем «хооо!», протягивая обе ручки вверх. хосок ловит его на лету, подкидывает один раз и прижимает к себе, утыкаясь носом в свежевымытые волосы. — оооо, ты пахнешь как шампунька. красиво. кто это так тебя? — тётя, — отвечает чимин, — у неё зелёные волосы, как у тэхен-самчуна было. юнги икает от смеха, потому что эту фразу однажды услышал ребенок от него самого, и она с тех пор, видимо, циркулирует у чимина в голове. — у тэхен-самчуна было, да, — кивает хосок серьёзно. — и не один раз. — а у тебя они черные. — у меня они черные, корзиночка. — а ты красивый. — я красавчик, — поправляет хосок. — нет, — твёрдо говорит чимин, — красивый. у юнги в груди опять что-то лопается, как маленький мыльный пузырь. они идут пешком к ближайшему кафе, в котором подают тёплое какао с маршмеллоу — это новый ритуал, который юнги придумал именно для таких дней, когда событие требует фиксации. чимин на руках хосока разглядывает прохожих и тыкает пальчиком в каждого с собакой. хосок выглядит как самый счастливый дядя в этой галактике, и юнги невольно прикидывает, каким бы отцом был чон.

***

про возраст «нет» юнги читал ещё на восьмом месяце беременности, обмазавшись маслом для растяжек и листая форумы для родителей-неудачников (а нормальных там и нет, не питайте иллюзий). тогда омега, светящийся как новогодняя ёлка от собственной значимости и грядущей миссии «вырастить идеального человека», самонадеянно думал, что уж его-то креветка минует эту фазу, ведь воспитывать его будет он, юнги, мать его, мин, читавший выготского, монтессори, петрановскую и даже какого-то лысого американца с подкастом про детскую психологию, имя которого омега забыл сразу, как только закрыл вкладку. ну что я могу сказать. ты был наивным дурачком, юнги. в два с половиной чимин официально вступил в эту блядскую фазу с торжественностью корейского императора, заходящего на престол. слово «нет» стало его боевым кличем, любимым лакомством и универсальным ответом на любой вопрос мироздания. ты будешь кашу? нет. ты будешь конфету? нет. (потом подумал, исправился: «да»). пойдём гулять? нет. пойдём домой? нет. ты любишь папу? нет, нет и ещё раз нет, причём с таким выражением лица, будто папа лично виноват в смерти его любимого хомячка (хомячка нет, есть матильда, и она прекрасно жива, но контекст не важен, важен бунт). юнги первое время воспринимал каждое «нет» лично, как удар под дых. он же, блять, такой мягкий и понимающий родитель, всегда объяснял, никогда не повышал голос (ну, почти никогда, эпизод с тарелкой и брокколи мы вычёркиваем из протокола). а тут собственный комок с челкой одуванчиком и щеками, в которые можно вонзить лицо целиком, говорит ему «нет» с такой убеждённостью, будто только что прочитал ницше и пришёл к выводу, что папа — это устаревшая концепция. помогли два часа разговора с тэхеном (который, надо признать, в детской психологии разбирается чуть лучше, чем в собственной личной жизни) и одна большая кружка с матчей-латте. — юнги, детка, — тэхен сидит на полу гостиной по-турецки, пока чимин с упоением раскладывает по нему игрушечные машинки, как сапёр мины, — «нет» — это не про тебя. это про него. он только что обнаружил, что он — это отдельный человек, не папа и не отец, не матильда и не тэхен. он сепарируется, и это охуенно. отказ — это его первый инструмент проявления воли. лишишь его этого инструмента — получишь тряпку в тридцать лет, которая будет жрать, срать, спать с каким-нибудь жирным альфой-неудачником-мужем по воскресеньям и не сможет даже изменить ему. — фу, тэхен. — ну а что, утрирую для наглядности. в общем, юнги выдохнул, расслабил очко (фигурально, в общем смысле) и перестал воспринимать каждый бунт двухлетки как личное оскорбление. зато теперь у них в доме есть устойчивая практика: чимин говорит «нет», юнги соглашается («хорошо, не будешь»), а через пять минут чимин сам приползает и просит ту самую кашу, от которой только что отказался с интонацией шекспировского трагика. потому что когда никто не давит, отказываться вроде как и незачем, и пиздец как обидно сидеть голодным из принципа. вот так вот, дети мои, работает уважение к воле ребёнка. к двум годам и семи месяцам чимин из колобочного младенца превратился в худенького пацанчика с длинными ногами в коленных ямочках, пухлым ртом и глазами, в которых, кажется, можно утонуть всем тихим океаном разом. он говорит уже целыми фразами, правда, синтаксис у него собственный, авторский, ни у одного лингвиста такого ещё не было. «папа лежи мама ходи матильда жопа кушать» — вот примерный уровень. но юнги научился расшифровывать этот язык быстрее, чем гугл-переводчик распознаёт фарси: «папа, ложись на пол, мама пошла на работу, матильда хочет, чтобы ей погладили попу, а я хочу кушать». всё ясно, всё логично, сын у него гений, выдайте ему нобелевку. потом ребёнок наконец-то начал называть намджуна отцом, а не мамой, что заставило альфу пустить скупую мужскую слезу в воротник толстовки. произошло это не благодаря педагогическим усилиям, а потому что чимин подсмотрел мультик про котёнка и понял, что папа и мама — это две разные единицы. — спасибо, котёнок, — серьёзно говорит намджун телевизору, прижимая руку к груди. — пожалуйста, — отвечает за него юнги фальцетом. самое потрясающее в новом возрасте — это то, как чимин начал замечать себя. вот сидит он перед зеркалом в прихожей, разглядывает своё отражение, тыкает пальчиком в нос (в отражение, не в свой) и сосредоточенно говорит: — чимини. потом тыкает в свой нос. сличает. думает. ещё раз тыкает в отражение, потом в нос. снова в отражение. в нос. лицо становится таким, как у архимеда в момент озарения, и чимин с гордостью провозглашает на всю квартиру: — я! юнги в этот момент чуть не выронил кружку, потому что — а вот оно, господа, оно самое, та зеркальная фаза, о которой так красиво писал лакан. вот так оно и происходит: ребёнок собирает себя в единое целое из отражений в зеркале, в глазах папы, в восторженных вздохах тэтэ. до этого был размазанный коллаж из ощущений, а теперь — есть «я». отдельный. цельный. со своим хохолком, носом и желанием засунуть пальцы в розетку. именно из-за этого «я» теперь не подходи к чимину с расчёской — он сам. не подходи с ложкой — он сам. не подходи с штанами — он сам, и ничего, что они надеты задом наперёд, зато сам. юнги отступил с позиции диктатора на позицию советника по особым поручениям и в принципе считает, что это правильно. сам так сам, чем меньше папа в кадре, тем больше шансов, что вырастет нормальный человек, а не размазня с тревожным расстройством, потому что папочка всегда лучше знает. ах да, ещё одна важная деталь: волосы. у чимина на голове образовался такой одуванчик, что соседская бабушка как-то на лавочке спросила юнги, мальчик у них или девочка. омега ответил «мопс», потому что был не в настроении, но мысль засела. стричь. давно пора стричь. — я не понесу его к этой пизде из «детского рая», — сразу ставит ультиматум юнги, кидая в намджуна носок (чистый). — я там был с соен в прошлом месяце, у них уровень сервиса как в советском гастрономе. эта тётка спросила меня, дать ли ребёнку леденец, я говорю «нет, у нас аллергия» — и она ему даёт. леденец. ребёнку. с потенциальной анафилаксией. я не вернусь. — у нас же нет аллергии. — нет. но она об этом не знала. ну а потом мы знаем, что было.