кинки предлагать

Лютик выходит из ванной и томно, сонливо потягивается. Он думает, что Геральт уже спит, потому что, как всегда, скорее всего не дождался его — у Юлиана сегодня как раз «настроение». И в такие моменты он запросто может провести часы в ванной, плескаясь в пене, натираясь всякими «пахучками» (спасибо большое, Геральт). Залезть бы сейчас под одеяло да прижаться к спящему и горячему парню и отрубиться до утра… Он заходит в спальню, на нём из одежды — полотенце на бёдрах, всё равно голым ведь спит. А вот Гера, что удивительно, нет. Тот сидит, откинувшись на подушки, и что-то читает. Лютик разморённо улыбается, глядя на всё это: такой уютный и такой мощный. Всё нутро словно дрожит от чувств; сладкая волна проходится от поджавшегося живота к горлу. Он сглатывает. Как же Лютик его… — Что читаешь? — Лекции. У нас завтра опрос, — Гера морщится, а Лютик лишь смеётся на это — тихо, тепло, понимающе. Говорить словами через рот его парень не любит. — Уже второй раз — решил закрепить. Кажется это впервые, когда я тебя дождался из ванной. Иди сюда, — он похлопывает рядом с собой. Лютик лохматит почти сухие уже волосы и подходит ближе. Он определённо не хочет рядом. Этого как-то… мало. — Эй! Ты что делаешь? Котяра, бля, — Геральт смеётся, когда Лютик ложится не на кровать, а на него. Приходится отложить тетрадь в сторону. Он обнимает Юлиана, проходится грубоватыми ладонями по спине вверх-вниз, останавливается на полотенце и ворчит, что какого чёрта он в нём залез? Дурной, что ли? А Лютик — да, Лютик дурной, Лютик ластится, тыкается носом в горло, за ухо. Нос его щекочут серебристые волосы, он жарко дышит терпким и дурманным ароматом парня под собой. Выдохи опаляют кожу, и Юлиан чувствует, как тело под ним вздрагивает. Лютик что-то мурлычет в эту крепкую шею, целует, лижет, начинает тереться — пахом о пах. Раздражает влажное полотенце, раздражает, что на Геральте трусы, он чертовски хочет содрать с них и то и другое. И Геральт, боже, он явно читает его мысли, сдёргивая полотенце и кидая его на пол. И Юлиан лишь надеется, что не на свой драгоценный конспект. А потом широко разводит свои ноги, чтобы Юлиан устроился поудобнее, что он и делает, поёрзывая и чувствуя, как начинают мять его задницу. — Как же ты пахнешь… — какой-то мученический стон срывается с губ Геральта. Лютик в ответ лишь мычит. — И чем же? — он заводит руки за мощную спину, обнимая, и трётсятрётсятрётся. Пальцы на его заднице особенно сильно сжимаются, и он целует иссохшими губами чужую ключицу. — Шоколадом, так сладко, блядь, что тебя сожрать хочется. — Я всегда так пахну после ванной. Вот если бы ты не отрубался, то знал бы. — Как он знает о том, сколь много значат запахи для Геральта: его всегда ведёт во время секса, и эта звериная черта пиздец как возбуждает. Потому что это горячо — смотреть в тёмные, мутные от похоти глаза, на трепещущие крылья носа, когда его собственные ноги закинуты на плечи Геральта, а сам Геральт самозабвенно втрахивает его в кровать, да так, что та бьётся о стену. И спасибо, блядь, что стены позволяют так трахаться. Член стоит крепко. У них обоих. И Лютику хочется разных вещей — толкаться так бёдрами, лениво, пока не кончит, либо убрать руки из-за спины Геральта, с его лопаток, которые ногтями короткими поцарапывает, и просунуть меж ними, чтобы приласкать чужой член сквозь трусы. Выматывающе… Геральт убирает руку с его ягодицы, Лютик стонет недовольно от потери тепла и трётся щекой о щеку. Приятно. Он сейчас весь как большой кот, которому хочется ластиться, выпрашивая почёсывание за ушком. Только, пожалуй, кот он неправильный — ему хочется кончить, пачкая Геральта. Геральтгеральтгеральт Как же, сука, давно он мечтал о нём, его руках, пирсах этих блядских — в его языке, на сосках, даже в пупке. Уговорить бы ухо, хоть одно, проколоть, чтобы трогать потом самым кончиком языка холодное колечко, чуть дёргать, тянуть… Он бредил буквально о его татуировках, о глазах его во время оргазма — точно-точно туманных, тонких и нежно-любящих улыбках ему, горячих крепких объятиях, что успокаивали бы, опьяняли уютом, заботой. Столь долго… Какими же грёбаными дебилами они были… И как пиздецки прекрасно, что сейчас всё это, все эти мечты сбывшиеся — его, Юлиана. Геральт говорил, что хочет его сожрать? Так вот, Юлиану хочется того же — чтобы никто-никто не мог его касаться, целовать, обнимать. Ни-кто и ни-ког-да. Оказывается, убрал Геральт руку от него, чтобы достать смазку из-под подушки. — М-м-м, надеюсь, больше не будешь ворчать, что я её туда запихиваю, м? Потому что если бы ты сейчас от меня отстранился, то я тебя бы покусал. Так и знай! — Не буду, — хриплый смешок, поцелуй в макушку. Лютик ёрзает повыше, чтобы поцеловаться. Геральт и целует. Нежно, долго, вылизывая его рот медленно, со вкусом. Штанга проходится по зубам, у Юлиана голова плывёт, глаза закрываются, слёзы редкие из-под век от эмоций скатываются. Хорошо до одури. Геральт отрывается от него; оба тяжело дышат. Гере, впрочем, плевать, он целует его голое плечо, широко лижет языком и стонет что-то о том, что он сладкий, пиздец какой сладкий, блядь, разве можно быть таким вкусным, Лютик, ты же грех, ты же яблоко грёбаное… Сладко, как же сладко. Он проводит пальцами в смазке по копчику, по ложбинке меж ягодицами и касается дырки. У Лютика с губ стон срывается, который точно означает «Не тяни, дава-ай, сделай это, сделайсделайсделай!» Геральт массирует дырку пальцем, оттягивая ягодицу другой рукой, пожамкивая, он целует его плечо, шею; голову его тоже ведёт от сладости, он сглатывает. И вводит в него один палец. Юлиан благодарно стонет, кусает губы. Глаза он так и не открывает — так острее, так лучше, так больше. На втором Юлиан начинает вертеть бёдрами, но его шею кусают: — Не елозь. Юлиан хнычет, думает, противный Геральт, жестокий, властный… И тут же сомневается, что ему вот это всё не нравится. Ведь нравится, ещё как. Впрочем, через какое-то время — вечность спустя — он всё равно начинает ёрзать, толкаться вперёд, назад, потираться о стоящий колом член Геральта. И как только терпит?.. Он бы на его месте точно бы скинул на кровать и тут же бы вставил, начиная трахать. От таких мыслей он сжимается на трахающих его пальцах, чем заслуживает шипяще-рычащее «Зар-р-раза». Это так охуенно. Его зад быстро трахают, каждый блядский раз задевая простату, и он чувствует, как сокращается его задница — на пальцах, под мнущей ягодицу ладонью. Он же впивается короткими ногтями в мышцы спины, дурея со всего, и хнычет, бормочет: — Да, да, Геральт, давай… Сильнее… Растрахай меня, боже, какие же у тебя пальцы… Блядь, да! — глаза не закрыты — зажмурены крепко, когда он взвывает — Геральт не двигает всей рукой, лишь надавливает на ёбаную точку наслаждения, от которой разливается всё удовольствием по животу, ногам, течёт прямо к члену, с которого тоже наверняка течёт как в последний раз. — Боги, да, да, дададааа… Лютик эгоистично не задумывается о том, каково там Геральту — тот хрипло, надрывно дышит, лихорадочно целует, где дотягивается, и опять, опять начинает двигать рукой. Лютику уже всего этого много. В зажмуренных глазах стоят яркие, почему-то янтарные звёзды, с губ срывается однотонный высокий скулёж, а бёдра лихорадочно двигаются. Он дрожит, кончая, кусая геральтову шею крепко, почти до крови, он сжимается на пальцах, не давая их из себя вытащить. У Геральта всё ещё стоит. Лютик не успевает осознать себя, сказать хоть что-то, лишь облизывает сухие губы почти таким же сухим языком, когда из него вытаскивают пальцы, а его самого опрокидывают на спину и входят одним сильным толчком в растраханную задницу. — Да-а-а… — он кричит, широко и слепо раскрытыми глазами смотря в лицо Геральта. А оно так красиво, так напряжено. Челюсти сжаты наверняка до боли, зубы оскалены, тёмные глаза смотрят прямо в его, тоже наверняка синющие-синющие, тёмные, смотрят прямо в душу. Сил нет. Руки раскинуты на кровати, пальцы судорожно сминают простынь, а ноги широко разведены для Геральта, который вдруг склоняется и целует жадно. Лютик отвечает, позволяя языку двигаться в своём рту в одном ритме с членом внутри себя. Ощущения сливаются во что-то одно — тягучее, горячее, он окончательно забывается, задыхается. Слишком много стимуляции. Слишком много прикосновений пальцев к груди, соскам, много кусучих поцелуев в губы, подбородок, щёки, шею, ключицы — везде, куда только получается у него дотянуться. У него вновь стоит, а Геральт уже так рвано двигается, вот-вот кончит, он тянет руку к своему члену, начиная яростно двигать кулаком. У него снова закрыты глаза. Он прижимается щекой к подушке, подставляясь под укусы. С утра шея будет пестреть, но ему так насрать на это сейчас, вот честно… — Давай, сладкий мальчик, кончи. Ты так сжимал мои пальцы, что я только одним богам известно, как не кончил. Давай, цветочек, хочу это почувствовать. Какой же ты красивый, затраханный, разгорячённый… Обожаю, когда ты стонешь и хнычешь. Чёр-рт, вечность бы так провёл. Давай, Юлиан, ещё немного, мой хороший… Кончи для меня. Шёпота жаркого на ухо оказывается чересчур много, и он кончает, выгибаясь, широко открыв глаза и рот, и чувствует, как внутри всё опаляет жарким семенем, как на нём содрогается столь же жаркое тело. Перед глазами — вселенная, в ушах — шум, сверху — приятная тяжесть и хриплое, с посвистыванием дыхание в сгиб шеи. Геральт выходит из него, но продолжает лежать сверху. Приятно. Из Лютика течёт, но ему плевать, потому что так хорошо, так хорошо!.. Они оба в поту, в лютиковой сперме, а лицо самого Лютика ещё и влажное от слёз. Геральт целует его в закрытые веки, щёки, губы. Столько нежности после такой страсти. Юлиан хочет его обнять, но сил нет даже чтобы говорить, что он понимает, когда еле ворочает языком: — Знал бы… что ты так на мои «пахучки» отреагируешь… — И что бы ты сделал? Лютик смыкает веки, довольный, удовлетворённый, и лишь мычит в ответ. — Спи, мой сладкий, — последнее, что он слышит. И поцелуй в подбородок — последнее, что чувствует, засыпая.