Покуда мы будем жить. Сейчас и в вечности

Гермиона врала гораздо чаще, чем ей бы того хотелось. Разумеется, она знала, что врать плохо, что это не ведет ни к чему хорошему и обычно привлекает только еще больше проблем, но поделать ничего не могла. Как-то иначе уже не получалось. Если уж на то пошло, она не понимала, почему учителя в школе все еще верили ей: начиная с самого первого курса, когда они с Гарри и Роном подружились, она только и делала, что что-то выдумывала и сочиняла, прикрывая себя и мальчишек от грозного взгляда профессоров и сурового наказания. В конце концов, как правило, их авантюры вскрывались: то они нечаянно довели до смерти преподавателя Защиты, то Гарри зарезал огромную змею — несчастная Макгонагалл хваталась то за сердце, то за голову, то за перо. Но родителям так ни разу и не написала. Врали они с Гарри и Роном всегда вместе: Гермиона плела какую-то чушь, Рон дополнял ее деталями с самым что ни на есть честным лицом, а Гарри поддакивал и кивал головой. Давать Гарри слово было нельзя — его могло занести, и тогда пиши пропало. Вообще-то говоря, она иногда размышляла, как так вышло, что она так часто говорит неправду. Гермиона вообще размышляла много, а, если верить вездесущим близнецам Уизли, слишком много. Она припомнила, что впервые стала завираться на первом курсе, в разрушенном ко всем чертям туалете, когда Снейп стоял, стараясь подобрать цензурные слова, а Квирелл — мир его праху — вообще был лишен дара речи. Она сообщила, что Гарри и Рон — герои, она — наивная дура, а тролль — жертва обстоятельств. Жертва обстоятельств закряхтела, пустила из носа зеленый пузырь, Поттер, подтверждая свое звание героя, еще раз хорошенько треснул тролля по лысой башке, а профессор Квирелл свалился в обморок лицом вниз второй раз за вечер. Снейп брезгливо сделал шажок в сторону. Наверное, необходимость врать приходила откуда-то со стороны жаждущих приключений Гарри и Рона, во всяком случае, так объясняла себе это Грейнджер. Оба гриффиндорца патологически не могли следовать правилам. — Если Оливер скажет им ни в коем случае не трогать бланджеры, — сообщила она Перси Уизли на отборочных в сборную в начале второго курса, — будь уверен, это будет первым, что они сделают. Вообще-то, в этом была логика. Поттер вырос в семье Дурслей, где каждое правило априори было направлено в ущерб его собственным интересам, Уизли был младшим из шести братьев, и уж, конечно, всячески хотел выбиться за рамки. О собственной тяге к приключениям Гермиона старалась не думать. В конце концов, она-то правила любила! И следовала, хотя, конечно, и не всегда. Уж точно не тогда, когда от нее и ее друзей зависела судьба мира (черт, почему это каждый раз оказывалось правдой?). Так или иначе, врала она более чем достаточно. Выгораживая Гарри перед Локонсом («профессор Дамблдор хотел с ним поговорить, и поэтому мистер Поттер вынужден задержаться»), заступаясь за Рона («ну что вы, эти слизняки — просто результат тренировки новых заклинаний, никаких драк»), отстаивая Хагрида («он ничего не говорил нам о Николасе Фламеле, мы сами догадались»), спасая баллы факультета («Невилл, мы не собираемся делать ничего такого»), и снова выгораживая Гарри и Рона, которые подозрительно долго просидели накануне в библиотеке над медицинскими книгами («сыпь у Малфоя? Я умоляю вас, эти двое в жизни бы не смогли наложить такие чары!»). Действительно удивительно, что ей еще верили. Пожалуй, исключение составляли только профессор Снейп, который не верил вообще никому, да Филч, который верил окружающим даже меньше, чем Снейп. Дамблдору Гермионе врать пока еще не доводилось. Так, мадам Помфри абсолютно убедилась ее словами о превращении в девочку-кошку из-за неудавшегося зелья ночного зрения, Макгонагалл безоговорочно поверила исключительно научному интересу в вопросе о Тайной Комнате, а Локонс — тому, что ей надо в запретную секцию ради материалов для доклада. Верили даже близнецы Уизли, хотя, вероятно, просто эксплуатировали всеобщее доверие к ней. — Гермиона сказала, что это весело, нам надо туда сходить, пойдем же, Джордж, пока, мам! — идеальная отмазка. Впрочем, этого Гермиона, конечно, не могла знать, в ее отсутствие они тоже не гнушались пользоваться ее светлым именем. — Мам, ну Гермиона тебе скажет, мы были все время тут, мы не могли сделать этого, — и миссис Уизли верила, хотя в действительности в комнате на момент взрыва котла не было ни Фреда с Джорджем, ни Гермионы с Роном и Гарри. — Перси, уймись, Гермиона подтвердит, это зелье абсолютно безвредно, и с нами ничего не будет, если мы попробуем его на себе, — Гермиона в тот момент была на втором курсе, близнецы на четвертом, Перси на седьмом, а у зелья могла быть масса побочных эффектов, самые безобидные из которых проходили, надо сказать, на пятом году обучения, но никого ничего не смущало. Гермиона врала нагло и беспардонно всем, даже собственным родителям («мам, в школе абсолютно безопасно, магия для этого и существует!»), кроме Гарри и Рона.

Ложь Первая.

После второго курса Гермиона была достаточно подавлена. Еще бы! Провести столько времени на больничной койке… Поэтому в новом учебном году она твердо решила взять от школы все, что только возможно, и, получив в августе письмо с выбором курсов, твердой рукой отметила все — даже Прорицания и Искусство Живых Портретов. Ответ из школы пришел через два дня. «Уважаемая мисс Грейнджер, Сожалею, но Вы не сможете посещать все выбранные Вами курсы из-за наложений в расписании. Прошу Вас оставить из списка два, отметив их приоритетность. С наилучшими пожеланиями, М. Макгонагалл» Гермиона глубоко вдохнула, выдохнула, погасила огонь под еще недоваренной картошкой и, начисто забыв, что хотела приготовить обед, воинственно прошагала к себе. Так началось ее почти трехнедельное противостояние с заместителем директора, которая в конце концов была вынуждена сдаться над напором девушки, убедительно доказавшей, что ей жизненно необходимы все-все факультативы. Гермиона торжествовала. Ей даже не пришлось пускать в ход несокрушимый аргумент об уголовной ответственности школы за то, что сотворил с ней Василиск. Макгонагалл признавала, что выход, действительно, есть. В конце августа Гермиона прибыла в Лондон. — Послезавтра состоится заседание в Министерстве, и они примут решение, можно ли доверить вам Маховик Времени, — сообщила профессор, встретив студентку с поезда. Видеть Макгонагалл вне стен школы было по меньшей мере необычно. — За два дня вам необходимо подготовить свою речь, а также подготовить кое-какие бумаги. Рекомендации из школы я уже составила. — Хорошо, спасибо! — Гермиона тащила за собой огромный чемодан и еле поспевала за волшебницей, шагавшей чуть впереди. — На эти два дня остановитесь у меня, — тоном, не терпящим возражений, сообщила Макгонагалл. — Людвиг поможет вам с текстом для защиты, пока я буду занята бумагами. Нельзя сказать, что школьники так уж никогда и не обсуждают своих преподавателей, но вот их личная жизнь, пожалуй, обычно не входит в интересы среднестатистического студента. Уж по крайней мере, в интересы Гермионы она не входила. Поэтому остаток дороги она пыталась усмирить проснувшегося в голове демона любопытства: кем же был этот Людвиг? Неужели профессор была замужем? Или, возможно, это был друг, сосед? Сын? Все вопросы разрешились, стоило волшебницам подойти к двери дома в спальном районе города и позвонить в нее. — Минерва, мисс Грейнджер! Наконец-то, я уже начал волноваться, — это был мужчина средних лет, и, хотя на его лице почти не было следов морщин, его волосы были пепельно-седыми. — Позвольте представиться вам, Людвиг Макгонагалл. Глядя на семейство Уизли любой бы без сомнений заявил, что вся эта орава — родственники. Даже если смотреть в черно-белом фильтре. Точно также, глядя на хозяев дома, всякий бы сразу заключил, что эти двое были братом и сестрой: один и тот же нос, изгиб подбородка, идентичные надбровные дуги — разве что, пожалуй, Минерва Макгонагалл была куда старше. — А вы, наверное, и не знали о моем существовании раньше, — весело заявил Людвиг, стоило женщине раздеться и уйти куда-то наверх, бросив через плечо, что она спустится к ужину. — Моя сестра не любит распространяться о себе, — он улыбнулся еще шире. Он оказался магическим юристом. — На самом деле, я довольно плотно работаю со школой, — сообщил он еще через полчаса, когда они, разложив на столе бумаги с основными аргументами Гермионы, стали сортировать их по степени важности. — Вы же понимаете: в школе происшествия происходят ежегодно, одно только это дурацкое проклятие учителей Защиты чего стоит. Или хотя бы в прошлом году — Василиск. Необходимо разрулить такие ситуации как можно быстрее и без шума, и тогда зовут меня. Какие бы связи ни были у Дамблдора, здесь надо оперировать языком законов. Людвиг не шутил, когда говорил, что смог утрясти даже происшествие с огромной змеей-людоедом в подвале детского образовательного учреждения. Заседание закрепило за Гермионой право пользования Маховиком по ее усмотрению на целых три года. — Я же сказал, — Макгонагалл, кажется, не умел не улыбаться. — Мисс Грейнджер, надеюсь, вам не нужно объяснять, что об этом не должен знать никто, — профессор Макгонагалл, кажется, была больше встревожена, чем обрадована. — Гарри и Рон, — попробовала было возразить Гермиона, но тщетно. — Особенно Гарри и Рон, — отрезала та. В этот момент ее окликнул какой-то тучный мужчина в мантии, и она отошла прочь. — Не сердитесь на нее за эту ее суровость, — снова улыбнулся Людвиг. На этот раз улыбка вышла печальной. — Когда ей было восемь, родился я, и до самого ее отъезда в школу она заботилась обо мне. А потом, когда мне исполнилось восемь, она сломала спину на соревнованиях по квиддичу. Она четыре месяца пролежала в постели, и теперь уже я заботился о ней, как умел. В школу она вернулась в корсете и со строгим запретом не то, что летать, даже бегать. Это здорово подкосило ее, не говоря уже о том, что перечеркнуло всю спортивную карьеру, и с тех пор она стала куда мрачнее, чем была раньше. Она буквально живет заботами о школе. — Профессор играла в квиддич? — Гермиона не знала, что ответить на такое откровение, и поэтому спросила первое, что пришло ей в голову. — Она была в составе юниорской сборной страны, — и в этой улыбке была настоящая гордость. Как-то так и вышло, что за несколько дней до начала сентября Гермиона, решившая не возвращаться домой на столь короткий срок, поселилась в Дырявом Котле, куда по удивительному стечению обстоятельств уже наутро нагрянули все Уизли. Рон стиснул ее в объятиях так, что девушке показалось, ее ребра сейчас захрустят и сломаются, и остаток школы она проходит в старом корсете профессора со строгим запретом на полеты, пробежки и общение с громилой-Уизли. — Как я рад тебя видеть! Что ты тут делаешь? — она усилено дышала, стараясь прийти в себя после эмоциональной встречи, и поэтому ляпнула первое, что пришло ей на ум. — Приехала выбрать животное, — она махнула рукой в сторону Живоглота, прощального подарка Людвига Макгонагалл. — Красавец, правда? Рон перевел взгляд с Живоглота на Гермиону, затем на Коросту и снова на Живоглота. Кот клацнул зубами. Рон побелел и сглотнул. Толстая крыса в руках Рона панически завертелась, прячась под куртку. — Моей крысе конец, — пробормотал он себе под нос. — Не бойся, — рассмеялась Гермиона. — Уверена, Глотик не будет охотится за твоей Коростой! — она еще не знала, что впервые соврала Рону, однако не прошло и четверти часа, как лоснящийся от самодовольства Живоглот принес хозяйке в зубах полумертвую от страха крысу ее друга. И потянулась вереница обмана все дальше и дальше. Первую неделю Гермиона сгорала со стыда: еще бы! У ее друзей не было от нее никаких секретов, в то время как у нее их с каждым днем становилось все больше. Впрочем, к третьей неделе сентября, когда учебный год набрал темп, стыдиться стало как-то некогда: вместо двадцати четырех часов сутки Грейнджер стремительно приближались к тридцати. Это было довольно утомительно. Неделя, ставшая длиннее чуть ли не на двадцать процентов, одновременно тянулась бесконечно долго и пролетала за секунду. Количество домашки, которую каждый вечер должна была выполнять Гермиона, росло с каждым новым днем, и в какой-то момент ей пришлось завести целый список, поскольку иначе она рисковала упустить и забыть что-либо, а потом второй, третий, и, наконец, список списков. А между тем ведь были еще и ее друзья, которым необходимо было помогать хотя бы с зельями, был профессор Люпин, помогать которому на уроках с первокурсниками она вызвалась еще в первую неделю, были курсы для старост, куда ее прочили нынешние представители Гриффиндора на следующий год. По вечерам сил у Гермионы хватало только на то, чтобы вползти в спальню и рухнуть на кровать, забываясь глубоким сном, причем иногда она отрубалась, забыв стянуть с себя мантию и школьную форму, и в такие вечера ее соседкам приходилось ее будить и буквально самостоятельно переодевать, настолько сильно она уставала. Как-то в начале октября Анджелина Джонсон, уже принявшая после тренировки душ, а потому расслабленная и счастливая, протянула задумчиво: — Вот бы иметь машину времени, а? Столько можно было бы успеть! Гермиона почувствовала, что ее сейчас либо стошнит, либо она расплачется, и спешно покинула гостиную, нагруженная горой книг. Не то, чтобы она особенно доверяла близнецам Уизли. Вернее, они были последними, кому она доверила бы свой секрет — просто потому, что вокруг них все время была какая-то шумная компания, и она небезосновательно полагала, что именно такие компании способствуют тому, что в Хогварсте все знают всё обо всех. Нет, тут не было никаких мотивов, никакого особенного отношения, как мог бы подумать кто-нибудь, просто так вышло, что именно один из близнецов стал первым человеком, узнавшим ее секрет. Всего о том, что она имела право на то, чтобы пользоваться Маховиком, знало с полдюжины людей из Министерства, Людвиг Макгонагалл, да Дамблдор и сама профессор Макгонагалл, провернувшая всю эту махинацию. Вся жизнь Гермионы в этот год была направлена на то, чтобы скрыть собственные скачки во времени: никогда не упоминать на Древних Рунах, что она посещает Прорицание, не говорить в Дуэльном Клубе о занятиях по Продвинутым Зельям, и уж, конечно, никогда и нигде не говорить о посещении курса Основ Домашних Чар, потому что они пересекались буквально со всеми другими. В библиотеке она изменила своей привычке садиться за длинные общие столы и стала все чаще и чаще занимать маленькие столики у окна. В ответ на вопросы мадам Пинс, когда та удивлялась разбросу интересов студентки, она привычно отвечала, что жалеет, что не может изучать все-все, и старается наверстывать сама. Впрочем, этих разговоров она тоже старалась избегать. Фред Уизли узнал ее секрет совершенно случайно. Это случилось в четверг, после Истории Алхимии, когда ей нужно было уже спешить на Основы Домашних Чар. Она влетела в привычно пустой кабинет на пятом этаже, вывалила свои книги и пергаменты за преподавательскую кафедру, схватила заранее приготовленные конспекты и свитки для новой, а затем вытащила Маховик и сделала полтора оборота. Но на паре их задержали, и поэтому Гермионе пришлось снова бежать, чтобы успеть вернуться в то место, откуда она переместилась, вовремя. Пулей вылетев из-за угла, она не успела толком затормозить, и поэтому со всего маха влетела в Фреда Уизли, который стоял у дверей то-самого-ее-любимого-вечно-пустого-кабинета. Фред Уизли — хотя, впрочем, тогда она и не знала, что это Фред — стоял и смотрел, как Гермиона-из-прошлого делает полтора оборота и растворяется в воздухе. А через секунду ему в бок врезалась Гермиона-из-настоящего. На секунду воцарилось гробовое молчание. А затем воспаленный паникой мозг девушки сделал самое неразумное, что только было возможно. Задушено пискнув, она развернулась на каблуках и бросилась бежать. В пятницу, к счастью, у нее не было ни одного пересечения расписания: профессор Люпин снова болел. Она просидела весь день тише воды и ниже травы, ни разу не ответив на уроках, с настолько несчастным лицом, что добряк-Флитвик пригласил ее в субботу прийти к нему в кабинет и поговорить о том, что ее беспокоит. В любой другой день Гермиона бы была несказанно рада такому предложению, даже, пожалуй, самую малость загордилась бы, однако сегодня она могла думать только об одном: только бы не встретить в коридоре близнецов. Но вечером в библиотеке Уизли сам плюхнулся к ней за столик, с настолько расслабленным и вальяжным видом, словно каждый день сидел здесь. Мадам Пинс уставилась на редкого посетителя с подозрением, и, кажется, именно в эту самую минуту задумала установить рядом со своим столом кнопку тревоги. — Вы на отработку, мистер Уизли? — неприязненно спросила она. — Нет, нет, я к мисс Грейнджер, мы вместе готовим проект, — улыбнулся он в ответ. — Все в порядке! Гермиона побелела и позеленела. Что-то в желудке перекрутилось и провалилось вниз. Мадам Пинс, наивная женщина, чтоб у нее закладка всегда из книги выпадала, настороженно кивнула, даже не ставя под сомнение фразу с участием одного только имени Гермионы. — Что тебе нужно?.. — едва ли не заикаясь от ужаса спросила она, стараясь придать голосу обыкновенные интонации. — Я Фред, — дружелюбно подсказал юноша, улыбаясь. — Не бойся, я не съем тебя. Ну же, Грейнджер, приди в себя! Мы же друзья, ну, друзья не смотрят друг на друга такими глазами. Легче от этого не стало. Гермиона почувствовала, что, если ей это будет на руку, ей совсем не составит труда упасть в обморок. — Ладно, если ты не хочешь ничего сказать, скажу я, — Фред толкнулся правой ногой, откинувшись на стуле под недовольным взглядом мадам Пинс. Кроме них троих в библиотеке никого не было, однако он все равно быстро оглянулся и проверил, не сможет ли кто-нибудь их услышать. Библиотекарша была далеко, и, конечно, не могла разобрать слов. — Сегодня я прошелся по преподавателям, поспрашивал про успеваемость студентов третьего курса, будто бы по поручению декана. И, знаешь, что, — он хитро прищурился, — почему-то о тебе не слышали только на занятиях по Полетам для тех, кто хочет через год в сборную, да в хоре. Все остальные преподаватели утверждают, что ты ходишь на их занятия. Удивительно, да? — Гермиона подумала, что это самое время хлопнуться в обморок, но все-таки решила попробовать возразить. — Это какое-то недоразумение, я… — Фред перебил ее. — Рон сказал, что ты ходишь на Прорицания, и, возможно, еще на Руны, но они в одно время с Прорицаниями, поэтому он полагает, что ты ходишь с другим курсом. Гарри утверждает, что ты об этом не говоришь вовсе. А еще мне вспомнилось, как вчера ты смогла пропасть из одного места, чтобы появиться в другом, а еще… — Ради бога, тише! — взмолилась Гермиона, теряя самообладание. — Я все объясню, только молчи! — Да ладно тебе, — взаправду удивился Фред. — Ты чего? Я же ничего плохого и не думал! Это у тебя Маховик Времени, да? — Их не проходят в школе, — подавленно выдавила Гермиона, словно признавая свое поражение. — И не дают волшебникам младше восемнадцати, и, раз уж на то пошло, вообще никому не дают, если только ты не важная шишка в правительстве, — парировал Уизли. — Но это он: я прошудировал сегодня два справочника, и, если у тебя там не Времехвост, которые вымерли еще в прошлом столетии, то другого объяснения быть не может. Гермиона что-то промямлила, покраснела, промямлила еще раз, а потом бочком вылезла из-за стола и сбежала. Снова. За спиной она услышала, как мадам Пинс что-то возмущенно говорит Фреду, а тот, смеясь, отвечает. Сердце колотилось, руки потели, цепочка Маховика жгла шею. Она разрывалась между желанием тотчас побежать к декану, плакать и просить прощения за свою ошибку, и желанием как можно скорее выучить заклятие, стирающее память. Уж если Локонс смог, то она точно справится! Но она не сделала ни того, ни другого. Она нырнула под одеяло, зажмурилась и решила, что подумает обо всем завтра. Сама того не осознавая, она повторяла слова Скарлетт О’Хара, но, в отличие от героини Митчелл, проворочалась еще много часов. Перед ее глазами вставали сцены того, как Фред рассказывает ее секрет брату, а затем и другим своим друзьям. Она ожидала, что утром ее встретят обиженными взглядами Гарри и Рон, что Макгонагалл, которую она так подвела, будет в ярости, что… Наутро она так и не решилась предпринять что-то содержательное и, собрав в сумку все-все свои учебники и записи, сгибаясь под тяжестью своей ноши, ускользнула в класс для самостоятельной подготовки, совершенно пустой в этот час в субботу. Она разложила книги и записи и постаралась целиком погрузиться в мир наук: домашних заданий было столько, что Гермиона была не уверена, сможет ли она управиться без маховика. Но мысли все время уходили куда-то прочь. Она трясла головой, бормотала под нос фразы из книг, однако и это помогало лишь ненадолго, и поэтому к одиннадцати она едва-едва закончила в общем-то несложное задание по Чарам. Впереди грозно маячили Трансфигурация, Зелья, История Магии, а также задания по всем ее факультативам… Около половины второго, когда Гермиона готова была уже взвыть, она услышала в коридоре приближающиеся шаги и голоса. — … просто скажи! Тебе что, трудно? Я твой друг вообще-то! — в голосе явственно звучала обида. — Да я тебе уже сто раз сказал, я иду заниматься, мне Снейп в качестве отработки сказал сделать дополнительные задания. И ничего больше, что бы ты себе там ни придумал! — Да ладно тебе! Ты? Один? У вас с Джорджем отработки всегда общие, вы же неразлучны, и вообще… — в этот момент дверь в кабинет распахнулась, и на пороге возникли Фред Уизли и Ли Джордан. Второй так и застыл с открытым ртом. — Привет, Грейнджер, — Уизли помахал рукой, улыбаясь. — Давно ждешь? — И, повернувшись к другу, сказал с легким раздражением. — Ну все, убедился? Думаешь, я рад днем в субботу тупую отработку делать? — Прости, чувак, — стушевался Ли, хмурясь. — Ты прав, я чего-то… Ладно, я пойду, удачи, Гермиона, — и он поспешно выскочил за дверь. В кабинете воцарилась тишина. Гриффиндорка совершенно не знала, как ей поступить, что говорить, что делать, и поэтому, когда молчание стало совсем уж невыносимым, а проклятый Уизли все еще молчал, она прокашлялась и спросила самое глупое, что только могла. — Эм, а что за отработка? Мне ничего не говорили об этом, — Фред в ответ беззаботно пожал плечами. — Выдумал на ходу. Джордан никак не хотел поверить мне, что я иду утром не на очередной розыгрыш, и прицепился, да так, что я не смог от него отделаться, пока не дошел сюда, но уж увидев тебя в окружении этой груды, — он жестом указал на кучу книг и манускриптов, — он не мог не поверить. — Так он… — Гермиона замолчала, подбирая слова, и Уизли снова пришел ей на помощь. — Ничего не знает? Ну да, — он улыбнулся. — Хорошо, что это всего лишь Ли — если бы за мной пошел Джордж, было бы куда сложнее, он всегда знает, когда я вру. — Ты никому не сказал? — в ее голосе было столько недоверия, восторга, благодарности, что юноше стало не по себе. — Не мое дело, чужие тайны рассказывать, — неловко рассмеялся он, чувствуя себя не в своей тарелке. — Но, раз уж я знаю ее часть, может, расскажешь мне все? Я никому не скажу, честно. А! А еще я принес тебе книги, которые ты оставила в кабинете в четверг и вчера в библиотеке. Ну так что, мир? Вот так вот Фред Уизли стал единственным студентом школы, который знал страшный секрет Гермионы. И, надо сказать, включился в его сокрытие с такой энергией, какую девушка даже не могла предполагать. — Да ну, это же круто! — отмахивался он, а сам тем временем рисовал карту замка и указывал места, где можно без риска быть замеченным совершать прыжки. Он отгонял Рона и Гарри, когда те просили помочь по программе и сам объяснял им азы Зельеварения, он брал книги, которые могли бы вызвать подозрения у мадам Пинс, на свое имя (и иногда на имя Джорджа, который, вероятно, и не знал, как вырос его авторитет в глазах хранительницы библиотеки), он помогал перестроить расписание, чтобы урвать лишние несколько часов на сон. Он первым отметил важность отдыха. — Тебе надо спать, иначе скоро от тебя ничего не останется, — категорично заявил он. — Сейчас же иди в спальню и ложись спать. — Но у меня через три часа вечерние курсы по Живым Портретам, — попробовала было возразить Гермиона, но Фред взглянул на нее так, что захотелось провалиться под землю. — А Маховик тебе на что? — это было справедливое замечание. Для всего Гриффиндора они делали проект по Зельям как отработку за опоздание на урок, взорванный котел и неудачную шутку Фреда по этому поводу. Джордж, которому это сообщила Гермиона, цокнул языком, но, кажется, все-таки поверил. Гермионе все верили. А на самом деле Фред таскал ей учебники, ланч, если она не успевала забежать в столовую, а еще таскался следом, просто так, из чистого любопытства. — А что будет, если покрутить этот рычажок? — трогать руками Маховик ему было строжайше запрещено, но еще не отдавшая душу Мерлину совесть не давала Гермионе игнорировать его интерес совсем. — Не знаю, — отрезала она. — И пробовать мы не будем! Фред жалобно вздохнул, но промолчал, грустно хмурясь. — Легко тебе говорить, у тебя еще столько интересного впереди, — пожаловался он, — а я сейчас уйду на тренировку, Вуд, скотина, меня там измотает, а потом я приду в гостиную и буду до отбоя мучиться любопытством. Может быть… — И не мечтай! — Гермиона посмотрела на приятеля фирменным взглядом миссис Уизли, его грустное лицо стало в дополнение слегка испуганным. — Прыгаю тут я, а ты идешь на тренировку и колотишь свои мячики с таким упорством, чтобы Гарри вечером даже ныть от усталости не мог, понял? И Фред понимал, что ему еще оставалось.