wisteria empire

Шинобу всегда знала, что выйдет замуж по расчету. Втайне мечтала о красивой свадьбе со своим возлюбленным — как и все обычные девушки, разумеется; желательно — с принцем. Чтобы красиво, романтично и волшебно. Ну, как в сказках бывает глупых, слащавых. Перед Шинобу были открыты все широкие, исписанные двери; по своей чистоте крови она должна купаться во внешнем лоске и лучах всеобщего почитания. Однако никогда Шинобу не сможет открыть для себя двери в жизнь той самой обычной девушки, которая может любить, кого хочет, быть с тем, с кем она сама захочет и делать то, что она захочет без груза тяжкой ответственности за судьбу всей нации. Шинобу с тоской и горькой улыбкой смотрит на свою служанку, что причитала что-то слегка нервозно, заматывая ее в длинный шлейф пояса оби. Митсури — такая красивая, солнечная, искренняя — была той самой обычной девушкой. В ее волосах никогда не было золота и драгоценных камней, слегка отекшие лодыжки никак не вязались с крохотными ступнями по стандартам королевской красоты. Митсури бегает босиком по траве, позволяет себе заливисто хохотать над тем, что посчитает смешным — а не прикрываться веером или прятать хихиканье в кулачок. Она ест досыта, никогда не стесняется просить добавки и забывает утереть с округлых щек рисинки. Ее простота, отсутствие вульгарного величия, горящие восхищением глаза — все было далеко от идеалов монаршей стати. Но Кочо находила это таким прелестным, что без улыбки — да, по умолчанию кроткой и сдержанной — смотреть на Канроджи не могла. Высокий образ королевской четы возводят в эталон утонченные, мягкие черты лица и сердобольно изогнутые в извечной улыбке губ. В глазах принцессы же идеал — простая и добродушная красота Митсури Канроджи. Шелк, добытый с соседней оккупированный страны, был лучшим на всем континенте. Дорогой, приятный на ощупь и струящийся при плавных движениях. За эти две недели королевская швея вместе с Митсури сшила для Шинобу свадебное кимоно: настолько красивое, что девушка невольно корит подданных за то, насколько роскошно выглядело одеяние. — Вам так идет, — произносит она тихо, отстраняясь от нее, когда завязанные веревочки свисают с исписанного цветами пояса. Принцесса смотрит на нее с благородным спокойствием, кротко кивая. До свадебной церемонии остается пару часов, и в последние минуты, которые принадлежат ее гордому пребыванию в клане Кочо, Шинобу неистово хочет хотя бы на денек обернуться той самой обычной девушкой, которая может любить, кого хочет, быть с тем, с кем она сама захочет, и делать то, что она сама захочет. Шинобу никогда своих потаенных желаний вслух не выказывала. Она любила свою семью, любила свой народ и всегда знала, что никогда не сможет пойти против интересов своей страны. Но о чем никогда не могла знать Шинобу, не могла предполагать даже чисто гипотетически — так это то, что она выйдет за императора вражеского государства, который одним своим присутствием вселял в нее такую первозданную ненависть ко всему его существу, что ей с трудом удается скрыть трясущиеся от злобы ладони. Две недели назад Шинобу была одинокой, недосягаемой принцессой, ныне же — чья-то собственность. Ее высокородную гордость, с недавних пор подернутую пеленой скверны, жестоко опрокинули низ и беспощадно втоптали в грязь. Шинобу кажется, что внутри нее что-то ломается, и держит лицо она, на самом деле, из последних сил. Аой, когда завязывает свадебную прическу, не сдерживает слез. От этой картины у девушки невольно екнуло сердце. — Сегодня такой день, а ты плачешь, — по-доброму усмехается она, успокаивающе проведя по голове младшей служанки, — Это же свадьба, Аой-чан. — Но Шинобу-сама… — Кочо наблюдает, как большие синие глаза наполняются соленой влагой — подданная тут же зажмурилась, опустив голову и утирая взмокшие ресницы тыльной стороной ладони, — Вы ведь… Выходите замуж за такого человека… Тсуюри, что сидела совсем рядом, подняла взор на старшую сестру. Шинобу улыбается, как всегда — непоколебимо и достойно. Как завещала ей когда-то умирающая матушка. Однако Канао видит, что на секунду уголки губ девушки опускаются, и взор больших глаз цвета темного индиго смотрят устало и не по-девичьи взросло, прежде чем на ее лице вновь расцветает добрая усмешка. — Не все так плохо. По крайней мере, он молод и вполне красив, — принцесса заглядывает в глаза Тсуюри, — Сейчас я делаю то, что я должна — и это большая честь для меня. Канао нервно сглотывает и опускает голову, когда в горле болезненно тянет. Перед ощущением своей бесполезности, перед ощущением того, что старшая сестра несет настолько тяжкое бремя в одиночку, собирая по кусочкам размозженное о чужое превосходство достоинство и из последних сил пытаясь спасти уязвленную честь их нации. — Простите… — шепчет Канзаки, прикусив губу, но принцесса мотает головой и смотрит на опечаленную Митсури, держащую в руках поднос с пудрой и краской. — Ничего, ничего… Быть может, этот человек уедет дальше покорять чужие земли, и в нашем укладе жизни ничего не поменяется. Канроджи подходит ближе, оседая перед Кочо и смочив полотенце в миске с теплой водой.  — Я могла бы… — несмело начинает она, промокнув влажной тканью чужое лицо, — …Я могла бы попробовать использовать магию, чтобы Ваши чувства были взаимными, если Вы того пожелаете. Подданная всматривается в лицо принцессы, подернутое вуалью усталости. Под фиалковыми глазами залегли синяки, щеки немного впали, делая выразительные черты лица острее, а кожа казалось такой бледной, что наносить рисовую пудру казалось Канроджи несколько неуместным. — Нет, нет… Однозначно не стоит, — произносит Кочо, закрывая глаза и слегка помотав головой, а уголки ее губ резко дернулись, — Взаимные чувства с этим человеком… Сама идея этого мне претит. В тонком голосе проскочили нотки слепой ярости, и, заметив это, Митсури сконфуженно покраснела и тихо извинилась. Голос Кочо был ласков и мелодичен, но почему-то подданной показалось, что он отражал всю сущность ее мыслей в последние недели. «Эта идея мне противна и ненавистна». На прикрытых веках красовалась синяя сеточка, давая коже какой-то болезненный фиолетовый отлив. Однозначно, принцесса мало спит и почти не ест последние две недели, пряча физическую истощенность за приподнятыми уголками губ и прищуренными глазами. Пуховка легко прикасается к девичьему лицу, облачая правильные черты лица в легкую, призрачную белую вуаль. Шинобу приоткрывает глаза, когда дверь в ее комнату приоткрывается, и она сталкивается с аметистовыми глазами старшей сестры. — Здравствуй, нэ-сан, — произносит она, по обыкновению приподняв уголки рта и преклонив голову. Канаэ заходит в покои, грустно улыбнувшись и кивнув поклонившимся служанкам. Сев рядом с Тсуюри, она стала наблюдать, как подданная обмакивает тонкую кисть в угольно-черную краску, а затем прислоняет пучок ворса к приоткрытым глазам. — Шинобу… — проговаривает старшая Кочо нерешительно, даже слегка боязливо, — Прости меня… Я ничего не могу для тебя сделать, прости меня… Принцесса молчит, покуда кисть не отстраняется от ее лица. — За что ты извиняешься, сестра? — нарушает та неловкую паузу, возникшую по ее же вине, — Ведь то — лучшее решение для нас. — Да, но… — Канаэ отводит взгляд в сторону, — Моя младшая сестра…почему именно она должна принять такую судьбу? — Потому что должна, нэ-сан, — голос принцессы неожиданно приобрел некую жесткость, отчего Тсуюри и старшая Кочо одновременно вздрогнули, однако он тут же смягчился, став мягким и тонким, как обычно, — Сегодня моя свадьба, почему бы нам вместе не порадоваться? Зачем печалиться о таких вещах? Нам ведь, на самом деле, невероятно повезло, нэ-сан… Шинобу умолкает, и Канаэ жалостливо сдвигает брови к переносице. Митсури валяет беличий ворс в алом пигменте и аккуратно прикасается кистью к изогнутым, припухлым губам. Полет творческой мысли художницы закончился на подчеркивании ею бровей с помощью кусочка наточенного угля, однако, не заостряя на них внимания. — Красиво… — улыбается Канроджи, не в силах спрятать слегка покрасневшие щеки, — Вы выглядите бесподобно, Шинобу-сама. — Благодарю. Три младшие служанки подносят к ней зеркало, и она наконец видит свое отражение. Еще ни разу в жизни она не выглядела такой нарядной. Ее платье было идеальным. И макияж, сделанный Канроджи, был идеален, как и высокая прическа, где с накинутого на нее белого головного убора свисали тяжелые драгоценные камни и гребни. Шинобу выглядела идеально. Но впервые, вместе с тем, ощущает себя настолько некрасивой. — Похожа на богиню… — окрестила ее старшая сестра, робко приобняв ее за плечи и заглянув в отражение. Шинобу невесело приподнимает уголок рта. Впервые она хочет уничтожить ту идеальную картинку, представленную перед нею, чтобы зеркало исказило ее отражение бесповоротно уродливо; смахнуть вульгарный и обременяющий внешний лоск и придать неказистую неряшливость. Однако Шинобу молча сидит, ощущая зияющую пустоту в голове. И вот она, направляется к святыне всех святынь их страны, ведомая служащими храма. Вот он, что стоит у лестницы, ведущей к пагоде. Его черное кимоно с белыми завязками смотрелись достойно, красное хаори придавал ему, несмотря на цвет, еще большую холодность. Приближенные воины с катанами во всем обмундировании стояли по правую сторону мраморной лестницы, внушая статность, в сравнении с робко мнущимися в лиловых кимоно ее сестрами на левой стороне. Он смотрит на нее настолько же хладнокровно и безэмоционально, насколько она — благородно и строго. Шинобу идет гордо, с присущей ей (и только ей) королевским станом и кротким взглядом фиалковых глаз. Она не смотрит вниз, по сторонам, однако чувствует, как чужие взгляды медленно скользят по ней. Эти взгляды, по достоинству оценивающие безукоризненную выдержку и прямую спину, — она уверена, полны одобрения либо зарождающегося уважения. И когда они обмениваются священным напитком, и когда по храму в унисон сливаются звон тысячи колокольчиков, когда ей наконец нацепляют на голову их фамильную заколку — к ней впервые приходит осознание своей судьбы. Шинобу — по натуре своей королева. Теперь же она лишь станет ей официально.

***

Его взор пронзительной синевы глаз был по обыкновению удручающ и спокоен. Ни капли смущения. Вожделения. Или же неприязненности. Его взгляд был пуст, нечитаем и не выражал совершенно ничего безоблачно ясного. Может быть, дело в сумерках? Для Шинобу же создавать впечатление о том, что ей ни капли не боязно, дается с трудом. Тяжелые двери в спальню были закрыты. Она никогда не думала, что когда-нибудь дойдет до того, что она будет осквернять покои своих родителей. Однако с тех пор, как прошел захват дворца, именно Томиока поселился в королевских хоромах. И в этом вопросе был…непреклонен? Они оба сидят перед друг другом, и Шинобу сталкивается с ним взглядами. Взор мужчины был тяжел, но девушка стоически превозмогла желание отвести взгляд и туго сглотнуть. Ее желание сохранить лицо все равно рассыпается в маркий пепел, однако Шинобу все равно (мгновениями ей кажется, что напрасно) пытается удержать в руках его тлеющий уголек. Грубая, сухая ладонь касается ее челки, заправляя ее за ухо и прикасаясь к щеке. Неприятно. — Не бойся, — произносит он достаточно громко, чтобы Шинобу подняла на него взор. — Я не боюсь, Томиока-сан, — отвечает она, когда мужчина, мягко взяв ее за кисть и оголяя застенчиво прикрытые широкими рукавами запястья, целует бледную кожу, — Я справедливо опасаюсь. Его молчание становится уже несколько привычным, прекращая быть неистово раздражающим. Она чувствует, как чужая рука касается ее пояса, ослабляя туго затянутый и скромно прикрывающий девичье тело белый халат. Обнаженные ключицы после горячей ванны неприятно обдало вечерней прохладой. Шинобу не удержалась и попыталась нервно сглотнуть вязкую слюну, отчего пересохший язык во рту болезненно защекотало. Неприятно. Мужчина пододвигается ближе, склонившись над нею и проведя ладонью по изгибу ее тела, затем заводя руку за тонкую спину и спускаясь к ягодицам. Девушка выдыхает с почти усмешкой, прочувствовав странную, лишенную трепета ласку. Наверняка ищет нож или что-то опасное. Справедливо. — Ищете, чем бы я могла Вас зарезать, Томиока-сан, или Вы просто неумелый любовник? — не удерживается она от колкости, хотя голос слегка дрожит, а взгляд застенчиво прячется в простынях. Мужчина по обыкновению не проявляет дар красноречия, и ее слова одиноко и зябко вязнут в нависшей тишине. Томиока прикоснулся губами к тонкой, лебединой шее, и девушка вздрогнула так, будто к коже приложили раскаленное железо. Его губы были теплыми. И эта мысль никак не вязалась с его образом, девушка чувствовала сухое и щекотливое тепло и понимала, что от этого противоречия ей становится почему-то вдвойне противно. Обветренные, колючие губы сменились чем-то влажным и горячим, и Шинобу прикрыла глаза, осознавая, что его кончик языка беззастенчиво скользнул по прогорклой от обильного втирания цветочного мыла коже. Неприятно. Мужчина ослабил халат чуть сильнее, проскальзывая рукой к женской груди и несильно сжимая ее, огладив выперший из-под хлопковой ткани сосок большим пальцем. Томиока подваливает девушку на ложе. Шинобу не сопротивляется, тяжелее дышит, когда ощущает вес мужского тела, смотрит на потолок, нервно подкусывая губы. — Ты напряжена, — произносит хрипло мужчина, отстранившись от нее и заглянув в фиалковые глаза. Девушка выдохнула. — Это потому что я ненавижу Вас, Томиока-сан, — проговаривает она тихо, безучастно улыбнувшись и не переводя взгляд на него. Томиока молча повел желваками, а затем хмыкнул, угрожающе нависнув над нею. — Как ты собираешься провести брачную ночь со мной? — вопрошает он спокойно, с привычным хладнокровием принимая тот факт, что девушка не сможет поддаться ласкам из собственного пренебрежения, — Соитие обязательно. Шинобу пожимает плечами, и свисающие кончики его темных волос колюче скользнули по молочной коже. — Молча, я полагаю. Томиока слегка раздраженно выдыхает, навалившись на девушку и заглядывая ей в глаза. — Я твой муж отныне. Это рано или поздно произойдет, — его губы слегка притрагиваются к коже ее щеки, оставляя едва уловимый влажный след, — Расслабься. Я постараюсь не причинить тебе боль. Кончик языка вновь скользнул по шее, горячее дыхание обдало жаром покрасневшие уши. Разве это не должно быть приятно? — Хорошо, — вяло произносит она, прикрыв глаза и стараясь абстрагироваться от ощущений. Но почему-то сконцентрироваться получалось только на них. Было щекотно. И влажно. От прикосновений было зябко или же это были мурашки? Он ни разу не поцеловал ее в губы — и, возможно, за это она ему благодарна. Шинобу пыталась выцепить для себя ту тонкую нить удовольствия, которая бы привела к тому самому запретному вожделению, но вместо этого лишь спотыкались о свои собственные тяжелые мысли и негативные чувства. Ей неприятно. Она ненавидит этого человека, она не хотела быть его женой. Ей не нравятся его ласки. Они ей ненавистны, омерзительны и противны. — Томиока-сан… — раздается в тишине хрипло. От нервов и напряженных челюстей голос звучал совсем по-другому. Мужская рука легким движением развязала пояс, заставляя хлопковую ткань ослабнуть и обнажить полоску кожи, тянущуюся от ключиц до бедер. Шинобу резко дернулась, запахнувшись. Она не хочет этого. — Что? — вопрошает мужчина, недовольно сверкнув глазами. — Давайте не сегодня. Шинобу пытается оттолкнуть от себя тяжелое тело, упершись о него ладошкой, однако Томиока не сдвинулся ни на миллиметр, внимательно наблюдая за тем, как девушка попыталась прикрыться и вновь завязать пояс. — Соитие обязательно, — строже повторяет он, перехватив запястье девушки, — Это традиция нашей страны. — Тогда смею сказать, что традиции страны Дождей пошлы до ужаса, — она нервно улыбнулась, попытавшись вылезти из-под нависшего мужского тела, — Может быть, Вы и правы в том, что когда-нибудь это произойдет, но спешу Вас огорчить. Не сегодня. Томиока свел к переносице брови и дернул щекой. Удручающе холодный взгляд сменило нескрываемое недовольство. — Традиции нашей страны теперь находятся выше ваших, — он потянул ее за кисть, вновь затягивая под себя, — И по традициям нашей страны…жена подчиняется мужу. — Свадебная церемония была осуществлена в нашей стране, в нашем храме, с участием наших обрядов, — оскалилась та, злобно взглянув в синие глаза, — И в нашей стране неуважение жены — несмываемый позор для мужа. Девушка несколько раз безуспешно попыталась выкарабкаться, неловко брыкнувшись и сморщив вздернутый носик. Тяжелое дыхание Томиоки смешалось с ее, сбивчивым и возмущенным. — Отпустите, Томиока-сан, — впервые ее голос звучал с нескрываемой агрессией. Мужчина едва приподнял брови, увидев оскал девушки. — Я не хочу причинять тебе боль. Успокойся, — император придавил тонкие, хрупкие запястья к постели, — Веди себя достойно. Девушка вспыхнула и негодующе засопела, лягнув его коленом по животу. — Лучше с этим достоинством…горите в аду, — жарко шепчет она, вновь попытавшись вырваться. Томиока раздраженно рыкнул, но следом тут же замер, почувствовав, как что-то обжигающе холодное стремительно расползается по всему телу. Распахнув глаза, он сдавленно промычал, падая низ: волей внезапности все тело онемело и прекратило слушаться. Шинобу презрительно поджала губы, подставив ноги к чужому туловищу и сильно оттолкнув его, заставляя мужчину рухнуть набок. Он недоуменно и злобно посмотрел на девушку, что стремительно села, тяжело и судорожно задышав. — Я не буду спать с Вами сегодня, — проговорила она и наконец с облегчением усмехнулась, — Простите, Томиока-сан… При всем желании — у Вас ничего не получится. Она обернулась взглянуть на мужчину и тут же встала с постели. — Не смотрите так на меня, — произносит она строго, опустив уголки губ, — Вы определенно понимали, кого берете в жены. Она толкнула его в грудь, и тот тяжело перевернулся на спину, не спуская с нее строгий и раздраженный взор пронзительно-синих глаз. О, он был зол — и Шинобу явственно чувствовала это. — К утру Вы снова сможете двигаться, Томиока-сан, — девушка ступила босой ногой на неожиданно холодный пол — дерево неприятно студило ступни, — А до тех пор можете поспать. В ответ ей раздалось привычное, однако более вязкое и тяжелое, чем обычно, молчание. Кадык мужчины двинулся вверх-вниз, а желваки заиграли от того, как он пытался напрячь челюсти. Девушка вышла на середину комнаты, обернувшись и поджав губы. «Простите, простите меня, мама, отец… Я должна была, но не смогла… Должна была», — Шинобу глубоко вздохнула и выдохнула, а после закусила нижнюю губу, проворно двинувшись к выходу. «Мама, просто я так…ненавижу этого человека», — в горле неприятно засаднило, но девушка тут же смахнула с себя наваждение вместе с захлопнувшейся дверью. Неловко, стесненно прислонившись к деревянной поверхности спиной, она заметила искажающуюся от пламени тень в конце коридора, и тут же, превозмогая горькое, скребущее ощущение внутри, на носочках двинулась в сторону своей комнаты. Сейчас, когда она больше не чувствует чужих прикосновений и не видит перед собою обжигающе холодный взгляд, Шинобу наконец осознает всю абсурдность своих действий и возможные последствия. Забежав в свою комнату, она запахнула дверь и тут же села на корточки, обхватив голени и быстро задышав. Девушка впутала пальцы во все еще влажные волосы. Незрело, неправильно, абсурдно, глупо. Боже, как же глупо... У нее была одна задача — она и с ней не справилась. — Зачем?.. — пронеслось одиноко в пустоту неосвещенной комнаты, и Шинобу судорожно вздохнула, сиротливо уткнувшись лицом в коленки. Что же теперь с ними будет?