Невидимые для всех

Воздух в просторной светлой палате был пропитан ароматом цитрусов. Широкая кровать у окна, небольшой диван и кресло напротив, плазменный телевизор на стене, миниатюрный холодильник в углу, свежие цветы на тумбе — высший класс чувствовался даже в мелочах. Устроившись на стуле возле кровати мужа, Ольга чистила второй по счету апельсин. Прокручивая его в руках, она ловко отделяла кожуру от мякоти и изредка уворачивалась от сока, брызгавшего из-под толстой шкурки. Час назад, на рынке, крупные и яркие апельсины выглядели многообещающе, а на деле оказались невкусными — водянистыми и кисло-горькими. Но Саше почему-то нравились, и Ольга, погрузившись в молчание, занимала руки чисткой фруктов вот уже двадцать минут. Протянув мужу дольку, Ольга отрешенным взглядом окинула его больничную пижаму. Сан Саныч с благодарностью принял апельсин и, удобнее устроившись на кровати, продолжил говорить — кажется, что-то про фильмы и Министерство образования. Как это было связано между собой, Ольга не знала: слова мужа она воспринимала с трудом. Пыталась, но не могла. А он этого будто не замечал, эмоционально жестикулируя руками и продолжая свой рассказ. Сама Ольга в этот момент вспоминала события двухдневной давности. Как они с Катей, пропустив три красных светофора, примчались домой. Как нашли Сашу на полу, около дивана — схватившись одной рукой за журнальный столик, вторую он держал на груди и тяжело дышал. Как он с трудом улыбнулся, слабым взглядом окинув прибывших жену и дочь. На столике стояла раскрытая аптечка, до которой он, видимо, безуспешно пытался дотянуться: сил подняться у него не было. Скорая, вызванная ими еще по пути, приехала лишь через пять минут. И пока Катя открывала дверь, Ольга сидела рядом с Сашей и, держа его голову на коленях, плакала. Слезы тогда сами хлынули из глаз, и контролировать их она была уже не в состоянии. Конечно, Ольга за него испугалась: слишком знаком ей был этот страх не успеть и потерять навсегда дорогого ей человека. Почти не моргая, Ольга даже не заметила, как съела три дольки кислого апельсина. Что она чувствовала, когда плакала, держа его голову на своих коленях? Что ею руководило в тот момент: любовь, жалость, привычка? Или, может быть, все вместе? Чувства эти настолько смешались воедино, что отличить их друг от друга не представлялось теперь возможным. Но одно Ольга знала точно — страх за Сашу полностью вытеснял обиду на него. Это происходило само собой, как бы против ее воли… Точно так же, как до этого она, совершенно безвольно и неосознанно, буквально таяла рядом с Иваном, теряла в его присутствии всякую бдительность и позволяла его дыханию согревать свои холодные руки. В сознании вспыхнул образ: их сплетенные пальцы, тогда, на столе, когда он осторожно коснулся ее руки, а она так же осторожно ответила. Что это было? Не признание ли самой себе? Но даже если так — что делать с этим признанием, Ольга пока не понимала. Быть может, ситуация с Сашей — это знак свыше? Гнев небес? Предостережение, которое изо всех сил пытается докричаться до нее: «Ольга, куда ты лезешь?! Остановись, пока не сделала хуже! Не смей разрушать ту хрупкую семейную гармонию, которую вам удалось построить еще вместе с Юрой! В конце концов, у тебя есть муж!». Неожиданно раздавшийся стук в дверь заставил ее вернуться в реальность, а Сашу — прервать рассказ. Берковичи машинально повернулись в сторону входа. Стук повторился, а затем, не дожидаясь приглашения, в дверь заглянул и сам гость. Он окинул палату изучающим взглядом и, заметив на Ольгу с Александром, уверенно зашел внутрь. — Ну, привет, родственники. Ольга выпрямилась на стуле и, отложив апельсин, доброжелательно улыбнулась: — Иван Степанович, какими судьбами? В бахилах и белом халате, накинутом поверх бежевых брюк и жилетки, он выглядел смешно и даже несколько нелепо. Подходя к кровати, Иван объяснил: — Да вот, Валюха вещи ваши сказала привезти. Ну, и недомогающего нашего решил навестить заодно. Здорово, Саныч, — он протянул Александру руку для приветственного пожатия. — Здорово, старик. Сделав шаг назад, Иван кивнул в сторону Ольги: — Ну, как оно лежится под присмотром Ольги Николаевны? Плешь не выедает, не? — на губах его появилась фирменная улыбка, предвещающая скорый смех. — А то смотри, она за две недели наверняка у Валюхи пару дельных уроков взяла. — Да нет, что ты, все хорошо, — с плохо скрываемым смущением ответил Беркович. — А, ну раз, хорошо… — Иван обернулся и, заметив у стены диван, направился к нему. — Слушайте, вот шо значит, эти ваши элитные больницы, ешкин дрых. Не пройти прямо! Причепились ко мне на входе: а вы к кому, а вы куда, а где халат, а где бахилы?! Еле к вам вообще пробрался! Вытирая салфеткой оранжевый сок с пальцев, Ольга сложила брови домиком и покосилась в сторону свата: — Ну, право слово, Иван Степанович, что вы как маленький? К вам просто проявили внимание и обходительность, как к любому посетителю медучреждения. — Ага, — Иван громко усмехнулся. — Без вниманья не оставят: удалят, зашьют и вправят. И отправишься домой, пусть беззубый, но живой! Следующие пятнадцать минут они провели за непринужденной беседой. Иван, как всегда, отвечал за повышение градуса настроения: щедро сыпал шутками, не преминул подколоть Сан Саныча, рассказал несколько баек о новых достижениях Валентины в хозяйственно-огородных делах. Ольга невольно улыбалась, а время от времени даже отвечала ему бодрым смехом. Но зачастую смех этот был почти машинальным. Она сидела неподвижно, закинув ногу на ногу, и неотрывно смотрела на свата, устроившегося на краю дивана. Подавшись вперед и уперев локти в колени, он крутил в руках светлое хлопковое кепи. Иван продолжал беззаботно шутить, но то и дело бросал взгляд на Ольгу. Иногда их глаза встречались, и в такие моменты слабая улыбка Ольги была адресована только ему. Но чаще взгляд ее блуждал чуть ниже: на секунду замерев на легкой щетине, спускался на воротник рубашки в светло-зеленую клетку, скользил по галстуку — на два тона темнее, а затем опускался на занятые кепкой руки. Правая все время совершала неосознанное движение вверх, будто пытаясь скинуть ненавистный Ивану халат, но вовремя останавливалась и вновь опускалась на колени. Раз за разом Ольге хотелось перехватить его руку, прижать к себе. И, несмотря на усердные старания Ивана сделать вид, что он сосредоточен на происходящем, Ольга понимала, что он тоже с трудом удерживает себя на месте. — Оль, ты вообще с нами? Слова мужа, произнесенные со слабой усмешкой, вдруг стряхнули с Ольги оцепенение: — А, да? — она обернулась к Саше. — Иван Степанович уже уходит, — пояснил тот. Ольга поспешно кивнула и отвернулась, пытаясь скрыть растерянность. Но тут же очень кстати вспомнила об основной цели визита Ивана в больницу: — Иван Степанович, а вещи-то где? — Какие? — сват оглянулся с озадаченным видом. — А, ваши вещи? Ха, это я, видно, так к вам с Санычем торопился, шо в машине их оставил. Но ничего, сейчас прогуляюсь, — Иван поднялся с дивана и, подойдя к кровати, покосился в сторону Ольги. — Кстати, не хотите составить компанию? Ну, шоб я уже сюда второй раз не поднимался. А то дамочка на входе опять меня с этими вопросами загрызет. Не дожидаясь ее согласия, Иван попрощался с Сашей и направился к двери. Уверенная походка его говорила сама за себя: что Ольга пойдет за ним, он не сомневался. Ольга закусила губу. Ее разрывали противоречивые чувства: она хотела хоть немного побыть с ним наедине, и в то же время ужасно боялась предстоящего разговора, которого им теперь было не избежать. Но все же она поднялась со стула и молча последовала за Иваном. Два коридора и лестницу они преодолели в полной тишине и даже ни разу не поравнялись друг с другом. Лишь на первом этаже, когда до выхода оставался один поворот, Иван неожиданно свернул налево. Ольга замерла в растерянности: — Иван Степанович, вы куда? Нам прямо! — он молчал, уверенно продолжая идти по коридору. — Иван Степанович?.. Слова ее остались без ответа: кажется, Иван прекрасно знал, куда шел, и даже не собирался останавливаться. Поправив сползающий с плеч халат, Ольга торопливо засеменила следом. Впереди показалась стеклянная дверь и характерная табличка. Догадка Ольги подтвердилась — сват шел в курилку. И откуда он только узнал, где она находится? Или курильщика всегда и везде тянет к ней интуитивно, как преступника к месту преступления? Иван остановился, открывая тяжелую дверь и пропуская сватью вперед. В курилке было пусто, лишь стойкий запах сигаретного дыма и заваленные окурками пепельницы говорили о недавнем присутствии здесь людей. Ольга встала у стены и, нервно теребя на шее бусы из мелкого лазурита, развернулась к Ивану лицом. Мгновенно преодолев расстояние до Ольги, Иван раздраженно скинул с себя халат и отбросил на лавку. Прислонившись спиной к стене, он принялся выуживать из кармана брюк зажигалку и пачку сигарет. Затянулся, выпустил резкую струю дыма и наконец посмотрел на сватью. — Ну как ты? — несмотря на рваные движения, в голосе его слышалась мягкость. — В смысле? Поднося сигарету ко рту, Иван кивнул куда-то в сторону палаты и покачал головой, как бы показывая, что вопрос его касается не только ситуации с Сашей. Еще несколько глубоких затяжек он сделал в полном молчании. Дождавшись, пока рука его начнет опускаться, Ольга осторожно перехватила ее, забирая сигарету. Иван не изменился в лице, спокойно наблюдая за действиями сватьи. После первой же затяжки Ольга закашлялась. Столько лет без курения. — Могло быть и хуже, — она кротко улыбнулась, еще раз глубоко вдохнула ядовитый дым и отдала Ивану сигарету. Теперь уже она облокотилась на стену, заложив руки за спину. А Иван, стоя к ней вполоборота, продолжал нервно курить. — А если честно? Ольга без лишних слов понимала, что он имел ввиду. Протяжно вздохнув, она закрыла глаза. Поправила челку, достающую ей практически до глаз, кончиками пальцев почесала лоб, как бы давая себе время подумать, и наконец подняла на Ивана решительный, но болезненный взгляд. — Чего ты от меня хочешь? Да, я уехала тогда: я должна была уехать… Я просто за него испугалась, понимаешь? — Испугаться можно и по привычке. Но это не доказывает любви, — делая очередную затяжку, Иван помотал головой. Голос его прозвучал твердо и уверено — таким он обычно утверждает: «Это не важно, главное, шо я не пьяный».* Ольга отстранилась от стены. — Пожалуйста, — поправив Ивану галстук, она приложила руку к его груди. — Прошу тебя, не делай мне больно, не доказывай ничего… Иван сделал шаг в сторону, нервным движением затушил сигарету, и снова прислонился к стене плечом. Остановив взгляд на Ольге, он уверенно взял ее за руку: знал, что ему можно, что она не станет протестовать. На языке у него вертелся один-единственный вопрос, озвучивать который он пока не спешил. Иван сжимал ее тонкие пальцы и ловил себя на мысли, что готов любоваться Ольгой бесконечно — такой родной, такой любимой. На ней было три слоя одежды: темно-синее платье прямого кроя, шелковый шарф с легким цветочным рисунком, небрежно накинутый на шею, и больничный халат, — и все равно она казалась ему невероятно беззащитной. Серьги с медовым отливом легонько покачивались в такт ее движениям, волосы были убраны в высокую прическу. Одна прядь трогательно выбивалась сзади. Поглощенный созерцанием любимых черт Иван осознавал только одно: как же она была прекрасна. Будько горько вздохнул, прищурил глаза и наконец спросил: — Ты его любишь? Доказывать Ивану, что вообще-то Беркович — ее законный муж, было сейчас бесполезно, а оскорбляться на подобный вопрос — давно уже поздно. Знал бы он, сколько раз Ольга задавала его себе сама за эти две недели, и как бы она хотела найти хоть какой-то ответ. Ее глубокий вздох на мгновение прервал тишину. Как будто оставленные всем миром, они стояли в маленькой прокуренной комнате, прислонившись боком к грязной стене и пристально глядя друг другу в глаза, а рука ее покоилась меж его широких ладоней. Иван и сам не знал, зачем ему так нужен ее ответ, что он с ним будет делать дальше, почему так упорствует сейчас. Но тем не менее ждал. — Даже если я скажу «нет», ты думаешь… это… — неуверенным голосом начала Ольга, но, оборвав себя на полуфразе, прикрыла глаза и замотала головой, не в силах продолжать. — У нас с ним семья. Иван скептически усмехнулся, а следующий вопрос задал уже более решительно: — Оль, если бы не этот его сердечный приступ, сколько еще недель ты собиралась прожить у нас? Три? Четыре? Ольга высвободила руку. Он будто по глазам читал ее мысли и вытаскивал их наружу — озвучивал в виде вопроса и ждал ответа, которого не существовало. Ее взгляд судорожно метался, то хватаясь за черты лица — прямой нос, темные глаза, широкий лоб, тронутый несколькими глубокими морщинами, — то, опускаясь ниже, бесцельно останавливался на галстуке. Иван чувствовал, что его хождение с козырей делает Ольге больно, но он наконец-то признался себе, что желал от нее одного — взаимности. Иван хотел убедиться, что его чувства — не ошибка, не выход за пределы дозволенного, а простая человеческая потребность, что он, в конце концов, не одинок в своих ощущениях. Его взгляд в этот момент был сосредоточен на ней одной и выражал скорбь всех ужиков мира. Ольга глубоко вздохнула: — Неужели недостаточно того, что ты сам все видишь и понимаешь? Или тебе обязательно надо, чтоб я сказала это вслух? — в голосе ее слышалась смесь отчаяния и мужественности. Иван посмотрел куда-то в сторону: слова ему были уже не нужны. Да, он был не одинок. Пусть он заставил Ольгу переживать сейчас, но убедился, что она чувствует то же самое. Волна нахлынувшей нежности от ее признания вдруг отдалась тупой болью в груди. К горлу подступил предательский комок. Иван горько хмыкнул. Он снова поднял взгляд на лицо сватьи: в глазах ее стояли слезы. Одним движением Иван притянул Ольгу к себе. Она молча прижалась к нему и сцепила руки на его спине, под жилетом. Крепко зажмурившись, Иван глухим голосом произнес ей на ухо: — Прости, я просто хочу, чтобы ты была рядом. Ольга замотала головой и только крепче к нему прижалась. — Я и так всегда буду рядом… Мы же одна семья. А большее… Ну пойми, мы не можем… Это ни к чему не приведет. У нас же… — Знаю, знаю, — Иван кивнул, прижимаясь лицом к ее виску, — семья, дети, внуки, — он замолчал на несколько секунд, а затем неожиданно тихим голосом добавил: — Ты только не гони меня. Ольга обхватила руками его голову и в нежном порыве прижала к себе; зарыла ладони в редеющих волосах и практически прошептала: — Вань, ты слишком много лет был ближе, чем все остальные, чтобы я тебя сейчас гнала. Чувствуя на своем плече его тяжелое дыхание, Ольга продолжала гладить Ивана по голове. В курилке воцарилась тягостная тишина, лишь из приоткрытого окна напротив иногда слышались далекие голоса рабочих. В таком положении они простояли несколько долгих минут. Затем Ольга подняла лицо и ласково провела по Ваниным щекам тыльной стороной ладони: — Нам пора. До машины шли тихим, напряженным шагом. Никто из них не проронил ни слова, но каждый чувствовал витающую в воздухе недосказанность. Уже у машины Иван отдал ей сумку с вещами, после чего они обменялись скромными «Пока». В тот момент, когда Ольга уже готова была развернуться, Иван неожиданно перехватил ее свободную руку. — Оля, — он привлек ее к себе за талию. Сумка с вещами полетела вниз. Она поймала его болезненный взгляд. Иван сжимал ее руку почти до боли, как будто пытался сдержать самого себя. Ему было крайне тяжело сейчас — Ольга чувствовала это буквально кожей. Она видела, как он мечется, как пытается перебороть свои чувства, а точнее их осознание. Ей невероятно хотелось помочь Ивану, облегчить эту тяжесть. Но в то же время Ольга осознавала, что бессильна. Ей было безумно мучительно отпускать его, но так было нужно: если у кого-то из них двоих и хватало мужества признать всю безнадежность ситуации, то у нее. — Пожалуйста… пожалуйста, миленький мой, родной, не мучь ты меня, не заставляй выбирать между невозможным, — обхватив его голову руками, шептала она сквозь слезы и параллельно покрывала мелкими поцелуями его щеки, нос, лоб. Губ она избегала сознательно. — Потом будет больней… Не мучь меня и себя не мучь… Ольга знала, что врет, прежде всего, самой себе. Больно было уже сейчас — до такой степени, что прикуси она себе губу до крови, со всей силы, ничего бы не почувствовала. Физическая боль просто бы растворилась в огромной душевной ране. Она медленно убрала руки с его лица, он также медленно выпустил ее из объятий. Их взгляды пересеклись на прощание. Весенний ветер раздувал светлый шарф на ее шее, будто подгоняя к расставанию. Но стоило Ольге развернуться, как Иван наклонился над ее ухом с фразой: — И запомни: мне больше нравится, когда ты настоящая. Чего ему стоило сказать это самым обыденным голосом, Ольга не знала. Но его интонация — спокойная и практически смирившаяся — только оттенила всю безысходность их положения. Она ушла, даже не оборачиваясь. Иван остался стоять у машины, облокотившись правой рукой на раскрытую дверцу. На автомате потянулся к пачке сигарет и до самой двери провожал взглядом ее уверенную и статную походку, в которой, наверное, только он один на свете мог различить боль и надломленность. Иван никогда не узнает, что от его слов Ольга сначала искренне улыбнулась, а затем уходила, глотая в этой улыбке слезы. Слишком сложно стало все в последнее время, слишком запутано. Обстоятельства давили, а сложившаяся картина угнетала своей несправедливостью: так много мыслей и желаний и так мало возможностей.