кинки предлагать

Он никогда не понимал, как люди могут чувствовать чужой взгляд. Каждый раз, когда читал в книгах или слышал «Я чувствую на себе чужой взгляд», то скептически фыркал и не верил. Нет, сэр, ни за что. Разве ж это возможно? Но сейчас, в этот самый чёртов миг, он всем своим существом ощущал взгляд мужчины, что сидел в углу бара, в тени. Случайный взгляд, брошенный в ту сторону, и он пропал к херам. Мужчина смотрел не отрываясь. И Лютику от этих взглядов становилось жарко как никогда: тепло разливалось по всему телу, губы покалывало. И он благодарил всевышнего, что ни разу за всё время не сбился, не сорвался, что песня лилась рекой как и прежде. Ещё одна, и выступление закончено на сегодня. Можно будет спуститься к бару, выпить — горло пересохло. Не то от пения, не то от горячечных взглядов «загадочной персоны» в углу. Кожу опаляло то в области губ, то щёк, а то и вовсе всё взметалось стихийным пламенем в паху, но насчёт этого он не был уверен. Может, просто перевозбудился и навоображал тут себе… С каждым словом, означавшим приближение конца его песни, он всё сильнее ощущал, как переполнялся предвкушением и нервным возбуждением. То же самое ощущал и ещё один человек. Шутовски раскланявшись, Лютик махнул знакомой компании в зале, громко хлопавшей ему, и двинулся в сторону так называемой гримёрной. До которой так и не дошёл. Его остановили в паре-тройке метров от знакомой двери в тёмном коридоре; прижали спиной к холодной — он почувствовал это сквозь тонкую ткань рубашки — стене огромным горячим телом. Лютик сглотнул и плотнее прижал к себе гитару. Как уж пробрался сюда — загадка… — Всё выступление глаз оторвать не мог от тебя, — горячо зашептали ему в ухо, посылая мурашки по шее, спине, прямо к копчику. С губ невольно сорвался стон. — От губ твоих… Кто додумался до такого, а, Лютик? Скажи. Сказать?.. Что сказать?.. Он как-то резко перестал соображать, когда почувствовал на шее губы, а потом и язык. Всхлипнул и ёрзнул, недовольно рыкнул, скидывая (впрочем, осторожно) гитару на пол рядом. Теперь можно и поговорить. — Что тебе… сказать? — а губы всё целовали, а язык всё проходился самым кончиком по пульсирующей венке. Вдруг его широко лизнули, всем языком, и он почувствовал, как по коже прошёлся шарик штанги. — Б-боже… Поцелуй ты уже меня! Какого чёрта тянешь, ты!.. Горячее, мускулистое тело прижалось к нему сильнее, теснее, хотя казалось бы — куда уж теснее? Чужие губы впились в его собственные. Лютик промычал-простонал что-то и закатил глаза. Руки обернул вокруг талии, вжимаясь, спустился ниже и облапил упругий зад, склонил голову и приоткрыл рот. Чужой язык с треклятой штангой ворвался в его рот, коснулся его языка и задвигался ритмично. Даже если бы он хотел, то не смог бы его вытолкнуть. В животе всё скручивало узлом и разливалось горячим — как лавой. Лютик одну руку всё же оторвал от задницы и вцепился в густые гладкие волосы, путаясь в них пальцами, ослабляя хвост ещё больше, не давая отстраниться. Воздуха ему не хватало, перед глазами темнело, но какая разница, когда тебе в пах толкаются твёрдым членом, а рот трахают языком так вкусно, так жарко и так желанно? И когда от него отстранились, он, загнанно дыша, недовольно застонал. — Ну Г-гера-а-альт… — Дыши, — тихо и мягко выдохнул Геральт, жадно смотря в чужое лицо. Обведённые чёрным, сейчас прикрытые глаза, покрасневшая как от лихорадки кожа, приоткрытый рот. Весь в красном. От этой картины всё его существо где-то внутри зарычало, заурчало, застонало. Слишком прекрасно, слишком горячо. Геральт вжался пахом в пах, подхватил одной рукой Лютика под бедро и растёр большим пальцем помаду. Та из-за их поцелуя алела не только на губах, но и вокруг, порядком был уделан подбородок. Скорее всего, досталось и его собственным губам. Он облизнулся и заметил, что Лютик задержал дыхание и проследил взглядом за его языком. — Давай, поцелуй, ещё раз, Геральт, — всхлип. — Ты всё выступление глаз не сводил, смотрел так, что жарко было… Ну давай же, давай… Мочи нет терпеть. — Лютик хныкал, мял ткань его футболки на спине, согнутой ногой притискивал к себе. Смешной. Будто он возьмёт и отстранится, уйдёт. Геральт был глух к мольбам. Он прижался на скудные мгновения к испачканному подбородку и стал медленно выцеловывать дорожку вниз. Прижался к кадыку, лизнул медленно и чмокнул напоследок, чтобы потом пропутешествовать к основанию шеи, прикусить кожу, толкнуться бёдрами вперёд. Лютика, откровенно говоря, хотелось сожрать. Всего. Целиком и полностью. Геральт отстранился. Голубые глаза сейчас были темны, почти черны; Лютик пристально смотрел на него, дышал часто и облизывался. Геральт довольно улыбнулся. — Давай, детка, говори. — Лютик медленно моргнул и с непониманием уставился на него. — Кто придумал тебя накрасить? — не дожидаясь ответа, он вернулся к прежнему занятию, отодвинул ворот рубашки и прикусил ключицу. Лютик вздрогнул; руки его дрожали, когда он вытянул футболку из джинсов и запустил под неё руки, касаясь горячего тела, стальных мышц. Он повёл руками вверх, легко царапая кожу. Было приятно. Геральт прикрыл глаза и повёл губами вверх по шее, оставляя едва заметный красноватый след, прямо к уху, в которое жарко выдохнул: — Говори. — Эсси, это была Эсси, она там, — махнул он неопределённо головой в ту сторону, откуда пришёл, — в зале сидит. Сказала, что такой образ зайдёт публике. — М-м-м, как же она была права. Как только Юлиан вышел на сцену, Геральт так и замер, не донеся коктейль до рта. Сперва в глаза бросилось яркое пятно — накрашенные губы; они алели, притягивали взгляд. Потом — подведённые чёрным глаза, ставшие ещё выразительнее, ещё притягательнее. Всё в Лютике было волшебным, любимым, желанным. Его хотелось нежно-нежно долго-долго целовать всего, хотелось расстегнуть чёртову рубашку до конца — несколько несчастных пуговиц! слишком уж Лютику нравилось оголять грудь. И Геральту до одури хотелось пройтись губами по этой волосатой груди, коснуться кончиком языка сосков, чуть их прикусывая, хотелось зацеловать всего-всего — от сладких мягких губ, размазывая эту клятую помаду, толкаясь языком в самое горячечное нутро, до кончиков пальцев рук. Он страстно желал касаться его — везде, проводить пальцами по рёбрам, твёрдому животу, гладить ноги, целовать ямку под коленкой, внутреннюю сторону бедра, как можно ближе к паху. Он смотрел, как Лютик улыбался зрителям, но видел перед глазами лишь картину того, как тот приоткрывал рот и смотрел на него мутными синющими глазами, когда он брал у него в рот. О, Лютик так хныкал, так грязно матерился, когда ему отсасывали, и, если не придерживать его за бёдра, толкался в горячее нутро геральтова рта почти хаотично. На миг он почувствовал его хватку в волосах. Всё это Геральт говорилговорилговорил ему на ухо. Не особо болтливый в жизни, во время секса он озвучивал такие вещи, от которых у Лютика поджимались пальцы на ногах, а живот — от волны похоти. — А ещё знаешь, о чём думал? — продолжал Геральт тихо, почти буднично, одновременно расправляясь с пуговицей и молнией лютиковых джинсов, пока тот вытаскивал руки из-под футболки и дёргал его ремень, пытаясь освободить Геральта от штанов. Как-то у него это всё же получилось. — О чём? — Лютик сглотнул, когда Геральт наконец-то просунул руку ему в штаны и сжал его член. — Ещ-щё-о, Ге-эральт, да-а, вот так… — О том, как ты будешь стоять на коленях передо мной, смотреть на меня своими невинными голубыми глазками и отсасывать, а по твоему подбородку будет течь слюна, а из глаз — слёзы. И я, блядь, единственный, кому позволено видеть, как твои губы растягиваются на члене, ощущать липкость помады. Слово «собственник» Лютик почти провыл, потому что его член сжали слишком хорошо-нужно-правильно-всего-слишком. А потом говорить он не мог, потому что его рот снова трахали языком. В какой-то момент он обхватил его язык губами и пососал, поиграл со штангой. И всё это смотря в карие с расширенным до предела зрачком глаза и надрачивая его член. Он обхватил его обеими руками, сжал пальцы и получил в ответ гортанный стон. Геральт психанул и обхватил вихрастый затылок ладонью, вжимаясь своим ртом в чужой. Он кусал его губы, посасывал, шарил языком по его рту, задевая штангой нёбо. Лютик поплыл, потерялся; движения обоих стали быстрыми, рваными, и вскоре Лютик кончил в кулак Геральту, закатив глаза и застонав, сжав пальцы на члене чуть сильнее, отчего Геральт на секунду обмяк и кончил. Теперь целовались они не так яростно, скорее лениво, неторопливо. — Знаешь, Гера, нам пиздец как повезло, что я сегодня один выступал, и никто сюда не придёт. Нам о-очень повезло, — пропел он с довольной улыбкой и звонко чмокнул Геральта в губы, в кончик носа. — Надевай штаны, везунчик, поедем домой. — И я тебе отсосу, — промурлыкал Лютик с хитрой улыбкой, натягивая трусы и джинсы. — И ты мне… Лютик, блядь! — Геральт недовольно сверкнул глазами, а потом улыбнулся.