Insomnia

Сообщение от Тилля, 21:59: «Мы окно в комнате разбили». В который раз взглянул на часы — ровно восемь утра. Искренне надеясь, что мои товарищи уже проснулись, я, бодрый и полный сил, бежал в общежитие, рассчитывая еще застать их там и оставить свои вещи перед началом пар. Я снова достал свой телефон из кармана, чтобы дочитать переписку. Сообщение от Шнайдера, 22:54: «Пауль, без тебя так скуууууучно». Хорошо хоть, что по клавишам попадают. Значит, все не так плохо было. Скорее всего, дальше меня ждут угрозы. Сообщение от Тилля, 2:44: «Если ты сейчас не придешь, я насру на твою кровать». А вот, собственно, и они. Ясно. Я кинул телефон обратно в карман в надежде, что после того, как Линдеманн написал мне это, он наконец лег спать и перестал засорять память моего мобильного своими тупыми сообщениями. Не спеша я — не в первый раз и явно не в последний — приближался к серому, обшарпанному, ничем непримечательному многоэтажному зданию — выделялось оно только своими балконами, пестрящими колышащимся на прохладном ветру бельем. Через неделю или две, когда обрушатся дожди, оно не будет красоваться даже этим. Вход был уже совсем близко; я шёл на автомате — и чуть не споткнулся об развалившиеся ступеньки, гадая, когда, а самое главное, как это успело произойти. Долго не думая, я коснулся холодной и заляпанной чем-то ручки — дверь загудела, впуская меня. Каким бы загаженным ни было это место, каждый раз, когда я оказывался здесь, приятное чувство спокойствия теплой волной разливалось по моей груди, и я сам говорил себе: я дома. Общага! Сколько всего скрывается за этим незамысловатом словом! Каждый произносит его по-разному: кто-то с презрением и даже брезгливостью, а кто-то с таким же благоговением, как и я. Сколько воспоминаний связано с этим местом, сколько молодых студентов, наконец вылетев из родительского гнезда, в этих стенах познакомились с такими вещами, как алкоголь и сигареты. — А как его правильно заворачивать? — недоумевающе интересуюсь я, но при этом стараюсь казаться не слишком не искушенным в этом деле человеком. Парень, сидящий напротив меня, недовольно хмурится. Сейчас ударить в грязь лицом нельзя, и нужно показать себя только с лучшей стороны, но мне все равно дико неловко от осознания того, что я и одной сигареты-то никогда не курил. Наверное, это, наоборот, должно быть поводом для гордости, но сейчас, будучи первокурсником, я хочу отделаться от клейма золотого медалиста гимназии. Я держу в руках первый в своей жизни косяк. Ощущение чего-то нового и неизведанного заставляет мое сердце биться чаще с каждой секундой. Я слышу, как по коридору, громко шаркая, ходят дежурные в поисках нарушителей, но мы ведем себя тихо и осторожно. Всё это ещё больше будоражит меня: мы ходим по краю лезвия ножа. Опасность только побуждает меня к тому, чтобы наконец затянуться. — Не клади так много, толку не будет, — говорит Тилль с видом всезнающего человека. — Ты с табаком смешал? Тилль тянется за одной из сигарет и начинает потрошить ее, извлекая оттуда немного табака и протягивая мне. Я незамедлительно киваю и начинаю беспрекословно следовать инструкциям человека, с которым познакомился только вчера на заселении. Тилль немного вселяет в меня страх: этот парень гораздо выше и физически крепче меня, а на его спокойном и невозмутимом лице за эти два дня не промелькнуло ни одной живой посторонней эмоции. Он кажется мне немногословным, хмурым и нелюдимым, но это лишь первое впечатление. Именно с такими мыслями и воспоминаниями я, миновав консьержку, быстренько направился по длинному коридору в свою секцию. Сколько все-таки безумия и отчаяния таится в этом маленьком, но таком дорогом моему сердцу слове. Общежитие, как обычно, встретило меня родным шумом: с общей кухни доносились разговоры об учёбе и планах на выходные, сопровождающиеся весёлым смехом, звон посуды вперемешку с шумом воды, в воздухе ощущался еле уловимый запах любимой еды студентов — макарон с сыром. А вот и по коридору пронеслась девушка с моего потока, с полотенцем на голове. Я невольно улыбнулся. Всего этого чертовски не хватает, когда я здесь не ночую. — Ну и что это такое? — спросил я, открывая дверь в нашу комнату и отчаянно пытаясь найти хоть кого-то живого в комнате. — Тилль? Олли? Есть кто живой? Наше скромное жилище было залито теплым солнечным светом, несмотря на который по ногам мне сразу же вдарил сквозняк. В комнате витал неприятный запах перегара вперемешку с резкими, въедливыми, как формалин, женскими духами. И я знаю только одного человека, который ими пользовался — та самая девушка с полотенцем на голове, которую я встретил в коридоре. Анна. Этот аромат было трудно не узнать. Формалин и то приятнее. Я пару раз поморгал, внимательно вглядываясь в источник неприятных ощущений напротив: одно из окон действительно было разбито, в паутине крупных и не очень трещин — и как-то совсем глупо и наспех залеплено скотчем. Скотчем! Проклятье. Я уже пожалел, что остался ночевать у своей девушки и оставил этих идиотов здесь. Во-первых, судя по всему, я пропустил какое-то безудержное веселье. Ну, а во-вторых, последствия этого веселья мне теперь придется разгребать вместе с друзьями, их учинившими. На полу были разбросаны многочисленные коробки из-под пиццы, а в некоторых я даже заметил пару недоеденных кусков, аккуратно прикрытых чьими-то носками; несколько пустых бутылок из-под пива, окурки сигарет и карточки с настольной игрой, в которую, судя по всему, играть так и не закончили. Ну или закончили пару часов назад и просто не стали утруждать себя тем, чтобы убирать всё это. Впрочем, зрелище это было довольно обычным и вовсе мне не чуждым, но после месячной разлуки с товарищами, учебой и этим священным местом, я немного отвык от созерцания этой картины. — Пауль, ну что ты разбухтелся, в самом деле, — сонная физиономия Тилля показалась из-под одеяла. — Это я ещё прибрался. — Занятия через час начинаются, — сказал я, снова мельком взглянув на часы. — Может, будете вставать? — Ой, откуда ты такой умный взялся, — теперь со второго этажа кровати начал возмущаться и Шнайдер. — Сам-то два дня где-то проебывался. — Да, кстати, — поддержал его Тилль, все-таки нехотя стягивая с себя одеяло. — У Лисы ночевал? — Да я б туда на совсем переехал. Там и секс, и ужин готовый, и убрано всегда, — продолжал возмущаться я, но всё ещё стоял на пороге. Конечно, это не так. Я бы не хотел съезжать отсюда. — Ну извини, с сексом помочь не можем, — расхохотался Тилль и затем добавил: — Чего ж не свалишь тогда? — А куда я без вас и наших охуительных приключений? — честно ответил я и бросил свою сумку на пол, собираясь следующие полчаса посвятить скоростной уборке нашей комнаты, чтобы сделать ее хоть немного чище. — Этажом ниже такие первокурсницы заселились… — мечтательно протянул Кристоф. Я закатил глаза. Есть вещи, которые не меняются. Здравствуй, третий курс.

***

Мы с парнями уже стояли перед аудиторией в ожидании старосты, которая пошла за ключом. Перед моим носом вдруг пронеслась шумная толпа перваков, которые, судя по всему, искали аудиторию. Я невольно улыбнулся, вспоминая о том, что еще пару лет назад мы выглядели так же нелепо: накрахмаленные и идеально выглаженные белые халаты, смешные «поварские» шапочки, которые делали наш вид ещё тупее и, пожалуй, главная черта, выдающая первокурсника — взгляд. Такой взгляд, полный жажды знаний, предвкушения, наивности и невинности может быть только у него. Но огонь в глазах гаснет быстро и неумолимо в тот момент, когда тот встречается с суровой реальностью учёбы и профессии в целом. Медицина — это не про то, что ты весь такой охуенный сидишь в беленьком халатике и каждый день получаешь от своих пациентов коньячок и конфеты, а потом в шесть вечера идёшь домой и деградируешь у телека. Нет. Медицина — это кровь, говно, гной, смерть и вечные вопросы вроде «Нахуя я в это ввязался?». Но, даже не смотря на эти факторы, она вызывает привыкание. А у людей с призванием — любовь. Часто на всю жизнь. Ты просто привыкаешь, нет — растворяешься в ней. И для тебя уже не проблема и не испытание освоить шестьдесят страниц текста на латыни за ночь и поспать в сумме восемь часов за неделю. Тем временем толпа первокурсников остановилась и зависла у стенда с расписанием предметов и номерами аудиторий. Я знаю, что они сейчас ощущают — бесконечное счастье по поводу того, что они наконец примкнули к этой касте избранных — магов в белых халатах. Хотя у каждого здесь находящегося, несомненно, были свои причины поступления в это заведение: кого-то заставили родители, кто-то просто не гуманитарий, но и не технарь, кто-то всю жизнь мечтал работать в том самом чистеньком белом халатике и тихонечко гордится своей профессией. Но были и люди, которых сюда привели не тщеславие и жажда наживы, а то самое пресловутое призвание, о котором все так говорят. Жаль, что многие из нас вообще не знают о том, что это вообще на хуй такое. — Вы вообще в курсе, кто будет вести у нас патологическую физиологию? — ни с того ни с сего спросил Шнайдер. Я всё еще провожал взглядом смешных первокурсников, параллельно доставая смятый халат из рюкзака. Да-да, такова суровая реальность. Это вы сейчас так свои халаты наглаживаете, ребята, а потом придёте к выводу о том, что гладь его, не гладь — один хуй, как из жопы мятый. — Круспе! — заорал друг мне в ухо. Я всё ещё с подозрением смотрел на него. Все вокруг в изумлении открыли рты, и тут я вообще перестал что-либо понимать. За своей спиной я слышал только «Да ладно» и «Ребят, нам пизда». Я закатил глаза. Сейчас опять начнутся страшилки о преподах на старших курсах. — Ну и кто он? — Надо же было спросить ради приличия. Ключ наконец был добыт, и мы начали потихоньку заползать в душную аудиторию, залитую сентябрьским солнцем. — Ты не знаешь? — продолжил Кристоф свою тираду, но я всё же не осмелился спросить, заранее зная о том, что этот парень любит раздувать из мухи слона. — Я надеялся, что никто из нас никогда с ним лично не встретится, — поддержал его Тилль. — Его зовут Рихард, — сказал Шнайдер, произнося его имя с какой-то особенной интонацией — чуть тише, будто боялся, что он его услышит и отпиздит. — В прошлом году с потока из-за него пятьдесят человек отчислили. Это почти треть, — добавила наша староста Мира, услышав наш разговор краем уха. — Боже, да за каждую сессию примерно столько же народу вылетает, зачем вы так нагнетаете, — сказал я отчужденно. Я уже начинал злиться на Шнайдера, для которого каждая сессия была концом света и обязательно сопровождалась фразами: «Боже, это нереально», «Я точно не сдам», «Ни хуя не знаю, меня точно отчислят» — и все в таком духе. Он постоянно нагнетал обстановку, и сессия была адом не только для него, но и для нас. Потому что к куче экзаменов и вечной зубрежке присоединялся ещё и Шнайдер со своим бесконечным необоснованным нытьем. А необоснованным оно было именно потому, что он всегда сдавал экзамены хорошо. Но, прежде чем сдать их, он выебывал сам себе мозг. Ну, и нам как его соседям по комнате тоже. Я все же посмотрел на своего друга, расположившегося на одном из стульев четвертого ряда. Круспе. Удивительно, но я ни разу о нём даже не слышал. — Тебе легко говорить, ты на красный диплом идёшь… — буркнул Шнайдер, когда я опустился на место рядом с ним. Началось в деревне утро. Всё понятно. Очередной маразматичный дед, который считает, что его предмет самый главный и самый важный на свете. И если я и должен не спать ночами и вливать в себя литры кофе, то только из-за любви к его дисциплине. Я глубоко вздохнул. До начала пары оставалось ещё полчаса, и я решил посетить ближайшую к университету кофейню, что было бы очень кстати после бессонной ночи. Я оставил свою сумку в аудитории и направился за стаканом ароматного американо и просто необходимой порцией солнца. Прогуливаясь в парке университета и наслаждаясь полным одиночеством, я пил свой крепкий кофе с корицей и готовился к очередному сюрпризу, который приготовил нам деканат. Ну почему нельзя внедрить в преподавательский состав как можно больше молодых специалистов? Медицина динамична, непостоянна, и развивается стремительно быстро. Я ни в коем случае не обесценивал труды профессоров, посвятивших всю свою жизнь науке, но нельзя было забывать о том, что в нашем деле нужен был свежий взгляд, новое видение, разные методики преподавания и, что немаловажно, новые технологии, с которыми, к сожалению, старшее поколение ладило не так хорошо. Если бы я только знал в тот момент, как сильно мои ожидания разобьются о реальность. В аудиторию я возвращался в приподнятом настроении. Необходимая моему организму порция кофеина давала о себе знать, и я готов был к покорению новых медицинских вершин. — Ну наконец-то, — Шнайдер немного подвинулся в сторону, пропуская меня на своё место. — Я уже думал, ты решил не идти. — Как я могу пропустить такое шоу, — ответил я, протягивая ему еще теплый стаканчик с кофе. — После ваших рассказов мне еще больше захотелось на это посмотреть. В аудитории становилось ещё более душно: сегодня должна была состояться первая лекция по патологии у целого потока, а это около ста тридцати человек, и все, как это ни странно, решили её посетить. Рассказы парней разожгли во мне азарт, и мне дико хотелось посмотреть на этого монстра, благодаря которому были отчислены полсотни человек. Я мысленно начал рисовать его визуальный портрет в своей голове: ему около шестидесяти лет, он носит старенький пиджак и странный синий галстук, который смешно контрастирует с его седой головой. А ещё он должен непременно носить очки и таскать с собой повсюду потрепанный жизнью кожаный портфель, который видел за свою жизнь больше, чем мы все здесь вместе взятые. Да, именно так он и должен выглядеть. Морально подготовив себя к встрече с этим «уникальным» кадром, я удобно устроился на стуле, закинул ногу на ногу и стал слушать рассказы Тилля о гормональных препаратах, в частности о гормонах гипофиза. — Я ведь правильно всё говорю? — спросил меня друг. — Я особо не вслушивался, — честно ответил я. Парень рядом со мной нахмурился. Да иди ты в жопу, я тут пытаюсь настроиться на учебный лад. — Пауль, не разочаровывай меня. Это же ты у нас эксперт по мозгам. Я уже хотел возразить, как вдруг шум в аудитории резко спал и все студенты вокруг меня начали оживленно шептаться — тяжелая дверь в аудиторию со скрипом открылась. Я спешно влил себя остатки еле теплого американо и небрежно поставил пустой стаканчик куда-то на пол. Хер с ним, потом выброшу. В следующую секунду я так охуел, что если бы не сидел, то непременно бы сел. Надолго. И попытался бы просто осознать этот странный факт. В лекторий зашёл не старый дед, не какой-то книжный монстр, а вполне прилично выглядящий темноволосый молодой мужчина. Он спешно подошёл к трибуне и оглядел аудиторию. — Добрый день, — произнес преподаватель, нехотя расстегивая своё черное пальто, — У вас всегда такая блистательная посещаемость? В аудитории воцарилась полная тишина. Ещё бы, такая посещаемость у нас только в начале года, расслабься, мужик. Через месяц на твои лекции будут ходить от силы двадцать человек со всего потока. И я точно не в их числе. Я нервно дернулся к Шнайдеру, шепотом спросив его о том самом Рихарде. Кристоф незамедлительно кивнул. «Такой молодой», — пронеслось в моей голове. — Отлично, — сказал преподаватель, накидывая на себя белый халат. — Итак, меня зовут Рихард Круспе, я буду преподавать у вас патологическую физиологию, и следующие два семестра мы проведем с вами в плодотворной работе, полной отработок, боли, слёз и разочарований. — А почему разочарований? — вдруг встрял Шнайдер, сидящий рядом со мной. Я готов был ударить себя по лбу. Ну, или его. Не привлекай ты, блять, внимание, сиди ты тихо. И так уже всех здесь присутствующих накошмарил своими рассказами. — А потому, что моя дисциплина идёт у вас, студентов, крайне тяжело, — ответ последовал незамедлительно. — Те, кто ни на что не способен, отсеются после зимнего зачета. Количество остальных везунчиков покажет экзамен летом. Я скрестил руки на груди, в упор уставившись на него. Что-то в его аккуратном и спокойном лице навевало на меня не самые приятные мысли. Наверное, это самодовольная ухмылка, с которой он смотрел на всех нас. — А почему везунчиков? — теперь к оживленной беседе подключился и Тилль. Я сидел между этими двумя идиотами и чувствовал себя еще большим идиотом. Хотя бы потому, что внимательный и изучающий взгляд человека за трибуной теперь был направлен конкретно на нашу троицу. — Потому что вам очень повезет, если вы поймете, что вы не на своем месте именно сейчас. А студент, который не может освоить клиническую дисциплину, точно находится не на своём месте. Ещё глупые вопросы? Мужчина говорил твёрдо и уверенно, всем видом показывая огромной аудитории, что на ближайший год мы все в полной и беспросветной заднице. Его железный тон посеял внутри меня очень странные ощущения. Молодой преподаватель, строгость и дисциплинированность? Разве эти слова могут находиться в одном предложении? Что ж, в любом случае на лекции по патологической физиологии придется ходить. Ну, хотя бы на парочку. — У вас есть еще вопросы? — злобно прошипел я, передразнивая препода. Голубые глаза человека в белом халате за трибуной на секунду задержались на мне в этот момент, но, впрочем, мне могло и показаться.